1

Справка для тех, кто там будет в первый раз. Вход на выставку с торца здания.
Левый край фотографии.)))

2

7 февраля мы решили познакомиться с творчеством Марианны Турьевой.
18 февраля ей исполнится 22 года. Считает, что Господь был так милостлив к ней,
что ещё в школе дал педагога по рисованию — настоящего творца.
Путь в будущее был предопределен.
3

Мы довольно долго ходили по фойе, смотрели по сторонам, любовались архитектурой,
витражами, светильниками, впитывали атмосферу зала,
так отличающуюся от шумных выставок в модных галереях Ташкента.
4

5

6

7

Марианна любит акварельную живопись, графику.
8

В прошлом году она закончила Художественное училище им. Бенькова.
Дипломной работой были иллюстрации к сказке Г.Х. Андерсена «Снежная королева»
9

10

11

12

Многие зрители обращали особое внимание на этот триптих.
13 Левая часть триптиха

14 Центральная часть

15 Правая часть триптиха

В книге отзывов очень много добрых слов и пожеланий для Марианны
и от посетителей выставки и от детишек, которым она помогает войти
в этот прекрасный мир искусства.
16

Прощальный кадр.
17

Будьте счастливы, Марианна Юрьевна!
Желаю Вам ещё много-много выставок и талантливых учеников!

1928 г.
г. Ташкент.
Федора Михайловича Керенского я знал еще в Казани (в 1866-1867 гг.), когда он был студентом Казанского университета (по историко-филологическому факультету) и приходил иногда в Духовную академию к своим родственникам, академистам из Пензенской духовной семинарии¹⁰, в которой и он получил среднее образование. К этим пензякам студент Керенский приходил в праздничные дни, когда в академии не было учебных занятий, и оставался в академии до вечера. Мои однокурсники-пензяки помещались в комнате № 1, а я в комнате № 2, и потому близких товарищеских отношений у меня с ними не было. Академисты-пензяки были вообще необщительны, особенно не сближались даже с товарищами по занимаемой ими комнате № 1, не принимали участия в развлечениях с товарищами и в город ходили одни — пензяки. А когда к ним приходил студент Керенский, то они уединялись в особой комнате, отведенной двум нашим однокурсникам, вдовым священником, и там проводил[и] время своего свидания, в продолжение которого другие академисты, не пензяки, к ним не входили.

Такая обособленность моих однокурсников-пензяков мало интересовала меня, и, хотя с В. Кургановым я сидел в столовой рядом, но никогда не расспрашивал его о студенте Керенском, с которым потом мне пришлось 20 лет служить в Ташкенте.

Продолжительное служебное общение мое с Ф. М. Керенским оставило в моей памяти неизгладимый (не скажу — приятный) след, и административная деятельность его в учебном Туркестанском округе не всегда оправдывала его как руководителя-педагога, как начальника. Но так как в истории русского народного и особенно инородческого образования долговременное заведование Керенским учебным делом не могло оставаться бесследным и не всегда может быть учтено. К чести этого руководителя учебным делом в Туркестане, то я и полагаю, что прилагаемые мною выписки из моего дневника будут не лишними для будущего историка материалом, характеризующим в то же время личность Керенского¹¹.

Подробных сведений прохождения Керенским учебной службы до назначения его в Ташкент на должность главного инспектора училищ я не знаю, кроме того, что он по окончании университетского курса был сначала учителем рус[ского] и лат[инского] языков в Первой Казанской гимназии во время директорства немца Крелленберга¹², строгого службиста. Это было в первые годы насаждения классицизма¹³ в русских гимназиях при Министре нар[одного] пр[освещения] графе Д. А. Толстом¹⁴. И Керенский проявил себя в Ташкенте как педагог-классик и как администратор-формалист, для которого устав классических гимназий и сборник распоряжений Мин[истерства] нар[одного] пр[освящения], изданный товар[ищем] министра А. И. Георгиевским, не подлежал критике.

В своей административной деятельности Керенский на первый план ставил согласование своих распоряжений с буквой этого закона, но при этом умел обходить гимназический устав, когда находил это соответствующим личному своему настроению. В случаях сомнительных он подсказывал начальникам учебных заведений, как обойти существующие министерские распоряжения, но так, чтобы этот канцелярский прием исходил не от начальника учебного заведения. Керенский верил в беспристрастный суд истории и всячески стремился к тому, чтобы в архиве управления учебными заведениями не оставалось письменных документов, компрометирующих его учебно-административную деятельность в Туркестанском крае.

Уверенный в своей служебной ответственности, он с самых первых дней своего управления ташкентскими учебными заведениями обнаруживает недовольство существующими в Ташкенте учебными порядками и педагогическим персоналом и сначала проявил свое недовольство в устранении от должности [директора] женской гимназии Миреля и преподавателя русского яз[ыка] и литературы в той же гимназии Фовицкого, а затем имел явное намерение устранить директора учительской семинарии Мирониева, а меня, как неклассика по образованию, перевести из Ташкентской (классической) гимназии в учит[ельскую] семинарию. Но возникшие в 1894 г. крупные неприятности у Керенского с инспектором мусульманских школ Наливкиным¹⁵ и директором семинарии Мирониевым, вызвавшие в том же году небывалую до тех пор ревизию учит[ельской] семинарии чрез попечителя Кавказского учебного округа, ослабили на некоторое время самовластие Керенского, какое он проявил при ген[ерал]-губернаторе бароне Вревском¹⁶.

 
С прибытием в Ташкент ген[ерал]-губернатора Духовского¹⁷ и его помощника ген[ерала] Иванова¹⁸ самовластие Керенского снова усилилось, так как ген[ерал] Духовской, занятый расследованием большого по значению вооруженного нападения ферганских туземцев на русский военный лагерь в Андижане (в мае 1898 года)¹⁹ и другими административными делами, передал учебные дела ген[ералу] Иванову, при котором Керенский восстановил свой авторитет, пошатнувшийся при бароне Вревском. При преемниках Иванова, особенно при Гродекове²⁰ и Самсонове²¹, Керенский уже не пользовался прежним авторитетом. Революция 1905 года раскрыла слабые его^IV стороны его управления учебными заведениями и его слабую защиту существующего учебного режима пред местным обществом²².

При ген[ерале] Гродекове обнаружились учебные недостатки в гимназиях, а при ген[ерале] Самсонове — в русско-туземных школах и в асхабадских²³ гимназиях, и Керенский был вынужден оставить службу.
Ко мне лично Керенский в продолжение всей своей службы в Ташкенте относился неискренно, иногда даже двусмысленно: когда я был нужен и полезен для него, незнакомым с мусульманством и с мусульманским школьным образованием, он был внимателен ко мне, а когда в моих специальных знаниях он не встречал надобности, тогда давал мне понять, что я, как неклассик по образованию, не на своем месте в классической гимназии и что в Ташкент я был назначен исключительно для инородческого образования.

Когда скончался в Казани директор учительской семинарии, Керенский сказал мне, что в Казани продолжают считать меня именно заместителем должности покойного Ильминского²⁴. Но я уже не стремился к возвращению в Казань, где со времени моего отъезда в Ташкент существенно изменились взгляды на образование крещеных инородцев и преемником Ильминского уже считался преподаватель учит[ельской] семинарии Бобровников²⁵, исправлявший директорскую должность во время предсмертной болезни Ильминского. После такого ответа моего Керенский не переставал стремиться к возвращению моему в Ташкентскую учительскую семинарию.

Перевод из гимназии в учительскую семинарию Керенский обставил очень искусно, воспользовавшись отсутствием ген[ерала] Духовского; но улучшения учебного дела в Ташкентской гимназии не достиг, как это видно из моих записей в дневнике, возникших в отдельных очерках о деятельности генералов Гродекова и Самсонова. Я не скрываю своих многочисленных огорчений, причиненных мне Керенским и объясняемых его самовластием и невоспитанностью. Университетское образование не изгладило в нем недостатков прежнего семинарского воспитания. Трудно мне вспоминать об этом. Но надо быть беспристрастным, я при нижеследующем изложении своих воспоминаний рассказываю о действительных фактах, чтобы читатель мог судить по этим фактам о продолжительной учебно-административной деятельности Керенского.

Выписки из моего дневника

Среда. 28 июня 1889 г. В этот день прибыл в Ташкент гл[авный] инспектор училищ Ф. М. Керенский со своей семьей, состоящей из жены его и пятерых детей (три дочери и два сына)²⁶. При детях находились гувернантка и няня. Приехали они из Самарканда в двух экипажах на почтовых лошадях, в сопровождении заведующего Самаркандским городским училищем Митропольского, окончившего курс в московском Лазаревском институте восточных языков²⁷. Причем в Самаркандском училище останавливалась семья Керенских на отдых после утомительного проезда по железной дороге от Красноводска в душное от жары время.

Получив от секретаря управления учеб[ными] заведениями Недерицва (в пятом часу по полудни) записку о приезде Керенских, я тотчас же отправился на казенную квартиру гл[авного] инспектора (на углу Московской улицы и Воронцовского проспекта, против Дома военного собрания и фотографии Назарова), поздравил прибывших с приездом и пожелал им скорейшего устройства в новом месте жительства и службы. В этом случае я руководствовался чувством служебного долга, как исполняющий обязанности гл[авного] инспектора и как русский туркестанец, приветствовавший на туркестанской окраине России нового русского культуртрегера с солидным учебным и служебным прошлым. Прежние, «старые туркестанцы», отличались искренним радушием при встречах со вновь приезжающими из России сослуживцами, а я надеялся встретить в лице Керенского казанца по образованию и учебной службе.

В лице самого Керенского я встретил мужественного, лет в 50, мужчину, не совсем великороссийского типа. Жена его имела нездоровый вид. Оба супруга были молчаливы, неприветливы и отнеслись ко мне с испытующим взглядом. Дети Керенского не отличались цветущим здоровьем и свойственной детям жизнерадостностью. Не встретив отклика на свое простодушие, я долго не задержал вновь приехавших россиян. О приезде гл[авного] инспектора я оповестил ташкентских сослуживцев.

29 июня, четверг. Утром в этот день я, мой помощник по гимназии (учитель Неудачин), директор женской гимназии Мирель, директор учит[ельской] семинарии Миро и инспектор нар[одных] училищ Смирнов представились Керенскому в управлении учеб[ными] заведениями (дом рядом с квартирой гл[авного] инспектора). Наше представление имело строго служебный характер: каждый представлявшийся сказал о занимаемой должности. Керенский подал каждому из нас руку и, не входя в подробные расспросы, распрощался с нами. Меня лично он просил заехать за ним завтра (пятница 30), чтобы вместе отправит[ь]ся на загородную дачу ген[ерал]-губернатора (три версты от центра городского) для представления генералу Ефимовичу²⁸ (самаркандскому губернатору, временно исполнявшему должность отсутствовавшего ген[ерал]-губернатора).

Когда мы вышли из управления уч[ебными] зав[едениями], то не скрывали своих личных впечатлений от холодного приема у Керенского, пот[ому] что чувствовали себя неудовлетворенными, ожидая большего внимания от нового начальника и руководителя учебного дела в Туркестане.

30 июня, пятница. В 10 ½ утра я заехал за Керенским на его квартиру, и мы отправились на загородную дачу ген[ерал]-губернатора. На приеме у ген[ерала] Ефимовича были и другие, кроме нас, представляющиеся военные и гражданские чиновники. В 11 часов генерал Ефимович вышел из своего кабинета к представляющимся и, обходя их ряд, здоровался с каждым, а затем, обратившись ко всем, приветливо сказал: «Я надеюсь, господа, встретить в вас и теперь такое же содействие в предстоящей мне служебной деятельности, каким я уже широко воспользовался в прошлый отъезд ген[ерал]-губернатор[а]».

После этого генерал Ефимович откланялся все[м] представлявшимся и пригласил к себе в кабинет двух военных генералов, которые недолго задержались у него. По выходу генералов из кабинета были приглашены в кабинет Керенский и я. Генерал Ефимович пригласил нас обоих садит[ь]ся. Я, как исполнявший должность гл[авного] инспектора училищ, представил генералу приказ о вступлении в должность прибывшего в Ташкент главного инспектора училищ д[ействительного] ст[атского] сов[етника] Керенского и о моем освобождении от служебных обязанностей по его должности.
Подписав представленный мною приказ, ген[ерал] Ефимович сказал мне: «Я уже в Самарканде говорил о Вас Его превосходительству (указывая на Керенского) с лучшей похвалой, а теперь имею случай еще раз повторить искреннюю благодарность за ваши труды по исполнению должности гл[авного] инспектора училищ». Я откланялся генералу и вышел из его кабинета в адъютантскую²⁹.

[…] 7 июля в пятницу (мусульман[ский] недельный праздник) я ездил с Керенским в туземный город к моему знакомому казию Мухаметдину-ходже. Почтенный, родовитый представитель туземного населения и их культа³⁰, казий оказал нам внимательный прием, и не роняя в то же время своего личного достоинства в глазах нового русского начальника по уч[ебному] ведомству. Предоставив нам обычный достархан³¹ (чай, местные лепешки и фрукты), казий со свойственным ему тактом поддерживал обычный (визитный) разговор с новым знакомым. Керенский заинтересовался обстановкой и приемом русских гостей у туземцев. При прощании с Мухаметдином-ходжой Керенский поблагодарил его за гостеприимство и пригласил его к себе. На обратном пути я провез Керенского по главному туземному базару, служащему на мусульманском Востоке центром не одной экономической, но и общественной жизни мусульман. А чтобы дать Керенскому возможность составить представление об общем виде туземного города, мы влезаем по лестнице на крышу базарной мечети, с высоты которой видится весь туземный Ташкент, как на шахматной доске.

[…] Вечером в понедельник (17 июля) я был у Керенского и спрашивал его, как он относится к моему редакторствованию «Туземной газеты»³² и к моим занятиям мусульманством и местной этнографией, причем я объяснил, что к продолжению этих занятий меня побуждает не денежный расчет (за редактирование «Туземной газеты» я получал 49 руб., из которых расходовал и на канцелярскую переписку по газете), а сознание важности этого дела для Туркестана при отсутствии в Ташкенте русских чиновников, пригодных для таких занятий. Выслушав меня, Керенский сказал, что он, с[о] своей стороны, сочувствует моим занятиям мусульманством и «Туземной газетой» и не только не будет мешать мне в этих занятиях, но, напротив, оказывать поддержку, какую может. Но было ли это высказано искренно?

[…] 23 август, среда. В этот день гл[авный] инспектор Керенский в первый раз посетил Ташкентскую мужскую (классическую) гимназию как официальный руководитель учебным делом в Туркестане. Он был на уроках общей истории и греч[еского] языка. […] При прощании со мной Керенский не высказал мне своего впечатления от посещения гимназии.

[…] 22 сентября, пятница. Я и жена моя были вечером у Керенских. Он и его жена были приветливы и расспрашивали нас о ташкентской общественной жизни. Об учебных делах я разговаривал с Керенским после чая, в его служебном кабинете, когда две домохозяйки (жена Кер[енского] и моя жена), оставаясь в столовой, обсуждали хозяйственные вопросы. При уходе нашем жена Керенского просила прислать ей какой-нибудь том сочинений Михайлова³³, ее любимого публициста. В домашнем обиходе Керенских была заметна во всем расчетливость: за чаем была подана солонина с черным хлебом. Эта закуска заменяла ужин для их детей, которым за чаем выдавалась небольшая порция варенья. Видно было, что в Симбирске Керенские жили без особого комфорта.
ЦГА РУз., ф. 1009, оп. 1, д. 85, л. 1-17 об. Рукопись.

ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Первым главным инспектором был Кун, а вторым Забелин, по последней должности в России обер-секретарь Синода (прим. Н. П. Остроумова).
2. В этом же году было учреждено управление учебными заведениями в Ташкенте (прим. Н. П. Остроумова).
3. Имеется в виду Министр народного просвещения Д. А. Толстой (прим. автора вступительной статьи).
4. Он начал учебную службу в Казани, в самом начале насаждения в российских гимназиях классицизма. В Симбирской гимназии при нем учились два брата Ульяновых — Александр и Владимир (прим. Н. П. Остроумова).
5. С бароном Вревским он умел ладить как с благодушным сибаритом, а с ген[ералом] Ивановым он сошелся в общей им обоим отчужденности от ген[ерала] Духовского, а затем по общему самообольщению (прим. Н. П. Остроумова).
6. Рост выше среднего, общее сложение мужественное, большая голова на полной шее, широкая грудь и такая же спина, туловище и конечности, соответствующие росту; высокий лоб и маленькие мигающие глаза, прямой нос с раздувающимися ноздрями, большие уши и большой рот, широкий подбородок; цвет кожи смуглый, волосы темные и крупные, челюсти и зубы крепкие, волосы на усах и бороде бритые, на голове стрижка под гребенку, походка тяжелая, развалистая (прим. Н. П. Остроумова).
7. Малов Евфимий Александрович (1835-1918), тюрколог, православный миссионер. С 1863 г. преподавал в Казанской духовной академии, в 1870-1884 гг. — заведующий кафедрой, профессор (1868) (прим. автора вступительной статьи).
8. В гимназиях эти общие выводы часто не согласовывались с действительными знаниями учащихся: три двойки и последняя тройка или даже четверка, общий вывод — три (прим. автора вступительной статьи).
9. Коменский Ян Амос (1592-1670), чешский педагог-гуманист, общественный деятель (прим. автора вступительной статьи).
10. Их было трое: два брата Кургановы (Владимир и Федор) — двоюродные братья Керенского и Гусев. Кажется, и Гусев был родственником Кургановых и Керенского. Старший Курганов был вдовым священник[ом] и учился в академии одновременно со мной и со своим младшим братом и Гусевым. Как будущий монах, священник В. Курганов помещался в особой комнате, в которой пензяки принимали своего земляка студента Керенского (прим. Н. П. Остроумова).
11. Это важно с психологической точки зрения, как бывший бедный пензенский семинарист (Керенский), дослужившись до генеральского чина и привыкший в России к начальнической (бюрократической) важности, не хотел помнить о своем происхождении и первоначальном образовании в Духовной семинарии, никогда не упоминал об этом даже в частном разговоре со мной. Я читал автобиографию Германа Вамбери, который нисколько не стыдился своего происхождения и пережитой им бедности (прим. Н. П. Остроумова).
12. Крелленберг Генрих Иванович (1829-1898), педагог. В 1861-1896 гг. — директор Первой Казанской гимназии (прим. автора вступительной статьи).
13. При Министре народного просвещения Д. А. Толстом (1866-1880) классическому образованию вновь было дано формально-грамматическое направление, т. е. приоритетное внимание изучению древних языков (латинского и греческого) (прим. автора вступительной статьи).
14. Толстой Дмитрий Андреевич (1823-1889), граф, русский государственный деятель, член Государственного совета (1866), Министр народного просвещения (1866-1880). Провел гимназическую реформу 1871 г., обеспечившую преобладание классического образования. С 1882 г. — президент Петербургской академии наук (прим. автора вступительной статьи).
15. Наливкин Владимир Петрович (1852-1918), действительный статский советник. С 1890 по 1895 г. — инспектор мусульманских школ Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской областей. Депутат II-й Государственной думы от Ташкента (прим. автора вступительной статьи).
16. Вревский Александр Борисович (1834-?), барон, генерал от инфантерии, туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1889-1898) (прим. автора вступительной статьи).
17. Духовской Сергей Михайлович (1838-1901), генерал от инфантерии, туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1898-1901) (прим. автора вступительной статьи).
18. Иванов Николай Александрович, генерал-лейтенант, туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1901-1904) (прим. автора вступительной статьи).
19. Андижанское восстание 1898 г. Руководителем восстания был Мадали-ишан. Восстание намечали поднять под лозунгом газавата, восстановить Кокандское ханство и распространить восстание на всю Среднюю Азию. Движение было подавлено (прим. автора вступительной статьи).
20. Гродеков Николай Иванович (1843-1913), генерал от инфантерии, военный губернатор Сырдарьинской области (1883-1893), туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1906-1908) (прим. автора вступительной статьи).
21. Самсонов Иван Васильевич (1859-1914), генерал-лейтенант от кавалерии, начальник штаба Варшавского военного округа (1906-1907), наказной атаман Войска Донского (1907-1909), туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1909-1914). В начале Первой мировой войны командовал 2-й армией. Погиб при выходе из окружения в Восточной Пруссии (прим. автора вступительной статьи).
22. В октябре-декабре 1905 г. в средних учебных заведениях Туркестана произошли массовые беспорядки, вследствие чего занятия были временно прекращены (прим. автора вступительной статьи).
23. Асхабад, ныне город Ашхабад, столица Республики Туркменистан (прим. автора вступительной статьи).
24 Ильминский Николай Иванович (1822-1891), директор Казанской учительской семинарии, известный тюрколог и миссионер-просветитель (прим. автора вступительной статьи).
25. Бобровников Николай Алексеевич (1854-1921), педагог. В 1877-1896 гг. — в Казанской инородческой учительской семинарии, с 1891 г. — директор (прим. автора вступительной статьи).
26. Дочери Надежда, Елена, Анна и сыновья Александр и Федор (прим. автора вступительной статьи).
27. Лазаревский институт восточных языков основан в Москве в 1815 г. как частное учебное заведение на средства богатой армянской семьи Лазарян. В 1827 г. заведение получило статус института, и было передано в ведение Министерства народного просвещения. С 1921 г. — Московский институт востоковедения (прим. автора вступительной статьи).
28. Более подробные сведения о Ефимовиче установить не удалось (прим. автора вступительной статьи).
29. Невольно я сравнил прием представлявшихся ген[ералу] Ефимовичу с нашим представлением Керенскому (прим. Н. П. Остроумова).
30. Казий (народный судья, представитель шариата) был сыном последнего в Ташкенте казы-каляна и шайхуль-ислама и в числе прочих казиев Ташкента выделяется своею родовитостью (авганской), как настоящий «ак-сюек — белая кость» (прим. Н. П. Остроумова).
31. Достархан — в Средней Азии праздничный стол для встречи гостей (прим. автора вступительной статьи).
32. Имеется в виду «Туркестанская туземная газета» (прим. автора вступительной статьи).
33. Михайлов А. (настоящее имя Шеллер Александр Константинович) (1838-1900), русский писатель, публицист (прим. автора вступительной статьи).

I Подробнее о жизни семьи Керенских в Туркестане см.: Котюкова Т. В. Семья Керенских в Туркестанском крае (по документам ЦГА Республики Узбекистан) // Отечественные архивы. – 2009. – № 1. – С. 60-69.
II Здесь и далее выделение чертой соответствует выделению в документе (здесь и далее подстрочные примечания автора вступительной статьи).
III Так в документе.
IV Так в документе.

Публикацию подготовила
Татьяна Котюкова,
кандидат исторических наук (г. Москва)

Источник вебархив.

21 сентябрь 1927 г.
г. Ташкент.
На основании 22-летней совместной службы в Ташкенте с Ф[едором] Михайловичем я располагаю достаточным количеством фактов и личных воспоминаний, чтобы высказать нижеследующие замечания о его учебно-административной деятельности на среднеазиатской окраине России по русскому и инородческому образованию.

Как третий¹ по времени назначения главный инспектор учебных заведений на этой окраине, незнакомой ему во всех отношениях, Керенский прибыл в Ташкент в июне 1889 года уже к налаженному учебному делу, начатому еще до завоевания Ташкента и официальному в 1876 году². Отличался от своих предшественников личными (антропологическим) особенностями, образованием и служебными навыками, он продолжил вверенное ему учебно-административное дело в новом для него крае, сообразуясь с потребностями времени и со взглядами местного (военного) начальства — ген[ерал]-губернаторов, пользовавшихся правами попечителей учебных округов.

Как опытный службист с закваской толстовского классического режима³ и как бывший директор Симбирской гимназии⁴, по последней должности во внутренней России, Керенский приобрел административный навык в управлении классической гимназией, а как преподаватель русского и латинского языков в этой школе, считал себя опытным педагогом, стремился проводить свои административные навыки и методические приемы преподавания в туркестанских учебных заведениях, преимущественно в гимназиях.

К народным училищам он относился с меньшим интересом, а в инородческом (мусульманском) образовании был некомпетентен. Как личный докладчик ген[ерал]-губернаторам всех распоряжений Министерства нар[одного] просвещения и представлений начальников учебных заведений в крае, он пользовался авторитетом и был властным руководителем русского учебного дела в Туркестане, особенно при бароне Вревском и ген[ерале] Иванове⁵.

По личному характеру он был выдержан и необщителен, а в то же время самомнителен, считал местных педагогов при себе по уму и по знаниям, хотя и не обнаруживал обширной эрудиции даже в специальных предметах, которые преподавал в российских гимназиях. И в области общего философского и литературного развития он особенно не выделялся и не высказывался. Невеликое по сравнению к наружному облику⁶, Керенский был молчалив и неискренен и в редких разговорах со мной называл то или другое имя известных в Европе ученых, не распространяясь об их научных взглядах. Особенно он избегал критики правительства и министерских распоряжений, хотя переживал самое критическое время.

Имя сатирика Салтыкова-Щедрина он никогда не упоминал, и я затрудняюсь сказать, каких политических воззрений он придерживался. Близко знавший его по службе в Казани Бобровников отозвался о нем, как о чиновнике, способном применит[ь]ся ко всякому государственному режиму (я не хочу повторять сказанное Бобровниковым существительное), а преемник Керенского четвертый главный инспектор Соловьев сказал, что помнит его не с одобрительной стороны.

[…] Учебное дело в Туркестанском крае Керенский крепко держал в своих мускулистых руках и самовластно распоряжался при назначениях и перемещениях безответственных туркестанских педагогов: при назначении начальников и преподавателей, а также при перемещениях и удалениях нежелательных для него (а не для дела) педагогов он прикрывался авторитетом ген[ерал]-губернаторов. Поэтому и жалобы на его несправедливые, пристрастные отношения к подчиненным еще более усиливали его самовластие.

[…] Об административных приемах Керенского я сужу по его канцелярским предписаниям и словесным замечаниям, какими стремился поддерживать в учебных заведениях букву закона — устав гимназии.

[…] Не отличаясь прямотой и искренностью, он обыкновенно сводил свои распоряжения по данному вопросу к канцеляризму и советовал начальникам учебных заведений излагать свои представления в таком именно направлении, на каком он настаивал [на] предварительном словесном обсуждении вопроса. При этом у него была скрытая цель — не оставлять в канцелярской переписке следов личного влияния его на изложенный в переписке вопрос, который санкционировался ген[ерал]-губернатором по докладу этого же Керенского. И что хуже того: он не всегда был хозяином своего слова, не всегда выполнял свои обещания начальникам учебных заведений, придерживаясь поговорки, что не всякому слову нужно верить, а лишь такому, которое закреплено им на бумаге.

[…] Мне лично всегда странным казалось, почему Керенский никогда в частном разговоре со мной не упоминал о своем происхождении из духовного сословия и о своем первоначальном обучении в Пензенской духовной семинарии, хотя он знал, что я бывший тамбовский семинарист и что известный казанский педагог (бывший профессор Казанской духовной академии и Казанского университета) Н. И. Ильминский происходил также из духовного сословия и обучался также в Пензенской духовной семинарии, но никогда не скрывал ни своего происхождения, ни своего первоначального образования в Пензенской духовной школе. А профессор Казанской же академии Е. А. Малов⁷ рассказывал мне, что встречался однажды на пароходе с Керенским, когда он был директором Симбирской гимназии, и вынес неожиданные для Керенского впечатления [из-]за его нежелания признаться в своем происхождении из церковного сословия.

Такое самоуслаждение чином дейст[вительного] ст[атского] советника и присвоенным этому чину громким титулом «Ваше превосходительство», очевидно, не располагало Керенского признаваться в своем происхождении и первоначальном образовании. Он никогда не останавливал подчиненных ему начальников учебных заведений и педагогов вообще от обращения к нему с произнесением генеральского титула. Казалось бы, что действительное человеческое превосходство приобретается не чином, а личными качествам[и] настоящего педагога — его образованностью и не терпящим раболепства характером в применении к воспитанию вверенных ему детей и юношей.

[…] Мы, директора учеб[ных] заведений, раболепствовали перед нашим превосходительным начальником, а он нас не останавливал от общепринятого у бюрократов обращения к нему, хотя директора ср[едних] уч[ебных] заведений числились в Табеле о рангах в одном классе с Керенским, а некоторые были в равном с ним чине.

Печатных трудов у Керенского, кроме его студенческой работы об апокрифах в древней русской литературе, не встречал, и он в частных беседах со мной не ссылался на известных ему русских и европейских педагогов. По-видимому, в этой области он был не очень осведомлен. Специальным[и] предметами его университетских занятий были русская литература и русский язык, как учебные предметы университетской программы. В этих двух предметах он был сведущ. Кроме этих предметов, он имел право на преподавание в гимназии и лат[инского] языка, а в седьмом классе гимназии он преподавал логику по одобренному министерством учебнику.

На основании личных сношений с Керенским я не могу утверждать, что он обладал широкой научной эрудицией по названным учебным предметам гимназического курса. Он был педагог-практик с определенными методическими приемами преподавания, отличавшимися больше внешним характером (чтобы все ученики класса следили за уроком), нежели психологическим соображением. На уроках русской литературы он, вероятно, был интересен, так как умел углубляться в разбираемые в классе сочинения.

[…] Не считаясь с развитием педагогических идей в западноевропейской и русской литературе, Керенский сводил свои начальнические наблюдения за учебным делом в Туркестанском крае к формальной, канцелярской правильности^II, как и писал в своих отзывах о представляемых ему начальниками учебн[ых] заведений годичных отчетах, причем в своих замечаниях указывал на те или другие отступления, на недосмотры в цифровых таблицах или на неправильные арифметические выводы из отметок успехов учащихся⁸. Я не слышал от него ссылок на авторитет современных европейских педагогов, кроме упоминания о великом дидактике Яне Амосе Коменском⁹.

Со школьными задачами французского правительства в Алжире и английского в Индии Керенский не был знаком, и потому к русской государственной задаче образования туркестанских туземцев относился пассивно, доверяясь ближайшим руководителям этого своеобразного дела, но позволял себе повертывать пресловутое дышло существующего закона в ту сторону, чтобы в итоге хорошо вышло, что, однако, не всегда достигалось.

[…] К преподаванию русского и церковнославянского языков Керенский относился односторонне — с точки зрения грамматических форм упуская из виду, что «язык есть исповедь народа, его душа, его природа».

[…] По особым, непредвиденным для него поводам он ездил в Петербург для оправдания перед министерством своей административной деятельности. Исполнение должности гл[авного] инспектора обыкновенно возлагалось на меня, и Керенский мог убеждаться в моей корректности и непритязательности на его личный авторитет в глазах ген[ерал]-губернаторов. Я даже на обращенный ко мне вопрос ген[ерала] Духовского о том, как относится ко мне Керенский, ответил: «Холодно», не пускаясь в подробности. И в министерстве я никогда не жаловался на его отношение ко мне. Но Керенский продолжал относиться ко мне не только неискренне, но и недоброжелательно до самого конца своей службы в Ташкенте.

[…] О Ташкентской гимназии могу уверенно говорить, что из нее за время моего директорства (1883-1900 гг.) вышло много даровитых учеников, с успехом обучавшихся в различных высших учебных заведениях и занимавших потом видные должности доктора медицины, судьи, профессора и педагоги, инженеры, адвокаты и земские деятели. Сын Керенского был, как известно, президентом Российской Союзной республики^III.
[…] Учитель подготовительного класса Любомирский, записавший в дневнике ученика Александра Керенского, обучавшегося в этом подготовительном классе в 1889-1890 учеб[ном] году, его мальчишеский проступок, был постепенно вытеснен отцом этого ученика из гимназии и переведен на учебную службу в Россию.

