11 июля в хайфской больнице «РАМБАМ» на 87-м году умер известный писатель Марк Азов.

Он, фактически пацан, ушел на фронт из 2-го Полторацкого тупика еще до моего появления на свет и, как я понимаю, больше в Ташкент не возвращался. А меня поселили во 2-м Полторацком уже после войны, и я вырос возле кенафной фабрики, эвакуированной из Харькова, и директором (или главным  инженером?) которой был его отец. Но об этом я узнал несколько лет назад, когда он откликнулся на мою повесть <Судный день>, действие которой происходит возле <кенафки>, и, как бы благословил на писания.

А до того были Азов и Тихвинский, постоянные авторы 16-й полосы <Литературки>, миниатюры в исполнении великого Райкина:

Благословенна твоя память, мой дважды земляк и старший товарищ, Марк Азов!

Реувен Миллер.

11 июля 2011.  Ушел из жизни Марк Яковлевич Азов, придет еще время для воспоминаний, подведении итогов и всего прочего.

Похороны состоятся завтра на городском кладбище в 10.00.

Но сегодня я хочу рассказать о необыкновенной талантливости этого человека, которая никого не могла оставить равнодушным. Его талант с годами становился сильнее и многограннее. Он весь был или в процессе создания нового повествования, или в процессе обдумывания новой темы.

Казалось, это не закат его жизни, а начало, самый расцвет, настолько мощно, порой гениально звучал его творческий голос. Посудите сами: 9 пьес для театра, 4 книги из которых 2 последние «И обрушатся горы» и» Сочинитель снов» — совершено новые его произведения. И какие это книги!

Думаю, Израиль и Марк встретились не случайно и не напрасно.

Без Израиля Марк никогда бы не узнал самого себя, не раскрыл бы свой потенциал.

И остался бы навсегда Марком Азовым, который писал для Аркадия Райкина.

Это много… Но для кого нибудь другого. А для Марка – это только самая крохотная частица того памятника, который он воздвиг себе своим творчеством.

Я уверена: объективная оценка его таланта впереди ведь «большое видится на расстоянии».

Ушел Марк Азов. Осиротели не только его семья, но и литературное объединение «Гилилея», которым он руководил более 15 лет, и журнал «Галилея», неизменным редактором которым он был. И театр Галилея потерял своего вдохновителя.

Как сказал о нем поэт, публицист, член международного ПЕН КЛУБ и союза писателей Москвы Борис Кушнир: «Творческая свобода Марка Азова абсолютна. И, кажется, нет такой немыслимой ситуации, невозможного сюжета, которые не ожили бы под его пером, в которые не поверил бы всем сердцем читатель. Такое доступно только высшим, от б-га талантам. По пальцам их можно пересчитать. Г-дь благословил Марка Азова редкостным дарованием, а наш народ – пророком – писателем».

В. Барташник

В четверг 15 июля 2010 года в матнасе «Беркович» состоялся юбилейный вечер писателя и драматурга Марка Азова. Ему исполнилось 85 лет.

Юбилейный вечер былл подготовлен труппой театра «Галилея».

(Отрывок из «Мыльной оперы»)

Инна нервничала – уже, вот-вот, Первомай, надо бы заняться дембельским чемоданчиком, написал бы, хоть, что надо… А он молчит. Последнее письмо от сына пришло в середине марта. Не жалеет мать совершенно. Просила – пиши Рудик, каждую неделю. Когда на новый год съездила в Приволжск, оставила пачку конвертов. Ну, хоть три слова написал бы! Трудно, что ли? Два письма за все время…

Вечером в новостях промелькнуло сообщение о каких-то неполадках на атомной электростанции в Киевской области. И она вспомнила, что сегодня двадцать шестое. Ровно двадцать лет.
…Они жили тогда с родителями Вовки Вайнштейна, ее бывшего мужа, на Первомайской. Парадное крыльцо особняка колониальной застройки смотрело на трамвайную линию. Они с Вовкой занимали одну из трех комнат — спальню, ту, что побольше. Родительская часть: гостиная и меньшая спальня отделялась от них длинным коридором, он же – кухня, с водопроводом и плитой. Одна дверь открывалось на парадное крыльцо, а противоположная — в общий двор, от которого дом отделялся штакетником.