[…] Считаю справедливым прибавить к изложенному, что однажды Керенский, уже после смерти своей жены, говорил со мной по-человечески откровенно, когда заехал к нему в послеобеденное время по одному служебному вопросу. Я застал его в кабинете и переговорил с ним по делу. При моем уходе он, увидев в окне двух моих маленьких внуков, оставленных в экипаже, спросил, куда я еду с внуками. Я ответил, что еду на кладбище, на могилу покойной жены моей. Тогда Керенский с грустью в голосе сказал: «Вот у вас растут внуки, которые вместе с вами едут к бабушке на могилу, а я не уверен, что и на нашу могилу зайдут наши внуки, дети старшего сына Александра. Я недавно, — продолжал он, — был у сына в Петрограде, видел его семейную обстановку и не был удовлетворен». Я спросил, какими делами интересуется его сын (А[лександр] Федорович) — гражданскими или уголовными? Отец опять с грустью в голосе ответил, что Саша почему-то больше увлекается защитой (делами) рабочих. Недавно он выступал по делу рабочих на сибирских приисках, на Лене. Видно было, что Керенскому-отцу не нравилось увлечение его сына делами такого рода.

[…] Когда Керенский скончался в столичной больнице, то гроб с его бездыханным телом, по прибытии в Ташкент, был с церковной почестью принят в семинарскую церковь, где ген[ерал] Самсонов и я, вместе с другими бывшими его знакомыми и педагогами, поклонились его гробу до земли и сказали почившему «вечную память». Странно, что и дети Керенского, присутствовавшие при церковном прощании с их почившим отцом, не обращали внимания на меня, бывшего сослуживца его, ни в семинарской церкви, ни на кладбище, хотя и они (дети покойного) при жизни своих родителей бывали радушно принимаемы в нашей семье, в гимназической квартире.
ЦГА РУз., ф. 1009, оп. 1, д. 69, л. 1-29. Рукопись.

Федор Михайлович Керенский, отец будущего главы Временного правительства Александра Керенского, родился в 1842 г. в семье приходского священника Керенского уезда Пензенской губернии. По окончании школы он продолжил образование в Пензенской духовной семинарии. Выйдя из ее стен, стал учителем приходской школы. По воспоминаниям А. Ф. Керенского, когда в результате изнурительного труда он сумел накопить достаточно денег, то поступил в Казанский университет, считавшийся одним из лучших в России¹. В Казани он познакомился со своей будущей женой — Надеждой Александровной Адлер, дочерью начальника топографического отделения при штабе Казанского военного округа.

Не чувствуя призвания к церковному служению, он посвятил себя педагогике и классической филологии. В 39 лет Федор Михайлович возглавил мужскую гимназию (ту самую, в которой учился В. И. Ульянов (Ленин)) и среднюю школу для девочек в Симбирске.
В начале 1889 г. Керенский получил назначение в Туркестан на должность главного инспектора училищ края^I «Собираясь в дальнюю дорогу из Симбирска, — впоследствии писал его сын Александр, — мы ни на мгновение не допускали мысли, что будем жить в “оккупированной” стране. Ташкент был просто-напросто далеким уголком России»².

К 1903 г., за четырнадцать лет пребывания Керенского на посту главного инспектора, в Туркестанском крае насчитывалось 12 средних учебных заведений, 19 городских училищ, одно ремесленное училище, 80 русско-туземных школ и 800 медресе³.
В 1910 г. Федор Михайлович вышел в отставку в чине действительного статского советника. Он не принадлежал к так называемой плеяде «старых туркестанцев», не был востоковедом, свою карьеру после окончания университета начинал в Европейской России. Возможно, потому его отношения с подчиненными складывались не всегда гладко. Наиболее отчетливо это проявилось в случае с востоковедом и краеведом действительным статским советником Николаем Петровичем Остроумовым.

Керенского и Остроумова многое связывало. Впервые их судьбы пересеклись в студенческую пору в Казани. Как и Ф. М. Керенский, Н. П. Остроумов был из духовного сословия, но учился не в университете, а в Казанской духовной академии. По окончании академии преподавал татарский язык и исламоведение. В 1877 г. он переехал в Ташкент, где сделал достаточно успешную карьеру в качестве директора народных училищ, затем учительской семинарии и наконец директора мужской классической гимназии, где учился Александр Керенский.
С 1883 по 1917 г. Николай Петрович был бессменным редактором «Туркестанской туземной газеты», единственного официального печатного органа Туркестанской администрации, издававшегося на тюркском языке.

Глубоко преданный интересам монархии и православия, Н. П. Остроумов тем не менее довольно критически высказывался о различных отрицательных сторонах деятельности русской администрации и некоторых ее представителей в крае⁴. Во время отсутствия Ф. М. Керенского в крае его обязанности, как правило, поручались именно Николаю Петровичу, но найти общий язык двум ярким и неординарным личностям, по-видимому, так и не удалось.

Мы предлагаем вниманию читателей фрагменты двух работ Н. П. Остроумова, написанных им в 1927-1928 гг. по материалам его дневниковых записей 1889-1910 гг., — «Общие замечания об учебно-административной деятельности Ф. М. Керенского как главного инспектора учебных заведений в Туркестанском крае»⁵ и «Федор Михайлович Керенский. Третий главный инспектор училищ в Туркестанском крае»⁶, которые дают представление об их взаимоотношениях.

ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте // Вопросы истории. – 1990. – № 6. – С. 117.
2. Там же. – С. 123.
3. Центральный государственный архив Республики Узбекистан (ЦГА РУз.), ф. И-47, оп.1, д. 2551, л. 213-222.
4. Алексеев И. Л. Н. П. Остроумов о проблемах управления мусульманским населением Туркестанского края // Сборник Русского исторического общества. – М., 2002. – Т. 5. – С. 89-96.
5. ЦГА РУз., ф. 1009, оп. 1, д. 69, л. 1-29.
6. Там же, д. 85, л. 1-77.

5 февраля 2012 года исполнилось 38 лет со дня смерти композитора Вениамина Арнольдовича Хаэта. Теперь, после ремонта Большого Академического театра оперы и балета имени Алишера Навои в Ташкенте возможно восстановление оперы «Кот в сапогах» с его музыкой и с его же либретто.

К сожалению с 1957 по 1997 год в городе Ташкенте администрация использовала грубо отредактированный вариант либретто, сделанный одним из последних дирижёров «Кота в сапогах». Именно поэтому, Вениамин Арнольдович Хаэт отказался ставить свою собственную фамилию под нарочно испорченным, «отредактированным» вариантом http://www.khaetvenia.narod.ru/VKhaet2.htm либретто этой оперы.

Данные фотографии http://www.notykhaeta.narod.ru/Les-photos.htm — http://photos.privet.ru/user/veniaminkhaet?page=2 сделаны мужем его дочери, Нины Вениаминовны Хаэт, Вадимом Петровичем Кирияцким в Ташкенте в 1960 году, увы после грубого редактирования поэтического текста изначального либретто. http://www.khaetvenia.narod.ru/Gato.htm — http://blogs.privet.ru/user/veniaminkhaet/68455098.

Оно написано Вениамином Арнольдовичем Хаэтом в сталинской ссылке, в Сибири с 1950 по 1954 год. После смерти композитора в Вильнюсе, именно с этого самого варианта сделан поэтический перевод на литовский язык http://www.khaetvenia.narod.ru/VKhaet5.htm.

Veniamïn Khaèt. Les photos
de son opéra «Le Chat botté»

К сожалению, после распада Советского Союза на сцене Вильнюсского оперного театра «Кот в сапогах» Вениамина Хаэта перестал идти на 6 лет раньше, чем в Ташкенте. В Литве изъятия этой прекрасной детской оперы мотивировано политическими и националистическими соображениями во имя гонения всего русскоязычного. В Ташкенте же изъятие из плана этой оперы обосновано отсутствием средств на восстановление костюмов персонажей и ссорой между вокалистами, исполнителями ролей этого произведения и последним дирижёром, уехавшим в Германию.

Надеюсь, что теперь, 15 лет спустя, эта опера Вениамина Арнольдовича Хаэта, чьё имя слева, на данной странице величайший персоналий мира http://www.olofmp3.ru/index.php/Details/Veniamin-Arnolydovich-Haiet.html между Жоржем Бизè и Иогранесом Брàмсом, снова порадует собой ташкентских зрителей Большого Академического Оперного театра вне всякой политики, как когда-то, более, чем пол века назад http://www.notykhaeta.narod.ru/Les-articles.htm — http://www.khaetvenia.narod.ru/VKhaet3.htm.

Еще при первом посещении думал рассказать о супруге Айбека, теперь делюсь тем что узнал. Есть заезженная поговорка, что женщина может или поднять мужчину до небес или обрушить его в преисподнюю. Естественно, речь идет о первой части поговорки.

Со своей будущей супругой Зарифой Саиднасыровой Айбек учился в школе. На фото 1929 года им по 24 года.

Отцом Зарифы был Саиднасырбой, богатый просвещенный человек. Он носил европейскую одежду и дочерей воспитал в светских традициях. Вот фото его и дочерей.

Жили они в городе Туркестан, потом переехали в Ташкент. У Саиднасырбая была роскошная библиотека, многих юношей от отправлял на учебу в Европу. Та фотография, что слева  использовалась еа афише недавней выставки «Новые женщины Узбекистана, ХХ век».

В года репрессий Саиднасырбай был обвинен в шпионаже, в 1936 посажен, потом его отпустили, в 1937 году снова арестовали и расстреляли. В 1991 году реабилитировали.

Клеймо дочери врага народа перекрыло дочери пути к творческой реализации, хотя она хорошо рисовала, и она посвятила жизнь супругу. В 1951 году Айбек переживал из-за грязных клеветнических пасквилей в прессе, его разбил инсульт, правая рука оказалась парализованной. В течение последующих 18 лет он диктовал свои произведения супруге, она записывала, потом читала, обсуждали, правили…

Притом, что Зарифа Саиднасырова преподавала химию а институте, написала учебники и словарь химических терминов — первые на узбекском языке. Еще и рисовала… Недавно вышла книжка об этой замечательной женщине, но только на узбекском языке.

В музее есть две картины, написанные Зарифой, на обеих мавзолей Ходжи Ахмеда Ясави в Туркестане.

Не могу не поделиться панелью дверной, они все украшены резьбой, специально узнал, что это делали мастера из Самарканда именно для музея Айбека. Обожаю шестиугольники.

Эпизод экскурсии в зале Навои.

Такое хорошее благостное состояние после музея…

Из проблем (с нашей стороны, есть и другие проблемы наверное): 1) музей не подключен к Интернету, 2) у музея нет сайта 3) нет средств издать книгу о Зарифе на русском языке. Кто бы перевел, опубликовали бы в Интернете, ничуть не хуже для поддержания памяти о замечательных людях чем книга.

Кто не был в музее — сходите.

Знаменитая теорема была сформулирована Пьером Ферма в 1637 году на полях книги «Арифметика» Диофанта, где он приписал, что найденное им остроумное доказательство слишком длинно, чтобы его можно было поместить на полях этой книги.
Многие математики пытались найти правильное решение. В 1770 году Эйлер доказал ее для случая n=3, Дирихле и Лежандр в 1825 году – для n=5, Ламе – для n=7. Куммер показал, что теорема верна для всех простых n, меньших 100, и так далее. Но все это были частные случаи, а не универсальное доказательство для всех чисел.
Над полным доказательством Великой теоремы работало немало выдающихся ученых, что привело к получению многих результатов современной теории чисел.

«В течение трех столетий прилагались напряженные усилия, чтобы доказать теорему Ферма, а в начале XX века интерес к ней увеличился еще больше, когда немецкий математик Пауль Вольфскель завещал награду в 100000 марок (эквивалент 1 млн. фунтов стерлингов сегодня) тому, кто сможет заново ее доказать», — пишет автор книги «Последняя теорема Ферма» Саймон Сингх.

И почти через сто лет, 28 июня 1997 года, премию, наконец, присудили нашедшему решение английскому математику Эндрю Уайлсу, работа которого заняла целых 130 (!) полос в математическом журнале «Annals of Mathematics».

Споры вокруг теоремы Ферма не утихают до сих пор. Главное возражение «ферматистов» — что теорема была решена с использованием достижений сверхсовременной математики — теории эллиптических кривых, которой не было в 17-м веке.

Не устраивает их и «громоздкое решение» Уайлса, а посему поиск «простого и лаконичного» доказательства теоремы Ферма продолжается энтузиастами во всем мире, и в их числе — ташкентец Борис Пономарев, сообщает информационное агентство «Фергана».

« Я ознакомил с результатами своей работы коллег, получил их положительные отзывы, — говорит математик. – Жду ответа из академических институтов России, Европы и США».

Пономарев – автор уже не первого математического открытия. В 2007 году он обнародовал выведенную им Универсальную формулу общего решения алгебраических уравнений высших степеней вплоть до бесконечности.

На его счету — две математические работы по «золотым пропорциям», по одной из которых в 2006 году был получен положительный отзыв вице-президента АН Узбекистана академика Саидахрора Гулямова, с рекомендацией к публикации.

Источник

Оказывается в Сети есть хорошая книга о нем, написанная его дочерью. Копировать сложно из-за объёма, предлагаю прочесть в источнике: биография ученого практически и есть история биологии как науки в Узбекистане.

Производство пива Первый пивоваренный завод был открыт товариществом в 1874 году, который вскоре перешел в собственность Н. И. Иванова.

В 1877 году заводов было 2 (Н. И. Иванова и Е. Х. Жемчужниковой).

В 1886 году пивоваренных заводов в Ташкенте было уже 5, из них действовало 3 – Н. И. Иванова, Е. И. Ильина (был открыт в 1880 году) и А. Е. Громова (был открыт в 1883 году), и два не действовали – Жемчужниковой (был открыт в 1875 году и впоследствии перешел к генерал-лейтенанту Александру Михайловичу Яфимовичу) и Майорова. Завод А. Е. Громова впоследствии был продан туземному еврею Юсуфу Давыдову. (Считаем не лишним сообщить сведения о стоимости в то время некоторых заводов. Так, например, винокуренный завод Н. И. Иванова стоил 120000 рублей, фруктово-водочный его же – 50000 рублей, пивоваренный завод его же – 200000 рублей, винокуренный завод А. Е. Громова – 120000 рублей и пивоваренный завод его же 80000 рублей).

В 1909 году пивоваренных заводов было 4 – товарищества н-ков Н. И. Иванова, А. М. Яфимовича, н-ци Е. И. Ильина и туземного еврея Юсуфа давыдова (начал действовать с 1904 года).

На четырех пивоваренных заводах в том же году было выварено пива 338620 ведер, в том числе товариществом наследников Н. И. Иванова 113000 ведер, Яфимовичем – 65000 ведер, наследницей Ильина – 32620 ведер и Юсуфом давыдовым 128000 ведер. На всех пивоваренных заводах в 1909 году употреблено солода 48625 пудов.

Текст отсюда http://www.oldtashkent.ru/?action=pages&podrazdelid=40&podrid=8 Фотографии мои.

Недавно я обнаружил в русской Википедии в статье «Тезиковка» правку, которая была похожа на вандализм, но, по-видимому, таковым вандализмом не была, а явилась просто следствием незнания автора приписки того, как правильно писать примечания или тексты обсуждений к статьям в Википедии. Этот довольно обширный текст я просто перенес из основной статьи (отменив «вандальные» изменения) на вкладку «Обсуждение», но потом, внимательно прочитав текст автора, решил, что он прямо просится к вам на страницы вашего альманаха «Письма о Ташкенте». Ниже я привожу этот текст. Если вы сочтете возможным опубликовать его у себя на страницах альманаха, буду очень рад этому:

* * *

Прочла статью о Тезиковке и о купце Тезикове Иване. Меня очень волнует эта тема, так как Иван Тезиков — мой прадед. И мне очень неприятно было читать о том, что он не существовал в действительности. Вот эта самая фотография «Купец Тезиков.Ташкент» хранится в нашей семье, а также фотография его сына Михаила (моего деда) и фото семьи Ивана Тезикова.

Мой отец Тезиков Семён Михайлович рассказывал о днях своего детства, которые он проводил с семьёй как раз на этой даче площадью около 2 гектаров, как он бегал по поручению его матери Елизаветы на близлежащий рынок за филейкой.