Инна вошла в этот дом, нося под сердцем Юлечку, которой Господь не дал и двух лет на этом свете. Потом, пережив депрессию, она все же сумела по-молодому преодолеть себя, и, ставши уже аспиранткой кафедры английской литературы, Инна принесла в этот дом Рудика.

Двадцать шестого апреля ему исполнялось три месяца. Весна запаздывала, ночи были холодными, почти по-зимнему. Свекровь, сорокасемилетняя Мария Иосифовна, известный в городе гинеколог, добыв, в очередной раз, по блату, ордер, парою дней ранее, привычно залегла на профилактику в физиотерапевтическую клинику Федоровича.

Тесть, Марк Давидович, намного старше жены, пенсионер уже, по холодной погоде прихворал гриппом. И, боясь заразить долгожданного внука, старался не высовываться со своей половины.

Спать легли рано. Усталая от ребенка и забот по дому, Инна мягко отвергала настойчивые домогательства Вовки, но, в конце концов, его ласки подействовали, и она уступила… И заснули они, обнявшись, крепким молодым сном. А в центре комнаты в детской кроватке спал их ненаглядный Рудик…

Грохот и пыль обрушились на спящих в полной темноте. «Что, война?» — очумелым голосом заорал Вовка и бросился к сыновней кроватке. Инна проснулась. Тахта, на которой они спали, ходила ходуном. Что-то падало, грохотало. Инна, вскочив, завопила, набросила халатик, а Вовка, уже с ребенком в руках, и тоже с какими-то нечленораздельными криками, выбежал в коридор. Темнота, грохот, какой-то мощный гул из-под земли. Из двери напротив, раздался крик Марка Давидовича: «Что творится?» — «Не знаю, папа», — ответил Вовка и зажег свет в коридоре. Пол был весь в штукатурке, кое-где валялись кирпичи. Они бросились к двери, ведущей во двор. Отец открыл щеколду, но дверь не поддавалась. Вовка передал ребенка Инне и с разбегу ударил дверь ногой. На этот раз она раскрылась, и они выскочили в палисадник. Светало. Во дворе уже было много соседей, наверно, все жильцы. Полуодетые. Усатый мужик, в семейных трусах, обнимающий здоровенную вазу чешского хрусталя. Плачущие дети. И разговоры об одном — о случившемся землетрясении.

Прошло с четверть часа. Рудик проснулся и стал беспокойно хныкать. Подходило обычное время кормления. На улице холодно. Инна решилась и вернулась с ребенком в дом. Зажгла свет в своей комнате. Первое, что бросилось в глаза – вертикально извивающаяся трещина на фасадной стене, упавшие книжные полки… Села на тахту и приложила ребенка к груди. И в это время опять толкнуло. Заходили стены, над фанерой потолка что-то повалилось, посыпалось, загрохотало. С обезумевшими глазами вбежал Вовка: «Скорее, на улицу!» — «Нет,- отвечала она, — как я его там перепеленаю?»

И настало утро. Радио сообщило: по данным сейсмостанции, произошло землетрясение силой шесть с половиной баллов, эпицентр – на разломе, вдоль которого построен центр города. К полудню в город прилетели Главы Партии и Правительства. Их возили по городу и показывали разрушения: множественные трещины на стенах, и стены, кое-где упавшие. Ходили слухи о детской больнице на Кирова, где потолок обрушился на палату, погребя спящих детей…

В следующие два дня положение начало постепенно проясняться. Землетрясение было местным, и сконцентрированным в центральной части города, застроенной  за последние сто лет, после российской колонизации. Институт сейсмологии и ставший наиболее популярной местной информационной звездой его научный сотрудник Валентин Уломов, просвещали жителей о разломе, рядом с которым издревле строился город. О сильнейших землетрясениях, разрушавших труды предыдущих его строителей, и о которых веком раньше не подозревали русские колонизаторы, начавшие строить новый административный центр Туркестанского края прямо на разломе… Уломов выступал и с прогнозами новых толчков, связывая их с приливами в земной коре, зависящими от фаз Луны. И действительно, уломовские прогнозы были точными: сильные удары повторялись приблизительно раз в две недели, а после них шли серии затухающих толчков.