Сад был большой с плодовыми деревьями, урожая из этого сада хватало не только самим Тезиковым, но и многим жителям по соседству. Вот как описывает отец историю переселения своих предков в это место:«Первое описание приезда в Ташкент моих родных я встретил в книжке писательницы Сырдарьинской, выпущенной Ташкентским издательством примерно в двадцатых годах 20-го века, после чего её уже я не встречал.

По рассказам моих родных мой дед получил денежную ссуду от царского правительства для освоения свободных земель вокруг города Ташкента. Так они поселились в низовьях небольшой речки Салар, впадающей в большую реку Сырдарью. Переселение происходило частично на верблюдах, так как в то время железной дороги ещё не было. На этом месте моим отцом был построен двухэтажный жилой дом, а рядом с ним небольшой кустарного типа кожевенный завод. Это место стало называться среди местных жителей Тезиковский кожзавод, который имел водяную мельницу. Кожевенное сырьё сдавали местные жители

Затем в городе Ташкенте был открыт рядом с Воскресенским базаром магазин по продаже кож. Отец мой Михаил Иванович помер в 1912 году. За ним ушли его брат Семён Иванович и остальные родственники. Все они похоронены на Ташкентском кладбище рядом с кладбищенской церковью. Был у них фамильный склеп, который во время войны был разрушен мародерами, мечтавшими найти в нем драгоценности или богатство.»

Фабричку бабушка Елизавета после смерти деда Михаила сдала добровольно, боясь принудительной конфискации. Работала она потом в Управлении водного хозяйства гор.Ташкента. Были рассказы и его брата Андрея Михайловича и его двоюродной сестры Ирины Николаевны Семилетковой (отец которой Николай Иванович Семилетков был директором Ташкентского отделения Всероссийского банка в начале 20 века), но в советское время небезопасно было оглашать все данные о своих предках, поэтому памятные записи никто из них не вёл, а я по молодости лет всего не запомнила.

В заключение хочется сказать, что описание о прадеде в основном соответствует действительности.

Хотелось бы вставить сюда сохранившиеся фото семьи и сына Тезикова Ивана, но не знаю, как…

Vodoleyiren

Ссылка на источник: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%D0%B1%D1%81%D1%83%D0%B6%D0%B4%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5:%D0%A2%D0%B5%D0%B7%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%BA%D0%B0

* * *

… вчера была в Араде на кладбище к 30 дню был установлен памятник, который выглядит также достойно, как и жизнь этого человека-легенды. Приехало много друзей, родственников-из Ташкента — Нина— вдова Валерия младшего погибшего сына Юлия Земыча, внуки, правнуки, поминали, вспоминали…дай бог каждому,чтобы говорили такие слова после ухода в мир иной. Что касается *иного мира* Ю. З после одной из своих операций сказал: *Я почти там был. Торопиться не надо*

Вот в этом весь дорогой наш Юлий Земыч, Светлая память!

19 января впервые в знаменитом Карнеги Холле дебютировала в сольном концерте блистательная узбекская пианистка Лола Астанова. Это было первое выступление Астановой в Карнеги Холле, и она признается, что с 9-летнего возраста, когда впервые оказалась в США, мечтала о выступлении в этом зале. Свой первый концерт она посвятила одному из величайших пианистов двадцатого века Владимиру Горовицу, дебютный концерт которого состоялся в Карнеги Холле 12 января 1928 года. Владимир Горовиц является представителем романтического стиля исполнения (сочинения Ф. Листа, в том числе в собственных транскрипциях, Ф. Шопена, русских композиторов и др.). Его называли «Королем Королей пианистов», «последним великим романтиком». В фундаментальном труде Д.Рабиновича «Исполнитель и стиль» В.Горовиц причислен к «исполинам романтического пианизма», к которым автор относит Ф.Листа, С.Рахманинова, В.Горовица.

Благотворительный концерт в Карнеги Холле был организован American Cancer Society. Сборы от концерта, на котором присутствовали около 3.000 зрителей, пошли в пользу общества по борьбе с раковыми заболеваниями в AMERICAN CANCER SOCIETY. Прежде чем сделать свой окончательный выбор организаторы данного концерта просмотрели очень много кандидатур для участия в этом сольном концерте. Отрадно, что выбор пал на Лолу Астанову… Это большой успех для представителя узбекской музыкальной школы. Но больше всех радовалась сама Лола. Ведь не каждому пианисту предоставляется возможность выступать в таком широкомасштабном сольном концерте в самом Карнеги Холле! Тем более, если речь идет о дебюте молодой пианистки из Узбекистана. В программе Лолы Астановой были многие произведения, которыми прославился в свое время сам Горовиц, включая «Ноктюрн» Op. 62 №1-В Шопена, написанный великим музыкантом за несколько дней до смерти…

Лоле, как талантливой пианистке, была оказана большая честь — играть на личном рояле маэстро Горовица Steinway&Sons — том самом, который он привез с собой для выступления в Белом Доме в 1978 году. Судя по отзывам, которые сегодня публикует New York Daily News, зрители были в восторге от выступления Астановой.  Одним из самых эмоциональных была оценка Мореме Шашу Харви, принцессы Тринидада и Тобаго, которая сказала, что Астанова «танцевала» и «занималась любовью» с пианино. Ее муж Луи назвал Лолу «Lady GaGa классической музыки». По мнению ведущих американских музыкантов и приглашенных на концерт, Лола Астанова Лола Астанова блестяще справилась с задачей, виртуозно исполнив на рояле великого американского маэстро произведения Шопена, Рахманинова, Скрябина и самого Владимира Горовица. Как и Владимир Горовиц, она, считают специалисты, привносит в своих выступления силу, интеллект и легкий романтический оттенок страсти.

Мировые звезды на вечере классической музыки!

Сольный концерт Астановой открыл известный миллиардер Дональд Трамп. Дональд Джон Трамп (Donald John Trump) — американский бизнесмен, известная личность на телевидении и радио, писатель. Он также является президентом компании Trump Organization — крупной строительной компании в США и основателем компании Trump Entertainment Resorts, которая управляет многочисленными казино и отелями по всему миру. Трамп стал знаменитостью благодаря экстравагантному стилю жизни и откровенному стилю общения, а также своему успешному реалити-шоу «Кандидат», где он выступает и как исполнительный продюсер, и как ведущий.Сам Дональд Трамп был председателем этого великолепного вечера в Карнеги Холле, и он же открыл вечер.

Легендарная Джули Эндрюс представила молодую узбекскую пианистку американской публике в Карнеги-Холле. Обладательница премий «Оскар»,«Эмми», «Грэмми» и «Золотой глобус» легендарная Джули Эндрюс специально прилетела из Лос-Анжелеса, чтобы принять участие в дебютном концерте Лолы Астановой. В прошлом пианистка и певица,одна из самых легендарных актрис нашего времени Джули Эндрюс великолепно вела сольный концерт молодой пианистки из Ташкента. И, конечно же, по признанию самой Лолы Астановой разделить с этими легендарными людьми сцену концертного зала Карнеги Холла было очень приятно и почетно…

В числе приглашенных на концерт были мать (Нази Астанова) и брат (Эркинжон Астанов) Лолы Астанов, её близкие друзья, представители «FORUM.UZ», а так же огромное количество звезд из мира музыки, кино и телевидения, таких, как Пирс Броснан, Энн Керри, Энн Хэтэуэй, Рошумба Уильямс, Роберт Херьявик, Даймонд Джон (ABC’s «SharkTank»), Мореме Шашу Харви, принцесса Тринидада и Тобаго  и др.

***

Начало всех начал. Лола Астанова родилась в Ташкенте в 1985 году в семье служащего. Отец — Рустам Аблокулович Астанов, 72 года. Инженер-механик, известный изобретатель страны, кандидат технических наук, доцент. Имеет 27 патентованных изобретений, опубликовал боле 50 научных статей. Мать – Нази Халимовна Астанова, 65 лет. Преподаватель музыки. Родители Лолы родом из Самарканда. Талантливая Лола уже в 5 летнем возрасте умела красиво рисовать. В 1990 году её рисунок был представлен на конкурсе в ГДР. Тогда она получила свой первый приз. Первые уроки музыки ей преподнесла ее мать. Так как мама была музыкантом, педагогом фортепиано и зная, что это достаточно сложная профессия и судьба, она была против того, чтобы Лола была музыкантом и пианистом, но отец настоял…  Рустам Аблокуловичь, по своей профессии был достаточно далек от музыки, и жене говорил следующие слова: «Я хочу, чтобы, когда я возвращаюсь с работы, дочка мне играла «К Элизе». Но, он тогда не мог предвидеть, что это зайдет немножечко дальше, чем «К Элизе»… Кстати, «К Элизе» — является единственным произведением, которое  Лола не играла никогда…, но, наверное, на слух она смогла бы.

Слово о первом наставнике…

Из воспоминаний Лолы Астановой: Мама решила отвести меня к самой такой титулованной, строгой учительнице – Тамаре Афанасьевне Попович. Мы совершенно случайно оказались рядом, поблизости со школой, зашли к ней. У нее был урок, она очень была недовольна тем, что мы ее отвлекаем. Но все же проверила с помощью тестов ритм, слух. И сказала маме, очень выразительно на нее посмотрев: «Не пропадайте, придете в августе». Вот пришли в августе, с этого все и началось. В 1989 году меня принимают в Республиканскую среднюю специальную музыкальную школу им. В.А.Успенского, куда принимают исключительно одаренных детей. В возрасте шести лет я начала учиться игре на пианино у выдающегося педагога, основателя узбекской фортепьянной школы Тамары Афанасьевны Попович. В музыкальной школе кроме профессора Т.А. Попович я училась еще у известного педагога Марка Русака. Через год я начала исполнять композиции за рубежом. Участвовала в различных фестивалях и концертах в США, Германии, Франции, Австрии, России, Италии и т.д. В школьные годы мне часто приходилось посещать занятия и повышать свой классическо-романтический репертуар у профессора Льва Наумова в Московской Государственной Консерватории имени Чайковского, который считается крестным отцом Российской школы, чьи корни восходят к самому Францу Листу.

Моя первая наставница Тамара Афанасьевна обладала редким даром. Она могла с первого взгляда, с первой ноты предсказать будущее своего ученика… Для меня Тамара Афанасьевна была второй мамой и образцом для подражания. Еще при жизни Тамара Афанасьевна была легендой. Заслуженный учитель Узбекистана, почетный профессор консерватории, она всю жизнь работала по 16 часов в день. До начала занятий она успевала позаниматься с «отстающими», а вечером после занятий уже дома шлифовала таланты. Попович является автором уникальной, непревзойденной, по мнению большинства, методики обучения игры на фортепьяно. Её светлая память навсегда останется в моём сердце…

Беззаботное детство…

Из воспоминаний Рустама Астанова (отца Лолы): Многие сверстники и школьные друзья часто твердили, что у Лолы не было детства, такого беззаботного времени, когда можно всем, чем хочешь заниматься.. Но, Лола уже с детстваочень много ездила, много что увидела: и Европу, и Америку, играла на концертах, участвовала на конкурсах…Вдетские годы в музыкальный мир Лола входила очень легкои с удовольствием. Ей все легко давалось. И, конечно, я не могу сказать, что она не хотела играть с детьми во дворе, или как-то более беззаботно проводить время, но, мне кажется, что все это из-за музыки…, у Лолы очень необычно прошло детство. Многим нужно было пожертвовать, от много отказаться, чтобы заниматься  этой профессией… и было заметно, чтоЛола всегда хотела заниматься именно этим делом. Она не любила попросту тратить время, у неё все было расписано поминутам. Лола с раннего возраста понимала, что такое чувство ответственности, чувство дисциплины. Ещё одна существенная деталь — она никогда не играла больше трех-четырех часов в день, и так продолжается до сих пор. Я знаю, что многие пианисты занимаются по шесть, по восемь часов… Самое главное -Лола с умом организует свое время и, не затрачивая большое количество часов, добивается нужных для неё результатов.

Первые творческие успехи. В 1996 году Лола становится Лауреатом 2-го Международного Конкурса Шопена для молодых пианистов в Москве. Ее исполнения записываются и получают официальный рилиз на дисках. Лолу включают в документальный фильм под эгидой ЮНЕСКО «Таланты 20 века» («Prodigiesof the 20^th Century»).В 1997 году она становится дипломанткой Молодежной ассамблеи искусств в Москве, стипендиаткой международного благотворительного проекта «Новые имена».В 2000 году Лола выступает в Европе и Америке. Ее показывают по таким крупнейшим телеканалам как CNN и BBC. Ее фотографии также появляются в отечественных и иностранных изданиях. С каждым днем она становиться широко известной яркой звездой — как в родном Узбекистане так и во всем мире. Профессор Л.Наумов считал юную пианистку из Ташкента одной из лучших современных исполнителей Шопена. Кроме того, в Москве юная Лола приобретает известность благодаря своим исполнениям Шопена.

American Dream

Из воспоминаний Нази Астановой (мамы Лолы):В 2001 году после окончания ташкентской музыкальной школы, наш семейный совет принимает решение о продолжении учебы Лолы за рубежом. В 2003 году ее готовы были принять в магистратуру ведущие музыкальные школы мира, включая и Московскую Государственную Консерваторию. Но выбор ее падает на Университет им.Уильяма Марша Райса (Rice University,USA) в Техасе. В начале были проблемы с получением американской визы… Позже получив туристические визы Лола с отцом отправились в Америку. В Университете их встретил профессор Кимура, прослушав виртуозные способности Лолы, он тут же доложил президенту этого Университета и её зачисляют в Университет. В первый же год обучения она становится обладателем Президентской стипендии. Было очень трудно, Лола в то время еще не знала хорошо говорить на английском языке… Но потом она быстро освоилась и стала одной из лучших студентов Университета. Выучив английский язык, она начала понимать культуру, ментальность, какие-то американские тонкости жизни… Проучившись под руководством известного пианиста Роберта Ру в 2005 году, Лола получила степень магистра с отличием.

Всемирная известность. В 2000 году Лола получает первую премию Международного конкурса в Италии. В том же году её лазерные диски разошлись по всему миру. Кроме этого Лола Астанова стала сенсацией Youtube благодаря своей собственной композиции, навеянной песней Рианны«Don’t Stop The Music», набравшей более миллиона просмотров. Её первая импровизация родилась случайно: однажды Лола услышала песню “Don’t Stop the Music” в клубе и подумала, как бы можно было “поймать” такой мотив и ритмический рисунок на рояле?  И в тот же вечер родилась её фантазия на тему “Don’t Stop the Music”.  А дальше, она стала получать огромное количество писем с просьбами записать что-то подобное ещё, и так родились композиции “Music” и “Jingle…All the Way”.  Это, конечно, скорее виртуозные шаржи, чем серьезные произведения, но если благодаря им кто-то открыл для себя и полюбил фортепианную музыку  — то это уже её успех.

Лола Астанова-1991 год. Первая победа. Ей было 6-лет (в середине в школьной форме)

В целом, Лолу всегда интересовали разные жанры музыки и она считает, что композитор и музыкант не должен быть догматиком или специально запирать себя в какие-то рамки. Так что возможно, что в скором времени у Лолы выйдет неклассический альбом…, но это пока её секрет.

Ее другие ролики на Youtube также были очень успешны, отчасти благодаря ее нетрадиционным костюмам, уже меняющим моду мира концертных пианистов. Вообще Лола Астанова считает, что виртуозные композиции, экспромты и фантазии на популярные мелодии — это довольно старая традиция и многие легендарные музыканты этим “грешили”. Это такое профессиональное озорство, если хотите, для удовольствия и развлечения. Просто в былые времена это редко выходило за пределы дружеских кампаний, а сегодня обязательно попадает в YouTube. 

Большой успех. Большой успех пришел к Астановой в октябре 2007 года, когда ее пригласили принять участие в концерте Classical Super star Fantasy Concert вместе с Валерием Гергиевым и оркестром Мариинского театра. Этот концерт был представлен в каталоге Neiman Marcus the Christmas catalog,  с ценой билета в $1,6 миллиона. После этого концерта многие люди впервые услышали и столкнулись с талантом молодой пианистки из Ташкента. Но это был такой достаточно эксклюзивный круг людей. Её стали чаще приглашать на эксклюзивные концерты и вечера. Но и из-за этого широкая публика не имела возможности прийти на её концерты… До недавнего времени так и было. Этот концерт, который состоялся в Карнеги Холле, станет первой ступенькой к тому, чтобы Лола Астанова  могла познакомиться с более широкой публикой.