Между тем, официальные сведения о магнитуде землетрясения уточнялись: сначала шесть с половиной, потом -семь баллов, затем, семь с половиной. Шли слухи и о восьми, но, говорила народная молва, восемь не объявят, ни за что, ибо это открывает дверь спасателям и помощникам «из-за бугра». Есть, мол, такая международная конвенция.

Разрушения затронули, в основном, район с радиусом километра в два-три. Жители периферии города отделывались, по большей части, испугом, нельзя сказать, чтобы легким. Кое-где и у них полетела штукатурка, появились трещины, но с разрушениями домов в центре, было не сравнить. Там, правда, хорошо выстояли землетрясение старые, «царской» постройки конца 19-го века, «казенные» здания, где в советское время расположились университет, медицинский институт. Старые стены устояли без повреждений, повылетали лишь поздние достройки, закладки.

Устоял, в основном, Старый город, застроенный одноэтажными глинобитными домами. Многовековой опыт узбекского народного сейсмического строительства, использующего деревянные каркасы – фермы из жердей, треугольные проемы которых забивались глиной с саманом, в результате – гибкая и достаточно пластичная конструкция, — сработал отлично. Особенно, в сравнении с разрушением парадных предвоенных сталинских четырехэтажек на соседнем проспекте Навои.

Но пострадал кусок Старого города, примыкавший к «русской части», на восточном берегу канала Боз-Су, называемый по одной из улиц, Кашгаркой. Там, за годы советской власти, с ее гражданской войной, Голодомором и эвакуацией во время Великой отечественной, компактно заселилось большое количество евреев из местечек Украины, Белоруссии, Молдавии, Румынии и Польши. Это было своеобразное идишское «гетто» города, и оно было разрушено навсегда…

10 мая, среди дня ударил второй сильный толчок. Покупатели огромного нового ЦУМа бросились к выходам. В давке пострадали несколько человек.

Силу толчка оценили в пять с половиной баллов.

Пошла интенсивная череда смертей сердечников и гипертоников.

Второй по силе толчок, шестибалльный, ударил под вечер двадцать седьмого мая. Инна была во дворе, они уже почти месяц ютились в солдатской палатке, которую выдали тестю на прежней его работе, в «Военстрое». Ей показалось, что по земле пробежала волна, кругленькая такая, шириной в метр и высотой в полметра. Она видела, как, повторяя эту волну, искривилась, приподнялась и вернулась назад, но уже с новыми трещинами, стена соседнего дома. Потом прокатился подземный рокот. А Рудик спокойно спал в коляске… Волна пробежала так быстро, что Инну, всю оставшуюся жизнь, занимал вопрос: а была ли волна? Или, просто, померещилось?..

В начале мая в город начали прибывать строители со всей страны. Первыми оказались донецкие. Их бросили на достройку незаконченных домов на массиве Чиланзар, и в июне уже началось расселение пострадавших. А в августе семья младших Вайнштейнов въехала в купленную двумя годами раньше общими усилиями родителей, свою двухкомнатную кооперативную квартиру, хоть и с массой недоделок, но, как пострадавшие — на полгода раньше. Хоть без воды, электричества и газа, но – крыша над головой! А тот особняк родительский на Первомайской, приезжие строители укрепили уродливыми контрфорсами, и он простоял еще года полтора. А потом его снесли. Родителей переселили в новый квартал «Украина», возле ЦУМа.

Лето жители города провели в палатках или просто, согласно уже несколько подзабытому с середины 50-х годов обычаю – вповалку, во дворах. И даже на тротуарах и, кое-где, перекрытых дорогах. На одной из палаток Инна как-то увидела кусок фанеры, взятый из развалин, на нем было начертано: «Трясемся, но не сдаемся!» И, странно или нет, но не было ни воровства, ни мародерства, ни бандитизма. Порядок охраняли милицейские и военные патрули. И порядок был. Крупнейшим преступлением того лета запомнилось мелкое хулиганство некоего хохмача-идиота, заоравшего в полночь среди скопления палаток: «Сейчас будет толчок в десять баллов!». Получил свои пятнадцать суток на разборке развалин… И, что еще – в город понавезли всего: и промтоваров, и продуктов. Со всего Союза. Какие вина прислала Грузия в качестве гуманитарной помощи!

А к осени всех как-то расселили…

Года через два-три центр города был практически полностью перестроен. Появились Московские, Ленинградские, Российские, Украинские, Белорусские и так далее, по всем республикам, кварталы и группы домов. За счет очередников всего Союза, разумеется.