Концерты, концерты…

С программой «Рахманинов и Шопен» Лола Астанова выступила в непривычном для исполнительницы классики зале — кабаре Le Poisson Rouge. Хотя люди сидели за столиками или за стойкой бара, пили коктейли, ужинали, Лола Астанова сумела, как говорится, «взять зал». Ее экспрессивная манера исполнения поначалу казалась слишком артистичной, местами даже нарочитой, рассчитанной на чисто внешний эффект. С другой стороны, ее было интересно не только слушать, на нее было интересно смотреть. Это как раз то, чего требовала специфика зала. Постепенно пианистка стала успокаиваться, а публика стала привыкать к ее манере. Когда период привыкания друг к другу прошел, на первый план вышло мастерство пианистки, ее техника и эмоциональность. Опять же, разрушая стереотипы поведения классического музыканта, Лола Астанова сама объявляла следующие произведения, коротко комментировала их, легко общалась на английском с публикой. И все же было некое несоответствие ее игры с ее манерой словесного общения. Потом, в интервью, Лола объяснила, что хотела сломать некую стену, всегда отделяющую классического музыканта от публики в концертных залах. Ей хотелось живого общения, диалога, хотелось соответствовать духу популярного нью-йоркского кабаре. Это ей полностью удалось, когда она завершила концерт исполнением собственной импровизации на тему американской рождественской песенки в классической манере с джазовыми вкраплениями.

Игра по правилам…

Из воспоминаний Нази Астановой (мамы Лолы):У Лолы и у меня часто спрашивают, почему она практически не участвует в музыкальных конкурсах…Да, я как профессиональный музыкант понимаю, что конкурс – это путь к карьерному росту для любого музыканта. Именно, благодаря успешному выступлению на том или ином конкурсе, у музыканта появляется возможность построить свою дальнейшую профессиональную карьеру. Действительно, до сегодняшнего дня Лола практически не участвовала в международных конкурсах для взрослых. Хочу отметить, что это было её осознанное решение. Раньше она участвовала во многих юношеских конкурсах, фестивалях, ассамблеях. Но что касается конкурсов для взрослых, она приняла твёрдое решение не участвовать в них. Лола считает, что, эти конкурсы серьезно ограничивают музыкальный и артистический рост.

Потому что конкурсы – это игра по правилам, нужно играть по правилам, как хотят, чтобы Вы играли, члены жюри, то есть конкурсанты должны играть для них, для очень маленькой группы людей и соответствовать всем академическим правилам. Если конкретно, – разные конкурсы, разные члены жюри, то есть, у вас разная подготовка, и вы должны подстраиваться под ситуацию. Да, конкурсанты должны подстраиваться под ситуацию, не под публику, а под членов жюри, под их правила, под их какие-то критерии. А Лола убеждена и считает, что если ты артист, музыкант, то ты должен расти и развиваться, во многом даже не играть по правилам, а быть индивидуальностью, быть яркой личностью, а на конкурсах очень часто это как раз-таки и не любят…Классическая музыка, как любое искусство, выражает самые простые человеческие чувства и эмоции, а это тот язык, который понятен всем, в любом возрасте и в любой точке мира.  Если же говорить конкретно о Лоле, то она всегда играет только ту музыку, в которую она влюблена, играет так, как её чувствует, и она никогда не смотрит на своих зрителей “сверху вниз”.  Мне кажется, что люди тоже это чувствуют…

Дальше – только вперед!

Из воспоминаний Рустама Астанова (отца Лолы):Недавно меня пригласили в музыкальную школу имени Успенского, где когда-то училась моя дочь Лола. Как-то директор школы Дилором Джамалова спросила у меня: «А вы чувствуете, что ваша дочь для своего возраста и своего профессионального уровня уже полностью реализовалась?» Я ответил: «Лола такой человек, который всегда смотрит вперед и всегда ставит перед собой новые задачи. Она должна думать о своем артистическом росте и музыкальной карьере. Ей еще многое предстоит сделать. Моя дочь всегда твердит, что быть музыкантом -значит на 99% вы всегда должны быть готовы к слову «Нет». Не поддаваться соблазну, а идти по тяжелой и извилистой тропинке в верх… А для этого, нужно иметь очень сильный характер и стержень внутри себя. А это есть у Лолы. И я, как отец Лолы, на всё это смотрю как на начало большой эпохи. И вообще, для начала, неплохо начинать с Карнеги Холла, с его Большого концертного зала… Лоле нужно было пройти через многие испытания, чтобы оказаться именно в этом месте. Дальше –только вперед!»

Таланты из «Успенки»

Успенка сегодня

Дилдора Джамалова, Заслуженный работник культуры Узбекистана, директор академического музыкального лицея им. Успенского: Произнесите только: «Успенка» — и, наверно, каждый ташкентец поймёт, что речь идёт об уникальном учебном заведении, заслуженно пользующимся большим авторитетом во всем мире. Годы существования прославленной школы имени В.А. Успенского составляют богатую историю музыкальной культуры Узбекистана. Более сотни лауреатов только международных конкурсов вышло из стен этого храма искусств и составило славу узбекской музыкальной школы.  Это учебное заведение уникально и не имеет аналогов в нашей стране,  стремительно вырвавшейся на мировую музыкальную арену. На протяжении семидесяти лет своего существования школа играла огромную роль в музыкальном искусстве Узбекистана. Она стала прочным фундаментом профессионального детского музыкального образования, обеспечивая непрерывный рост уровня музыкального исполнительства и создавая реальные условия для появления новых традиций музыкальной культуры республики. С каждым годом число учеников «Успенки», привозящих дипломы победителей с престижнейших мировых музыкальных состязаний, только растет. Это свидетельствует о ярком духовном потенциале узбекских ребят, сильной педагогической базе и крепких музыкальных традициях лицея.

Мы гордимся нашими выпускниками, которые сегодня являются известными солистами и представляют узбекское музыкальное искусство за рубежом. Среди них Михаил Истомин – играет в Питсбургском оркестре в США, Инобат Ахмедова – в Берлинском симфоническом оркестре, Улугбек Палванов, восьмикратный лауреат международных конкурсов, признан лучшим исполнителем прошлого года в Берлине. Особо хочется отметить и Алешу Султанова, который был первой «ласточкой», прославившей Узбекистан на весь мир… К юбилейным торжествам которые прошли в 2010 году, мы выпустили каталог «Наша гордость» – обо всех лауреатах и выпускниках «Успенки». Среди них достойное место занимает талантливая пианистка, уже всемирно известная Лола Астанова. Она уже в 6 летнем возрасте стала призером Регионального конкурса учащихся музыкальных школ. В детском возрасте она выступала в концертах в США, Германии, России, Австрии, Франции и Италии. Лола уже в то время стала одной из ведущих юных пианисток Узбекистана, исполнявших произведения Шопена, Рахманинова и др.

У нее был замечательный педагог — заслуженный учитель Республики Узбекистан, профессор Тамара Афанасьевна Попович, и я думаю, что она могла бы сегодня гордиться такой пианисткой… Ребенок не рождается звездой, он ею становится. Для того чтобы вложенный творцом дар не зачах, его нужно развивать. Это, прежде всего труд педагогов и родителей, творческая атмосфера в учебном заведении, здоровая конкуренция и амбициозность самих детей. Быть признанном в мировом масштабе очень сложно, это огромная работа над собой, часы занятий, непрестанное самосовершенствование. Лола своим упорным трудом достигла самосовершенствования. Мы очень рады, что вчера в Вашингтоне, в знаменитом Карнеги Холле в присутствии многих музыкальных грандов мира состоялся дебют блистательной узбекской пианистки Лолы Астановой. Это еще раз подчеркивает, что мы обладаем уникальным потенциалом талантливых детей, которые на сегодня дают прекрасные результаты… Есть еще один секрет, который, по мнению зарубежных представителей, выделяет узбекистанцев за рубежом. Это чистое, светлое восприятие музыки, свойственное только людям с открытой, доброй душой. Такие исконно узбекские качества, как милосердие, умение сопереживать и тонко чувствовать красоту окружающей природы, накладывают незримый отпечаток на детей, выросших под жарким, щедрым солнцем Узбекистана. И в совокупности с остальными факторами это дает ожидаемый результат…

Наша справка: Карнеги-Холл расположен в Манхэттене, Нью-Йорк, на 7-ой Авеню 881 между Западными 56-й и 57-й улицами, в двух кварталах южнее Центрального парка. Комплекс является одним из самых известных концертных залов в США классической и популярной музыки и славится своей красотой, историей и акустикой. Карнеги-Холл проектировал архитектор Уильям Барнетт Тутпилл, а построен он на средства филантропа Эндрю Карнеги в 1890 году. В 1891-ом году на вечере открытия Карнеги холла Нью-йоркским симфоническим оркестром дирижировал русский музыкант Пётр Ильич Чайковский…

Мавлон Шукурзода.

Нью-Йорк-Ташкент.

С удовольствием прочитала статьи на mytashkent.uz про В.Ф. Войно-Ясенецкого. Вспомнила, что в конце 80-х читала о нём в журнале «Наука и Жизнь», который выписывали на дом. Нашла скан этого журнала в формате DJV (№5 1989г). Высылаю его Вам. Там очень интересная, большая статья c фотографиями (страницы 76-89). Вы, возможно, тоже её читали, журнал-то был мега-популярен. Может пригодится для будущих публикаций об этом профессоре.

С уважением, Natalia.

Отличная статья! Спасибо. Я перевел в картинки (gif). Если кто-то сможет распознать тест, то будет просто замечательно. ЕС.

Родился в г. Ташкенте, однако вся его жизнь была связана с Петербургом.

      Окончил кораблестроительное отделение Морского инженерного училища в Кронштадте и кораблестроительное отделение Морской академии в Петербурге.

      Работая в 1910-1912 годах на Балтийском судостроительном заводе, он участвовал в строительстве линкоров «Петропавловск» и «Севастополь», проектировал легкие крейсера и эскадренные миноносцы типа «Новик».

      В 1912—16 читал лекции в Морском училище (Кронштадт), в 1920—34 — в Военно-морской академии (с 1938 профессор). С 1945 заведующий кафедрой строительной механики в Ленинградском кораблестроительном институте. С 1925 работал в Научно-исследовательском институте судостроительной промышленности.

      Ю. А. Шиманский – основоположник теории расчета ледовой прочности корпусов судов ледового плавания. Он создал оригинальные теории расчета прерывистых связей судового корпуса и динамического расчета корпусных конструкций, предложил новые методы расчета ряда конструкций кораблей, был инициатором внедрения в транспортное судостроение сталей повышенной прочности. Основные труды по теории и практике кораблестроения, созданию подводных аппаратов.

      Его перу принадлежат работы:

- Строительная механика подводных лодок, Л., 1948;

- Проектирование прерывистых связей судового корпуса, Л., 1949;

- Динамический расчёт судовых конструкций, 3 изд., Л., 1963.

     Лауреат Государственной премии СССР (1941). Награжден орденом Ленина, 3 другими орденами, а также медалями.

     Ю. А. Шиманский жил недалеко от Московского переулка, в доме № 1 по Школьной улице. На этом доме установлена мемориальная доска. 16 января 1962 года переулок был переименован в улицу Академика Шиманского. Улица проходит от Приморского проспекта до набережной Черной речки.

     О нем можно прочесть:

- Ю. А. Шиманский, М., 1958 (АН СССР. Материалы к биобиблиографии ученых СССР. Серия технических наук. Механика, в. 8);

- Жизнь, отданная судостроению, Л., 1973.

В комментариях к публикации «Полтинник. Выпуск 1940 года» Aida спрашивала, нет ли у меня фотографий Ирины Шиманской того времени.

Удалось в мамином архиве найти несколько фотографий, сделанных в июле 1941 года. Пожалуйста, если найдёте возможным, разместите их. На той фотографии, где три девушки, слева направо : Ирина Шиманская, Капитолина Шиманская (младшая сестра Ирины) и Мира Фалькович (моя мама). На обороте фотографии, где отдельно снята Ирина Шиманская,сверху надпись её рукой «На память Мирче от той, с кем провела много счастливых и тяжких дней. 26/IX — 41 г.». Внизу надпись, сделанная рукой моей мамы : «погибла 8/IV — 44 г. на аэродроме Гостомель (Киевская обл)».

Всего самого наилучшего, Нелли Хлынова.

Война окончилась на Пурим,

но еще несколько дней после объявления о поражении Саддама олимы, привыкшие на своей доисторической родине относиться к сообщениям властей с осторожностью, продолжали ходить в Ульпан с противогазами.

Уже прошло около месяца учебы, и мора принесла класс газеты с объявлениями о приеме на работу.

Мы стали старательно читать текст, усваивая принятые сокращения, вникая в суть и смысл написанного.

Стало очевидным, что жизнь выталкивает нас на рынок труда.

Предлогов и причин продолжать «беззаботно» учить иврит, не посматривая по сторонам, не оставалось.

Больше всех были озабочены врачи, посещавшие помимо нашего, обычного Ульпана еще и углубленный курс по врачебной терминологии.

Министром здравоохранения был Эхуд Ольмерт и отличался он тем, что мастерски ставил врачам выходцам из России всевозможные препоны, в том числе, в виде бесконечной череды тестов и экзаменов.

К чести наших врачей, подавляющее, абсолютное большинство их, успешно преодолело все настоящие и мнимые козни, завоевало свое место в израильской медицине и сегодня невозможно представить себе ее без русского акцента.

Нами, простыми смертными, не обремененными клятвой Гиппократа, Ольмерт, занимался косвенно, а напрямую мы должны были быть объектом забот тогдашнего министра абсорбции Рава Переца.

Кроме прекрасно изданных брошюр к праздникам, особой заботы Министра мы не ощутили, хотя по правде, уже по прошествии времени, а прошло уже двадцать лет, как мы ступили на свою землю, следует признать, что сделано было для нас совсем немало и вполне успешно, правда и нам пришлось изрядно потрудиться.

Вряд ли многие державы, знакомые нам по нашей теперешней жизни, смогли бы принять, накормить и дать кров той лавине беженцев, которую принял Израиль в начале девяностых.

Покидая Ташкент, мы знали, что будем жить в Хайфе или ее окрестностях.

Сыновья должны были получить образование, и целью был выбран Хайфский Технион.

Впоследствии так и произошло, и ребята продолжают уже теперь, через годы после получения дипломов играть в баскетбол на его площадках, а конверты с фирменным штемпелем Техниона не редкость в нашем почтовом ящике.

Это, между прочим.

Привыкший тщательно и основательно готовиться к любому мероприятию, я приступил к составлению собственного технического иврит-русского словарика с рисунками всевозможного инструмента, оборудования и т.п.

К исходу недели из Кирьят Арбы приезжал старший сын. Он учился в тамошнем студенческом ульпане, и считался в семье самым продвинутым в иврите.

Сын просмотрел мои труды и внес уточнения.

Вооруженный своим словариком, и несколькими элементарными фразами на заданную тему в ближайшую пятницу, день свободный от учебы в Ульпане, я вышел на израильский рынок труда.

Я представлял собой, по всей видимости интересное зрелище: в кожаной турецкой куртке, на уже вполне весеннем солнышке, с болтающимся на боку противогазом и тетрадкой-словариком в руке, десятком ивритских слов в зубах, настороженностью пополам с любопытством в глазах.

Мне предстояло в поисках работы прочесать внушительную промышленную зону.

Желающие сделать серьезное географическое открытие могут достичь цели, посетив Север Израиля.

На берегу залива, к северу от Хайфы расположен не указанный ни на одной карте крупный, по израильским понятиям, город с населением около двухсот пятидесяти тысяч, с развитой инфраструктурой, парками, торговыми комплексами, пляжами, театрами, школами, колледжами, поликлиниками и предприятиями, способными быть предметом гордости некоторых стран средней, и не очень, величины.

 Вид на Крайот с горы Кармель

 До алии, двадцать лет тому, в третьей декаде января 1991, даже внимательно рассматривая и изучая карту Израиля, я не обнаруживал этот город и даже не догадывался о его существовании.

Торгово-развлекательный комплекс «Лев а-Мифрац» на Чек Посте

             Городок, поселок – на иврите «кирия». Во множественном числе – «крайот».

            Внимательный, с хорошей памятью, читатель, конечно, это слово слышал и знает.

            «Кирия» есть в Тель-Авиве. Это городок-комплекс Министерства обороны.

            «Кирия» есть на Юге на границе Негева, и несет гордое имя «Городок ангелов» — «Кирьят Малахи» (Лос Анжелес почти!).

            Городок, расположившийся на Крайнем Севере страны тоже «кирия» — «Кирьят Шмона». «Городок восьми». В честь Иосифа Трумпельдора и его товарищей.

            И «Кирьят Арба» — городок, «Городок четырех», в честь праотцев.

Но!

Когда в Израиле говорят «Крайот» — «городки», то все знают, что имеется в виду тот самый не указанный на картах город, о котором мы упоминали раньше.

  Жилые районы Крайот

Предпринимались попытки административно объединить «городки», ведь территориально они давно слились в один город. Есть даже название нового города – Звулун, по имени Колена Звулун и долины, в которой разместились «крайот», но появление еще одного большого города в Израиле не всех устраивает т.к. значительно сокращает число теплых мест в муниципальных джунглях каждого из городков.

 Восточный Кирьят Хаим. Отсюда начинались Крайот семьдесят пять лет тому.

 Вопрос об объединении крайот периодически, в зависимости от конъюнктуры и целей политиков в данный конкретный момент, то возникает, то исчезает, обсуждается и даже становится основой для подковерной борьбы и создания разного рода движений местного масштаба.

Новостройки Крайот

Крайот начинаются, по сути, сразу при выезде из Хайфы на Север, с места известного всему Израилю под названием Чек Пост.

В свое время англичане организовали на этом стратегически важном месте, въезде-выезде в столицу Севера таможню, которая просуществовала вплоть до сорок восьмого года.

Неоднократно предпринимались попытки переименовать Чек Пост, дать этому образованию ивритское имя, однако дальше справочника «Золотые страницы» и нескольких транспортных информационных щитов дело не продвинулось.

Здесь, на берегу Хайфского залива, уходя от города на Север на многие километры, растянулся крупнейший в Израиле индустриальный район, включающий комплекс петрохимии, многочисленные предприятия самого разного профиля, торгово-развлекательные комплексы, транспортные узлы и развязки, аэропорт и морские порты.

Промышленная зона «Хайфский залив», дорога на Чек Пост, впереди Хайфа 

Территория, входящая в понятие Чек Пост – объект постоянного строительства и переустройства. Именно сюда переместилась Центральная автобусная станция на Севере.

На Чек Посту 

Уже в наши дни, совсем недавно открылся туннель под горой Кармель, ведущий от Чек Поста на Юг Хайфы к Центру высоких и прогрессивных технологий (МАТАМ).

 Сооружение южного въезда в Кармельский туннель со стороны Чек Поста.

 Двадцать лет тому все было намного скромнее.

 Я стал обходить все предприятия,

  заводы, заводики, мастерские и т.п. подряд, не представляя конкретно даже то, чем они занимались.

Задача была элементарно простой: найти любой заработок, что-нибудь, что прибавило бы к нашей «корзине абсорбции» пару шекелей.

Мора помогла составить и отпечатать на иврите трудовую автобиографию – «Корот Хаим», которую я, как инженер-электрик, направил в Электрическую компанию. Но это было делом будущего, а покамест, следовало найти, что-нибудь совсем простое и доступное.

 Я не могу утверждать, что Израильская электрическая компания проигнорировала меня.

 Я получил ответ, суть которого сводилась к тому, что я настолько хорош и настолько квалифицирован, что для моего трудоустройства просто нет никакой возможности, ибо придется уволить несколько ведущих специалистов, дабы создать рабочее место для меня.

Пришлось мечты оставить на неопределенное время и спуститься на землю.

Израильского разрешения на работу электриком у меня еще не было. Советское не годилось.

Глава соответствующего отдела Министерства труда приезжал на Север и лично принимал претендентов на разрешение только один раз в месяц. Об этих приемах ходили легенды. Словом, особо рассчитывать на это не следовало.

Забегая вперед, скажу, что при первой возможности я на прием к чиновнику попал.

Огромное лобби старого фундаментального здания в нижней Хайфе было забито нами до предела. Можно было обнаружить специалиста-электрика любого профиля и любой квалификации: от слаботочника-связиста и до специалиста по расчету высоковольтных машин, от электрослесаря и до ведущего инженера НИИ.

На прием заходили по одному, предварительно заполнив двухстраничную анкету.

Многие выходили молча и ни с чем. Большинство выходило с временным разрешением на работу в качестве помощника электрика, некоторые с разрешением более высокой квалификации.

В кабинете кроме «Самого» находился еще и переводчик из волонтеров, пожилой худощавый, говоривший с сильным польским акцентом.

Я сел, протянул анкету, перевод трудовой книжки общесоюзного образца, копии дипломов, аттестатов и советского допуска к электрическим работам.

Дипломы волонтер проигнорировал, но отобрал аттестат технического училища, допуск и трудовую книжку и передал это вместе с анкетой чиновнику.

По моей анкете прошлись маркером, прикрепили к ней отобранные копии.

Чиновник посмотрел на меня внимательно, поднял руки над столом, повертел ими и что-то спросил, волонтер перевел:

- Он запитует, или ты умеешь работать руками?

- Конечно, если бы я умел работать головой, то не стоял бы здесь — съерничал я.

- Не надо быть злым. Ты уже в Израиле.

Волонтер едва заметно покачал головой и приступил к переводу.

Через несколько минут мне вручили временный, на простом листке бумаги, допуск на работы с достаточно высокой квалификацией «дипломированный электрик».

Но все это произошло потом, через пару месяцев, а сейчас я прочесывал огромную промзону в поисках хоть чего-нибудь.

 Как готовиться и проходить интервью мы толком не знали.

  Позднее появились всякого рода наставления на русском языке. Сейчас же приходилось полагаться на интуицию и собственное понимание предмета. Считается, что я умею строить отношения с людьми, анализировать ситуацию и ориентироваться в обстановке. И в этом, действительно, наверное, есть доля истины.

Но и я попадал впросак.

Позднее мы изучили и приспособились к образу мышления израильского работодателя, а может, и он адаптировался к нам.

Поначалу я преодолевал проходную производства, добирался до хозяина или его представителя и старался в беседе обозначить себя как мастера на все руки.

Это не работало.

На одном из заводиков хозяин выслушал меня и сказал на идиш:

- Асах милухис — винцик брухис. (приблизительно: «Много профессий – мало благ»).

На другом, мне дали в руки сварочный держак, посмотрели на оставленный мной, очень средненького качества, шов и вне всякой связи с этим спросили:

- Штиу романешты? (Говоришь на румынском?)

Я отрицательно покачал головой.

- Эйх ата тистадер бэ таасия бли романит?! (Как ты обустроишься в производстве без румынского?) – уже на иврите, продолжил собеседник.

На одном из производств мне удалось взять маленький реванш.

Это была хорошо знакомая мне металлообработка резанием. Универсальное оборудование, знакомый запах смеси масла с эмульсией. Меня провели в застекленную конторку и показали техдокументацию. Небрежно выполненный сборочный чертеж и деталировки к нему.

Годы учебы в техническом ВУЗе и работы с машиностроителями не прошли даром.

Я спокойно просмотрел чертежи, указал в сборке место для каждой детали, Как смог задал вопросы и указал на отсутствие проточки в нужном месте под стопорное кольцо.

Я мог бы еще пройтись по посадкам и термообработке, но языка явно не хватало.

Ровно через неделю я снова вышел на поиски, сменив тактику. 

На сей раз, я старался выглядеть узким специалистом.  

Теперь, заходя на производство, я пытался сообразить, чем оно занимается и в соответствии с этим строить свой разговор.

Большей частью мне это удавалось. Уже в конце второго поискового дня я набрел на приличного вида здание с развевавшимися на флагштоках израильским и канадским флагами. Заглянув во внутрь здания и оценив обстановку, я понял, что здесь занимаются деревообработкой нестандартных изделий.

Среди станков и сборочных площадок резко передвигался мастер (минаэль авода), к нему я и подошел.

Он указал мне на лестничный пролет, на второй этаж и кивком велел подождать его там.

- Я столяр, — начал я.                                                                                                

- Мне нужен металлист, ты чертежи читаешь?

Читаю ли я чертежи? В свое время я даже, отрабатывая первые «Жигули», подрабатывал преподавателем черчения в техникуме.

Пустили рыбу в воду.

Мастер налил мне кофе в бумажный стаканчик и покамест я проглатывал эту горечь, созвонился с коллегой из соседнего участка.

Так я попал на участок сборки металлической мебели для офисных систем “Open space”.

Участок был для производства новым, только что организованным. Сборку нескольких видов изделий передали нам из Канадского филиала. Часть деталей присылалась из Канады, но, в основном, все уже, включая окраску в электростатическом поле, производилось в Израиле. Здесь же и окончательная сборка.

 На сборочном участке трудились русскоговорящие новые репатрианты

 в прошлом не имевшие к производству никакого отношения: преподаватель музыки из Могилева, бывший милиционер-алкаш, еврей по дедушке из Свердловска, художник–оформитель из Грозного, харьковчанин – выпускник торгового института. Настоящие металлообработчики устремились на более профессиональную и серьезную работу.

Руководил участком сын одного из хозяев, лет двадцати пяти, высокий с длинными волосами, собранными в пучок, с серьгой в ухе, на стареньком, мексиканской сборки VW — жуке.

В курс дела я вошел быстро, недели через три наш руководитель уехал в Тель-Авив на учебу в Шенкер и я остался за него.

Многое в организации производства удивляло меня: пятнадцатиминутный перерыв на кофе за счет хозяина, привозимый в сверхурочные часы ужин из ресторана, видимое отсутствие субординации в отношениях, минимум формальностей в решении повседневных задач, свобода в предоставлении транспорта.

К этому времени я освоился с технической документацией. Поначалу непривычно для меня выглядели размеры в дюймах, но я быстро адаптировался. Я стал составлять себе развернутые линейные графики работ, набросал эскизы и изготовил несколько примитивных приспособлений и шаблонов для сборки. Все это ввело работу участка в определенные рамки.

Отношения со старыми работниками складывались по-разному. С одной стороны они проявляли естественное любопытство по отношению к нам, с другой стороны, ощущалась некоторая настороженность и понимание того, что появился здоровый полный сил и желания работать конкурент. Кроме того, сказывалась разница в мировосприятии, воспитании, в поведении в быту и т.д.

Общение с руководством поначалу шло на смеси иврита и английского. Затем, уже через пару месяцев необходимость в английском отпала.

Непосредственное начальство отнеслось ко мне в высшей степени благожелательно, полностью доверило участок, и за два года работы там несколько раз по своей инициативе повышало зарплату.

Отношения с моими первыми работодателями в Израиле сохранились у меня и по сей день. Несколько раз в год, перед праздниками, я стараюсь навестить их и поздравить.

Надо сказать, что в то время они проявили удивительную терпимость и терпение, понимание наших трудностей. Правда, и мы отплатили сторицей. Постепенно вся огромная промышленная зона перешла на русский и теперь о румынском никто не вспоминает.

Конечно, это был уникальный период, когда огромная масса хорошо подготовленных, с сильной мотивацией людей влилась в израильскую экономику и способствовала ее значительному подъему.

Знакомясь и беседуя с рабочими тех лет, можно было изучать географию и систему высшего образования СССР: от Ленинградского оптико-механического и до Ташкентского ирригационного, от Севастопольского приборостроительного и до Казанского авиационного институтов.

На государственные и гистадрутовские предприятия новые репатрианты попадали редко, выборочно. Все сосредоточились в частном секторе, что и способствовало его подъему и расцвету.

Хозяева стали брать заказы, о которых раньше и не подумывали из-за сложности их исполнения, стали под развитие брать кредиты, развивать производство и вне сомнения экономить на зарплате для рабочих.

 Израильский промышленник зарабатывает деньги в жесткой, бескомпромиссной конкуренции на мировых рынках,

 он берется за те работы, которые другие считают невыгодными, нецелесообразными. Он влезает в любую образовавшуюся щель, нишу, он готов инвестировать в новое с риском для себя, в надежде на успех, даже, если он не обеспечен и не гарантирован.

На своем первом месте работы я установил свой личный рекорд продолжительности рабочего дня. Число часов отработанных с тремя перерывами, общей сложенностью не больше часа, превысило сутки. После этого марафона, я получил дневной отпуск и бонус, но расслабиться и заснуть без успокоительного «777» не смог.

Когда торговый агент израильской фирмы в какой-нибудь Голландии нащупывает заказ и вступает в конкурентную борьбу, он готов к выдаче обещаний и гарантий на грани фантастики.

Если, его европейские коллеги запрашивают на изучение предложения два-три дня, на эскизный проект дизайнера, еще дней пяток-неделю, предложение цены со сроками готовы предоставить после согласования в конце следующей недели, а изготовление срочно произвести в следующем месяце, то израильский представитель ведет себя примерно так:

- Эскизный проект мы сейчас нарисуем с моим помощником прямо тут, на месте и согласуем. Все необходимое у нас есть на складе в Европе, но часть мы все же будем вынуждены подвезти из Израиля, что займет дня три-четыре. К концу следующей недели мы сдадим Вам офис «под ключ». Самое главное: определитесь с цветовой гаммой!

Покамест потенциальный заказчик определяется с цветом и оттенкам, особенностями освещения рабочих мест и акустики, в Израиль уже следует факс с детальным указанием, что и как, почему и зачем.

Не исключено, что в Израиле, чей-то другой не такой срочный заказ будет размонтирован, перекрашен, пересобран, дотошно проверен на соблюдение стандартов и качество, переупакован и ближайшим контейнеровозом отправлен в Европу.

Все происходило именно так. И в этой ситуации никто часов не считал. Важен конечный результат.

Так, незаметно для себя я отработал два года.

Жизнь не стояла на месте. Стартовала первая серьезная израильская газета на русском языке «Время», через некоторое время сменившая хозяев и имя на «Вести».

Начались регулярные передачи русской государственной радиостанции РЭКА.

Появилась «олимовская» политическая партия «Исраэль бе алия» — «Израиль на подъеме» — пестрое общество разноразмерных, разноплановых и разноориентированных активистов.

Время летело быстро.

Моменты эйфории сменялись отрезками уныния.

 Все, как обычно в такой обстановке и положении. К концу первого года пребывания в стране стало очевидно, что не все так плохо, как иногда казалось.

Не зная истинную цену шекелям, еще не ощущая его покупательную способность, плохо ориентируясь в приоритетах, я, чуждый мелочным денежным расчетам, был вынужден вести помесячный график поступлений и расходов. К концу года пребывания поступили подарочные деньги на электротовары.

  Подведя очередной семейный денежный баланс, я понял, что способен, не ущемляя интересы семьи купить автомобиль.

 О том, что у новых репатриантов, лихорадочно работавших на любых работах, за любые деньги, считавших каждую копейку и дважды думавших, прежде чем раскрыть кошелек кое-что скопилось, понимали и умные еврейские головы в банках, торговле и в строительной индустрии.

Теперь надо было научить олим тратить деньги и брать ссуды.

С одной стороны надо было посадить алию на машканту — ипотечную ссуду, дать кров над головой, привязать к банку и определенной местности, стимулировать покупку мебели и всех других атрибутов западной жизни, с другой стороны, владельцы автомобильного рынка жаждали роста продаж за счет новых репатриантов. И здесь были свои резонные доводы.

Новый репатриант, определенный период имеет скидку на покупку автомобиля, доходящую до сорока процентов от его стоимости.

И это для вчерашнего жителя Дербента, Могилева или Винницы, годы вожделенно смотревшего на соседские «Жигули» и мечтавшего о «Запорожце»!

 Победили «колеса».

 В прямом смысле. Но не те, о которых сейчас подумали некоторые!

Один из тогдашних израильских русскоговорящих журналистов, бывший москвич, затем израильтянин и теперь снова москвич в те, теперь уже далекие годы, повел в прессе и на радио активную компанию, убеждавшую олим не покупать жилье и не брать ссуд в банках, доказывая невозможность ее возврата и нецелесообразность приобретения жилья.

Это было, по сути дела, во вред алие.

 Акция, совершенно не правильная и по существу, и по оценке обстановки, и по расчетам, и по форме и способу подачи материала. Развернутая в те времена компания нанесла огромный вред массе новых репатриантов, вогнала их в непредвиденные расходы, отсрочила момент адаптации в Израиле.

Одновременно в русской печати и на радио стали муссироваться слухи о возможной отмене льгот на покупку автомобиля. Начался прессинг и агрессивный маркетинг, направленные на стимулирование приобретения автомобилей новыми репатриантами.

Таким образом, поток денег накопившихся у новых репатриантов был перенаправлен с покупки недвижимости на покупку колес.

Суммы не сравнимые, но это были именно те деньги, которые могли бы послужить первым базовым взносом для покупки квартиры.

Трудно было не попасть под это влияние, и в массе своей, алия девяностых проиграла на своем доверии «своим».

И за это «русским» СМИ Израиля – отдельное «спасибо»!

 Ровно, через год, после приезда в Израиль я сел за руль собственного автомобиля.

 Честно говоря, для этого никаких ссуд мне не понадобилось, нам удалось заработать сумму, достаточную для покупки даже двух авто, но тут сработала скромность, скупость и советскость…

Надо было, не мудрствуя лукаво, приобрести что-нибудь японское, среднего размера и за умеренную цену.

На мое «счастье» в то время на израильский автомобильный рынок вышла «Шкода».

«Много автомобиля за мало денег!» С моделью «Форман» я коротко познакомился в ГДР в конце восьмидесятых. Она, во всяком случае, не уступала моим «Жигулям» и была той моделью, которая в свое время повлияла на решение VW приобрести чешский автоконцерн.

 Я решил, что мне хватит «Шкоды».

«Шкода», так или иначе, прослужила мне около десяти лет, уступив впоследствии место японкам.

Теперь по выходным мы выезжали на природу, благо север Израиля располагает огромным числом привлекательных и удобных для отдыха мест.

 Через два года я созрел для покупки жилья.

Обретя трехкомнатную квартиру, «забив гвоздь в стену и повесив на него кепку» мы сразу ощутили душевную успокоенность.

«Клайн, абер майн!» — говорили в городе моей молодости и выражение это, как нельзя лучше соответствовало нашим чувствам.

Но временно.

Через шесть лет мы сменили квартиру на совершенно новую, большую, современную, с прекрасным видом на Север.

 А еще через восемь лет, сделав очередное усилие, полностью расплатились со ссудами.

Вид на Север с балкона нашего дома

 Несмотря на то, что на заводе у меня все ладилось, работа не по специальности не устраивала меня.

 Да и полученное разрешения на выполнение электрических работ давило карман и взывало к совести. Я предпринял еще одну безуспешную попытку проникнуть в государственную электрическую компанию и, было успокоился, но совершенно случайно в чужом разговоре услышал, что в компании, занимающейся добычей и переработкой камня, освободилась должность электрика.

На следующее утро я сорвался туда. На Юг от Крайот, до известного всем Чек Поста и к подошве горы Кармель. Базовое предприятие расположилось в огромном кратере, образованном в результате выемки камня из горы, на месте старой каменоломни. Прямо над базой нависали корпуса Техниона и улицы города спутника Хайфы – Нешера.

Руководитель электроотдела оказался русскоговорящим ватиком. 

И вот тут наступает время объяснить кто такой ватик.

Стаж на иврите – «вэтэк.»

Отсюда: старожил, старослужащий, человек со стажем – «ватик». Так, новый репатриант – «Оле хадаш», а старожил – «Оле ватик».

Строго говоря, министерство абсорбции точно определяет временную границу перехода из одного состояния в другое, а политические партии свободно переносят эту грань в ту или иную сторону в зависимости от конъюнктуры.

 Ну, посудите сами. Какая может быть партия новых репатриантов через двадцать лет после алии!?

Однако есть политики разыгрывающие карту «Оле хадаш» и по сей день и  есть партии, строящие е свою деятельность на подобных спекуляциях.

Отношения между оле-ватиками и оле-хадаш сложные и болезненные. И не стоит здесь, и сейчас углубляться в эту тему.

Мне встречались всякие.

И резко враждебные, язвительные, завистливые и крайне доброжелательные, все понимающие, спешащие на помощь и подставляющие плечо.

Как-то я записался на прием к частному врачу-ортопеду. Ни имя его, ни фамилия, ни иврит его не выдавали в нем русского происхождения. В ходе приема я обратил внимание на стоящую на его столе деревянную шкатулку ручной работы с характерным буковинским орнаментом. Я не удержался и спросил о ее происхождении.

Врач закончил прием, написал нужные бумаги, затем перешел на русский. Оказалось, что он выпускник медицинского института из города моего детства и юности. Мы обменялись несколькими фразами по этому поводу. Денег он не взял.

Руководитель электрохозяйства оказался бывшим харьковчанином и, безусловно, относился к той части ватиков, которая не отделяла себя от новой алии и ощущала себя ее интегральной частью.

Не знаю, случайно ли это, но на всех жизненных этапах, если мне встречались харьковчане, то оказывались они людьми высшей пробы. Высоких моральных качеств и доброго характера, между прочим, независимо от национальной принадлежности.

Разговор с руководителем получился непродолжительным, но содержательным.

Я не стал хитрить.

 Положение мое было не совсем простым. Конкретной работой электрика, прибориста, я занимался довольно давно. Особенность состоит в том, что по мере подъема по служебной лестнице, все больше занимаешься вопросами общего характера, кадрами, деньгами и т.п. и все меньше решением конкретных задач. Наступает момент, когда твоя квалификация как администратора окончательно перевешивает твой предыдущий опыт, а тут еще смена парка и номенклатуры приборов и аппаратов, методов работы. Словом, надо начинать почти с начала.

Мой собеседник понимал мое положение и тот риск, на который я был готов пойти во имя возврата к прежней специальности.

Я провел два пробных дня на новом месте.

Работа была все время на выезде, на каменоломнях разбросанных по всей стране.

Коллектив отнесся ко мне приветливо, положительно.

Я решил рискнуть.

С прежнего места работы отпускали меня нехотя, заверили, что пару недель подождут меня, вдруг мне расхочется. Доводы мои сочли заслуживающими внимания и уважения. На том и порешили.

 На каменоломнях я провел почти год.

 После командировок в Москву, попадая назад в теплый и дружественный Ташкент, я начинал на собственном опыте ощущать справедливость понятия об относительности времени и пространства.

В Москве, при первом же спуске в Метро, я невольно ускорял шаг, включался в предложенный столицей ритм и темп. Возвращаясь, домой, я продолжал еще некоторое время бежать, спешить, жизнь в Ташкенте казалась мне замедленной, преступно неторопливой, исполненной восточной ленцы и благодушия.

Нечто подобное я ощутил, придя на новое место работы. После частного предприятия с его системой максимального использования каждой рабочей минуты, новое, принадлежавшее государству и профсоюзам предприятие, показалось мне кусочком хорошо знакомой Средней Азии, только вместо традиционного чая здесь царил кофе с хелем.

Первое впечатление не всегда соответствует действительности, но очень многое на новом месте работы напоминало старую жизнь: важный, весь из себя, рабочий комитет — аналог советского профкома, собрания, вручения грамот и т.п. Я не верил своим глазам и ушам.

Впрочем, несмотря на все это работа шла, задания выполнялись. И зачастую это было совсем не просто.

Работа строилась таким образом, что ежедневно, мы, несколько электриков на служебной машине выезжали на объекты на очередную аварию или плановую работу.

Это было время, когда я на практике изучил географию Израиля и его дороги.

 Друзья – коллеги, спасибо им, между прочим, просвещали меня, комментировали проносящиеся мимо пейзажи, углублялись в особенности ивритского сленга и русского мата, весьма популярного на всех уровнях израильского общества.

Так пролетело время, и когда, по прошествии одиннадцати месяцев меня в соответствии с законом следовало принять на постоянную работу, я, совершенно неожиданно для себя, получил письмо об увольнении.

Известная практика израильских государственных и профсоюзных предприятий.

Делать было нечего.

Вместе с расчетом я получил замечательное рекомендательное письмо.

 Объективно, цель маневра была достигнута.

 Подходил к концу 1993 год.

Мне было 46. По мнению работодателей непростительно много, а по моему теперешнему пониманию – совсем ничего.

 Теперь, когда возврат к профессии молодости состоялся, я был готов к дальнейшему штурму израильского рынка труда сосредоточенного на севере Хайфы, вокруг легендарного места под названием «Чек пост».

 Маленький, неназойливый словарик для непосвященных:

Олим – новые репатрианты

Ульпан – студия, место изучения иврита

Мора – учительница

Технион – политехнический университет, центр технологической и технической жизни Израиля.

Кирия – городок, поселок

Минаэль авода – руководитель работ, мастер

Шенкар – институт прикладного искусства им. Шенкара

777 – бренди израильского производства

Клан, абер майн (нем) – Маленький, но мой (свой)

Нешер – орел – город, прилегающий к Хайфе

Хель – добавка к кофе, популярная у израильских арабов.

Гистадрут – израильские профсоюзы

Это материал из журнала Megapolice magazine, предоставленного Нигорой Умаровой.

Получил недавно весточку из Москвы — от друга. Никогда не думал, что скромное послание может так растрогать. В пору компьютерных связей эпистолярный жанр вызывает ностальгическое чувство. Тем более что и друг мой обращался памятью в прошлое, просил написать о безвременно ушедшем из жизни, талантливом поэте Николае Лукьянове — наперснике нашей восторженной юности. Нашей! Где вы, старые друзья?! Увы, «иных уж нет, а те далече»: поэт А. Иванов, писатель А. Шунин, телекомментатор Е. Лепетухин, художник-график Б. Гефтер, композитор В. Дементьев, журналист В. Шаповалов, писатель-фронтовик В. А. Тюриков, разведчик, написавший правдивые книги о  войне, А. А. Рудаков и, наконец, автор этих строк. И да простят меня все те, кого не упомянул, забыл…

Конечно же, мы храним память о нашем прекрасном друге, его обаятельной, чуть застенчивой улыбке. Но, как сказал Александр Твардовский, «и всё же, всё же, всё же…» Всё же хочется сделать для памяти Николая Лукьянова что-то более реальное. Недаром ведь и Николай Корнилов задумал издать о нём книгу воспоминаний.

Судьба отмерила моей дружбе с Николаем Лукьяновым недолгий век. Пять лет — много это или мало? Смотря как оценивать этот факт… Если с человеческой точки зрения — до обидного мало. Но если вспомнить о том, что дало общение с Николаем моему представлению о жизни, литературе, искусстве… Лукьянов был для меня бесспорным кумиром. Он много печатался, был на виду, у него вышел первый сборник стихов «Звездопад». А выход любой книги, особенно в те времена, было большим событием. И для автора, и для его поклонников. Это было вроде общественного признания, «паспортом», удостоверяющем, что ты настоящий поэт. Он сразу же после выхода поэтического сборника стал не только моим кумиром, но это ничуть не убавило его искренности и простоты. И желания помочь.

Работая в детской газете «Пионер Востока», Николай с упорством фаната поддерживал любые творческие дарования. Часто сам правил стихи, мои в том числе: «Вот так, старик, по-моему, лучше. Звучнее!» Это Лукьянов называл «раскудрявить строку». И верно, найдено иное, более точное слово — и стих оживился, заиграл. Как диковинный камушек в воде, среди других серых, неприметных.

Любил Лукьянов брать младших собратьев по перу на разные читательские конференции — сейчас бы их назвали презентациями. А чем это не трибуна для поэта?

Как-то он пригласил и меня — начинающего стихотворца — выступить в Акташе в летние каникулы перед школьниками. Как раз тогда в молодёжном издательстве вышел  коллективный сборник стихов и прозы «Сверстники» (1964г.). В нём широко были представлены ташкентские поэты — В. Качаев, М. Ушаков, М. Докторов, А. Файнберг, Б. Пак, Р. Мнацаканов (Ураганов), В. Замесов, А. Усенко, И. Вильскер, И. Шофман… Была там и подборка Николая Лукьянова. А в самом конце альманаха поместили эпиграммы на всех участников сборника с талантливыми дружескими шаржами молодого художника Дмитрия Цирина, к сожалению, рано ушедшего из жизни. Конечно же, и Лукьянов не был обойдён вниманием. Написал эпиграммы хороший сатирик, в прошлом известный журналист.

На автостанции «Салар», за железнодорожным мостом, мы долго ждали рейсового автобуса, отправлявшегося в горы. И вдруг, увидев в моих руках альманах, Николай оживился: «Дай-ка на минутку». Быстро пролистал, нашёл эпиграмму на себя и прямо на полях, против фамилии «обидчика»-сатирика, тут же, достав из кармана ручку, что-то написал. Молча, шевеля губами, прочитал написанное. И только потом удовлетворённо протянул альманах мне: «Читай!»

Там густыми чернилами было написано:

Он весь из анекдотов и острот,

По габаритам богатырь былинный,

А сам похож на старый анекдот,

Затасканный, изжёванный и длинный.

Это была точная и убийственная характеристика на человека, которого мы хорошо знали и даже любили. Что называется, ни убавить, ни прибавить.

Николай умел постоять за себя. И в поэзии, и в жизни.

А жизнь его не баловала. Детство, выпавшее на годы войны, ранняя безотцовщина, полуголодное существование — лебеда, жмых часто заменяли хлеб.

Уже потом, взрослым человеком, отслужив в Армии, окончил Ташкентский педагогический институт и, работая в республиканской печати, Лукьянов напишет о той тяжёлой, но прекрасной поре — детстве и отрочестве — проникновенные поэтические строки: «Жданка», «Моё село», «Старики стихи понимают…» Как непосредственны, как искренни эти стихи… Лукьянов вообще был искренним человеком. Я бы сказал — искренним сыном своего времени. Понимаю, немодно так нынче писать. Но что поделать, из песни слова не выкинешь. Поэт родину и эпоху не выбирает.

Творческая биография его в чём-то перекликается с такими блистательными именами, как Павел Васильев, Николай Рубцов, Анатолий Передреев… Бескорыстно и свято служившие своей Музе, как иконе Божьей Матери, они, воскреси их, наверное, с ужасом, а может, и брезгливостью посмотрели бы на нынешнее поклонение некоторых модных менестрелей золотому тельцу.

И всё-таки, если проводить более прямую аналогию, линия судьбы Николая Лукьянова больше пересекается с Васильевской. Оба русские поэты. И оба, только в разное время, родились в Казахстане… Васильев — в Павлодаре, Лукьянов — под Кокчетавом. В сёлах, где жизненный уклад и быт оставались глубоко русскими. Этакие самобытные «островки» необозримой России посреди полынной степи. Рождение и смерть, сев и сбор урожая, свадьбы и поминки, разудалые и грустные песни в долгие зимние вечера. И эта малая родина сладкой болью всегда продолжала жить в стихах Николая Лукьянова, где бы он потом ни находился.

Годами детство замело.

Уже давно другими стали мы.

Но где-то старое село

Моргает, как и прежде, ставнями.

Кружит мохнатая пурга —

Весны вишнёвое цветение…

Моргай, село моё, моргай,

Свети мне вечно в отдалении.

Было такое время, когда в печати и на экранах телевизоров яростно спорили поэты и публицисты, социологи и государственные мужи о том, оправданно или пагубно слияние города и деревни. Об этом с болью писал и Николай Рубцов. А точку в этом непростом споре и, как выяснилось ныне, очень правдивую «точку», поставил А. Передреев в стихотворении «Окраина», ставшем ещё при его жизни хрестоматийным:

Околица родная, что случилось?

Окраина, куда нас занесло?

И города из нас не получилось,

И навсегда утрачено село.

Эта маргинальность, эта двойственность иногда открыто, а порой неявно, всегда присутствовала в мироощущении Николая Лукьянова.

Когда я назвал Николая искренним сыном своего времени, я имел в виду его отношение к жизни. Как и многие сверстники-поэты, он не был пассивным созерцателем. Горести и радости друзей, своих коллег, если хотите, боль народную пропускал через высший «ОТК» — собственное сердце. Нагрузка порой была невыносимо тяжёлой. В итоге она и привела к раннему трагическому исходу.

К поэтам прощенье приходит посмертно.

Ну что же, их участь, видать, такова.

Мы меряем правду особою меркой,

А правда по-своему, видно, права.

Поэты особо в прощальном вопросе,

За что, непонятно, особо стоят.

За то ли, что просто прощенья не просят,

А может, за то, что себя не щадят.

Так уж случилось, что второй родиной для Николая Лукьянова стала щедрая земля Узбекистана. К этой земле он прикипел сердцем, полюбил всей распахнутой душой:

Я не знаю, как и когда,

Я не знаю, в какую весну

Своё сердце тебе навсегда

Я по-юношески распахнул.

Я ходил по твоим полям

В огневых тюльпановых вёснах.

Азиатские тополя

Заставляли скучать о соснах.

Частые журналистские поездки позволили ему объездить республику вдоль и поперёк. Древние города, овеянные легендами, Коканд и Хива, Самарканд и Бухара, восхищали поэта своим неповторимым зодчеством — величественными мечетями и усыпальницами, минаретами и базарами. Но настоящий восторг вызывали люди, творящие настоящее чудо — ювелиры, чеканщики, медники…

Будучи человеком, возросшем на лучших традициях русской культуры, Николай Лукьянов жадно учился и у другой культуры — восточной… Изысканная, тонкая, многослойная поэзия Востока восхищала его, побуждала искать высокие слова, новые образы, краски. А красок, как известно, Средней Азии не занимать.

«В горне пламя трепещет бойцовым живым петухом», «Кумганы, как жёлтые зубы, в открытом ларьке», «Аксакалов огромные шапки в толпе проросли, как грибы» — эти строки взяты из стихотворения «Хивинский этюд». Подобная красочность, схожая с яркостью масляных мазков, уже не подмастерья, а зрелого мастера, чем-то роднит стихи Лукьянова с ранними полотнами замечательного русского художника А.Волкова. Который, кстати, тоже всю жизнь прожил в Узбекистане, воспевая его с помощью кисти. И подарил этой стране в благодарность вместе с прекрасными картинами небесный свет своей души.

Сравнение с художником вполне уместно Оно, как непрерывающаяся живительная струя в вековой культурной жизни народов, в каком бы уголке планеты они ни жили. Ведь Николай Лукьянов был не только своеобразным поэтом, он проявил себя и искусным рисовальщиком, прекрасно владел трудной техникой акварели. Несколько картин — минареты, руины старинных крепостей, к которым поэт питал особую тягу — всегда украшали кабинет редакции на Навои, 30., где он работал. О второй своей         «тайной» страсти Николай старался не говорить. Но Восток был той призмой, которая преломляла творческие искания художника, держал ли он в руках перо или кисть, и придавал его образам глубинное историко-культурное измерение.

Ранняя осень 1966 года. Тёплая, охристая. С листвой, насквозь просвеченной солнечными лучами. В горле першит от пыли, от недавнего землетрясения. Город спешно перестраивается. У меня першит и от другого: я получил повестку из Октябрьского райвоенкомата. Подкатилась пора служить в Армии.

По этому случаю решили устроить прощальный вечер в старогородской части Ташкента — на Джар-арык (Овражный ручей), в родительском доме. Пришли милые сердцу друзья — Света Пряслова со своей очаровательной белокурой подругой, Лариса Албу, Якуб Ходжаев, Саша Файнберг, Лёня Комаровский… Оказала нам честь и застенчивая, чуточку уставшая от душевных невзгод Наталья Павловна Бурова — великолепная поэтесса, добрый человек.

Николай, как всегда, припаздывал. И вот, когда все уселись за праздничный стол, в открытом окне, выходившем в мамин цветник, раздался неунывающий и всем хорошо знакомый голос:

— А вот и я!

Лукьянов, оказывается, в тот день был дежурным по газете — пока не подпишешь её в свет, не вырвешься. Прощальное веселье началось. Вслед за тостами и пожеланиями пошли по кругу стихи. Низким, грудным голосом читала Наталья Павловна: «А женщины с восточными глазами прекрасны, как гранатовый цветок», «Кукушечья мудрость», «А у меня не будет чёрных кос» и другие стихи, любимые ценителями поэзии. Прочитал и Саша Файнберг несколько своих стихов из вышедшего в прошлом году сборника «Велотреки». Он набирал силу, как  талантливый поэт, и можно сказать без преувеличения, был уже любимцем молодёжи. Особенно мне запомнились тогда Сашины строки:

Мы танцы в парках называли скачками,

Там девочки на звонких каблучках,

Как самые рисковые циркачки,

Крутились допоздна на пятачках.

Для меня эти стихи прозвучали как прощание с юностью. Настала очередь Николая Лукьянова. Просто, безыскусно, прочитал он «Возвращение» и ещё какие-то новые стихи, названия которых я не запомнил.

Наталья Павловна молча внимала лукьяновским стихам, а затем, с присущей ей простотой похвалила:

— Хорошие стихи. Родниковые.

Николай разлил в бокалы домашнее вино, а затем, нагнувшись, положил в карман моей рубашки вчетверо сложенный листок: «Это тебе на память, сегодня утром написал. Не раскрывай. Прочтёшь потом».

Он белое белым всегда называл.

И было такое смешно о того,

Что кто-то «вороною белой» назвал

За самые белые мысли его.

Он зло ненавидел. И, словно назло, —

Опять же такое до злости смешно, —

Всё время везло ему в жизни на зло,

Как может везти человеку в одном.

Он бедность всегда не считал за порок.

И было такое смешно до того,

Что бедность однажды к нему за порог

Шагнула и в доме осталась его.

Он смерть продолжением жизни считал.

И только предвидеть не мог одного,

Что станут посмертно его почитать

За самые белые мысли его.

Да нет, не был он «белой вороной», но вот белым, чистым был.

После смерти Николая Лукьянова старанием друзей, и в первую очередь Александра Файнберга, у поэта вышли ещё две книги стихов: «Одно большое сердце» и «Откуда начинается земля». И тогда друзья, и поклонники — с запозданием — поняли, какого замечательного поэта потеряли…

Прав классик, написавший когда-то: «Большое видится на расстоянии». От той поры нас отделяет расстояние в десятки лет. Нет уже той великой страны, многих людей, которые даже одним своим присутствием согревали нас. И многое теперь видится иначе. Нет, нельзя упрощать время, в которое жил и работал поэт. Было всякое — и хорошее, и плохое… Но истинный творец всегда спасался работой. В любые времена. Спасался так и Лукьянов — работой честной, искренней: будь то собственное творчество или поэтические переводы. Русского читателя Николай Лукьянов познакомил с лучшими национальными поэтами своего времени. Среди них: Куддус Мухаммади, Юсуф Шамансур, Юсуфджан Хамдам, Тулкин Раджаби и многие другие узбекские, казахские, каракалпакские авторы.

Поэт, переводчик, живописец. Как многогранен был талант Николая Лукьянова!

Я часто прохожу по улице Ассакинской, где последние годы жил поэт. В кирпичном трёхэтажном доме. Омытом зимними дождями, отполированном знойным летним солнцем. С открытыми окнами, куда по весне с птичьим гомоном врывались трамвайные звонки, а в уютном дворике дурманяще цвела сирень. Неподалёку от дома Лукьянова некоторое время снимал квартиру его близкий друг — художник и журналист Николай Корнилов.

Их очень многое объединяло… И в творчестве, и в жизни. Одно село, где они родились, одна школа, одна страсть — к прекрасному. Целина, журналистские и жизненные дороги, которые постоянно пересекались…

Теперь улицу, да и сам город не узнать. И того дома уже нет, снесли. Там возвышается огромный, прозрачный Бизнесцентр. Всё изменилось. Широкая автострада, представительные небоскрёбы. Но вдруг остановишься на перекрестке, и защемит сердце, и  пахнёт на душу чем-то далёким, полузабытым и  милым, и всплывут в памяти стихи друга:

Коммунальный тихий дворик —

Самый тихий на планете.

Подметал однажды дворник

И вздыхал с тоской о лете.

А рассвет в дома стучался

Тёплой розовой рукою

И сулил кому-то счастье —

Счастье бури иль покоя.

Стихотворение называлось «Запомните адрес». Я его запомнил на всю жизнь.

Ташкент – Москва, 1998 – 2012

Николай ЛУКЬЯНОВ

(1936 – 1969)

СУББОТА. ПЕРВЫЙ ГОД ПОСЛЕ ВОЙНЫ

У Гришки носина

лосий —

такой же округло-горбатый.

Гришка совсем не философ.

Но Гришка, зато богатый.

Гришкина мать в столовке

главная из поваров,

вкуснейшую кашу-перловку

варит для шоферов.

А  вечером,

после работы…

Эх,

послевоенный год!..

Полную сумку чего-то

Гришкина мать несёт.

А после выходит Гришка

и лижет с горбушки мёд.

Гришка не то, чтобы слишком

но всё-таки…

Всё-таки жмот!

Напрасны все наши трюки:

Гришке мать не велит

играть с нами в «ваши руки»

и спорить на «ваш магнит».

Горбушка у Гришки с хрустом.

А на горбушке — мёд.

А в наших желудках пусто.

А Гришка всё-таки жмот.

А Гришка совсем не философ, —

сейчас вот горбушку умнёт

и,

чвыркнув лосиным носом,

погладит липкий живот.

И скажет:

— Если бы мне бы

дали сейчас тысяч шесть,

я всё равно бы хлеба

вот столько не смог бы съесть…

Какой он философ, к чёрту!

Он запросто даже дурак.

Ведь хлеб,

даже самый чёрный,

можно есть и за «так».

СМЕРТЬ ДЕРЕВА

        Художнику А. Пластову

Не по-театральному,

не деланно,

не сорвав аплодисментов гром,

упадёт раскидистое дерево

под пилой и острым топором.

Тяжело,

по-стариковски ухнув,

прошумит зелёною листвой…

Не умрут,

а медленно потухнут

очи деревянные его.

Долго на поваленное тело

сверху будет облачко смотреть

с завистью,

что дерево сумело

гордо и красиво умереть.

Дед и внук потом его распилят.

С перекуром. Медленно. Одни.

И, на срезе подсчитав извилины,

разное подумают они.

*        *        *

Переплетаются цвета

весны и лета.

И очень хочется летать

и быть поэтом.

И очень хочется за всем,

во всём

угнаться.

А за плечами — двадцать  семь,

а не семнадцать.

Во все колокола звонит

шальное сердце.

Галактик вечные огни —

моё соседство.

Распахивает красота

у сердца двери.

И невозможно не мечтать,

не ждать

не верить.

Листаю звонкие лета —

годов страницы…

И очень хочется летать.

Летать,

как птицы.

*        *        *

Спасибо, мама, тысячу раз,

спасибо тебе за слова:

«…А, знаешь, сынок,

уже у нас

токуют тетерева.

Весна у нас в этом годе

ранняя,

молодцом,

и мы со всем в огороде

управилися с отцом.

А вишня, сынок, такая, —

ну, просто, белым-бела…»

Родная, я всё понимаю.

Но, понимаешь, дела.

И с отпуском нынче такую

у нас канитель завели…

Тетерева токуют…

Ты Мишке их бить е вели.

НА СПИРАЛИ

Не помню,

не знаю,

вчера ли,

а может,

столетье назад,

спеша по гигантской спирали,

я видел вот эти глаза.

До мелочи милой знакомо

всё было совсем,

как давно:

душистая липа у дома,

калитка,

крыльцо

и окно.

И платье — ромашки по ситцу,

и простенький белый платок,

перо удивительной птицы —

прилипший к виску завиток,

на белой ромашке гаданье —

девчонка кого-то ждала…

Была она вся — ожиданье,

    и вся — откровенье была.

Столетье назад ли,

вчера ли,

таинственный миг,

подскажи!

Спеша по гигантской спирали,

я это уже пережил.

Вот так же прошёл удивлённо,

не вспомнив знакомого дня.

Печально,

тепло и влюблённо

глядела она на меня.

Дрожали девчонкины плечи,

ромашка дрожала в руках…

И снова

до будущей встречи,

лежали другие века.

СВЕРЧОК

Закрывает глаза

опустевшая чистая улица,

но ещё продолжает

асфальтом дышать горячо.

У тесовых ворот

выпивоха знакомый сутулится,

и привычную ноту

заученно тянет сверчок.

Всё ему нипочём…

Нипочём мировые проблемы.

В подворотне сырой

его жизнь бесшабашно легка.

Древний сторож не спит

и горбушкой пахучего хлеба

заедает беззубо знакомую песню сверчка.

Светофор на углу

в темноту смотрит глазом зелёным.

Ночь лежит,

как сердечник,

на правом боку.

И немного хмельной,

и смешной,

и счастливый влюблённый

на стоянке такси

подпевает негромко сверчку.

Где-то гаснут миры,

где-то новые жизни родятся,

где-то пишется кем-то

золотая,

как осень,

строка.

И…

как старая сказка,

удивительно просто и ясно

«баю-баюшки…» бается

бескорыстная байка сверчка.

У пустого подъезда

чёрный кот — ухажёр-сластолюбец —

поджидает подругу

от верной подруги тайком.

И уносятся с ночью

уставшие мудрые люди

    в непонятную вечность

    с понятным

весёлым сверчком.

В доброй сказке ночной

пахнет липой цветущей медово.

Город спит,

как ребёнок, —

под горячей щекою — рука.

Добрых снов тебе,

город,

мой ласковый город и добрый,

где нашёлся приют

для меня и для песни сверчка.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Возвращаться улыбкам дано —

и хорошим,

и ласковым,

добрым,

как мелодии простенькой домбры,

позабытой давным-давно.

Возвращаются к жёнам мужья,

сыновья возвращаются к мамам.

Возвращается песнь соловья

И стучится в оконные рамы.

Будь сейчас и во веки веков

возвращение благословенно —

возвращение мыслей и снов,

возвращение слов откровенных…

Где-то громко трубы трубят,

возвращение извещают…

Возвращаюсь сегодня в себя,

я к себе…

возвращаюсь.

АВГУСТ

У августа богатая примета, —

неповторимый яркий звёздный дождь.

И чувствуешь, что песнь твоя не спета,

что ты ещё по-громкому споёшь.

А небо сеет звёзды через сито.

А ты уже совсем заметно сед.

Расчёсывает косы Персеиды

и воскресает в золоте Персей.

И женщины заметно хорошеют,

и аисты готовятся в полёт.

Вытягивая радужную шею,

петух зарю торжественней поёт.

Опять отцово праздную рожденье,

опять поминки делаю по нём.

Но чувствую живое продолженье

в похожем и по кровушке своём…

У августа богатая примета —

идут ночами звёздные дожди.

Стучится в чьи-то двери бабье лето,

а наше лето где-то впереди.

ВЕЧНОЕ   

Через год,

через век,

через тысячу лет

я не стану жалеть,

что не раз ошибался,

что не раз

на обласканной солнцем земле

ушибали меня

или сам ушибался.

Пусть ушедшим годам

суждено заржаветь,

и не только плохим,

но и самым хорошим.

Я не стану жалеть,

что не раз,

как жокей,

загонял возле самого финиша лошадь.

Я не стану жалеть,

что себя не жалел

ни в любви,

ни в работе,

ни в песне,

ни в жажде.

Об одном пожалею,

что тебя просмотрел,

как в песке золотой самородок,

однажды.

Через год,

через тысячу дней

на другой,

неизвестной зелёной планете,

заклинаю тебя всем святым,

пожалей!

Пожалей, —

я однажды тебе

не ответил.