Много лет спустя, собираясь в Америку, Инна нашла клочок бумажки, где ее рукой было написано:

Землетрясенье. Апрель.

Треснувшие дома.

Рыжая пыли метель.

Едут трамваи едва.

Щурится слепнувший глаз.

Армия тонет в пыли.

Лезут толчки каждый раз.

Из-под земли.

А под пологом дитя,

Сладко сосущее мать,

Силой слепую шутя,

Яблоком хочет играть.

Что это? – Усмехнулась она. Потом вспомнила — это был набросок письма Юзе, давнему соавтору, в армию…

…В армию, в армию!

Поколебавшись, она позвонила в Москву Вовке: от ребенка давно ни слуха, ни духа. Не пишет. А тут – Чернобыль. Ты же знаешь, что он – в химвойсках.

Вайнштейн жил в Москве уже лет десять и по роду деятельности был связан с военными химиками. Он тут же позвонил старому другу Вите Успенскому, военпреду средмашевской фирмы, выпускавшей дозиметры.

-   Хорошо, что поймал меня, дорогой, собираюсь в Чернобыль. Завтра вылетаем. Представляешь, на все, про все дали каждому лишь по трехлитровой канистре спирта? Чем радиацию выводить будем? Такой, вот, вопрос! А насчет сына твоего постараюсь выяснить. Я с командиром части в академии учился, кореш мой. Жди. Звякну.

Поздно вечером Витя, действительно позвонил: «Ситуация такая. Всю их бригаду перебросили в Припять на дезактивацию. Но сын твой остался в Приволжске. Он – в больнице с воспалением легких. Скоро выписка, но мне пообещали его до дембеля уже не трогать, нельзя после больницы, а им все равно, нужны люди на хозяйстве. Пока!» — «Ты там, Витя, поосторожнее. На спиртягу надейся, а сам не плошай!» — «Да мы грамотные!»

И стал Владимир названивать Инне, несмотря, на глубокую ночь в ее городе.

В конце мая пришло, наконец, письмо от Рудика.

«Дорогая мама, прости, что долго не писал, не хотел расстраивать. Мы с первого апреля перешли на летнюю форму одежды, а еще лежал снег, по которому наш ротный заставлял ползать по-пластунски. Многие простыли. Ты же знаешь, что у нас в части сплошные южане: Средняя Азия и Кавказ. А у меня было воспаление легких. Когда выписали, в начале мая, всех уже увезли на Чернобыль. А там, кто набрал дозу, сразу возвращали в часть, и — дембель! А я вот, сижу и жду конца июня. Подметаю, хожу в караул… Ребята вернувшиеся рассказывали, что клали дозиметры в сапог, чтоб, к земле поближе, чтобы быстрее освободиться. Но, ничего, скоро и моя очередь. Ты о дембельском чемоданчике не беспокойся. Папа обещал в Москве заготовить. А до Москвы всего одна ночь. А там — на самолет, и дома!…»

И в начале июня Рудик вернулся домой.

…Полковник Успенский Виктор Леонидович скончался в Москве в 1991 г., в возрасте 46 лет от последствий лучевой болезни.

Иерусалим

30.04.2011 г.

Пишет Роувен Миллер. …Пурим в этом году начнется, на самом деле, на исходе субботы, 19 числа.  И в городах, обнесенных стеною, а Иерусалим и Ташкент к таким относятся, празднуют Пурим два дня. И еврейские хозяйки пекут на этот праздник «озней Аман» — такие сладкие треугольные пирожки — «уши Амана», более известные в Ташкенте своим идишским названием «Омен-таш». Мои поздравления с Пуримом всем евреям! Весело провести праздник очередного нашего чудесного избавления! И, под «Омен-таши» — «ад ло яда!» Предлагаю вам воспоминания одной моей близкой родственницы о Пуриме в Ташкенте где-то с полвека назад.

Ривка Лазаревич

Омен-таши Бабы Эстер

Мы тут с Товарищами посоветовались, и мне разрешено раскрыть некую тайну. А именно — кое-кто из нас не только Товарищи по Антипартийной Группе, но и родственники. А конкретно — Реувен и Аврум — мои двоюродные братья. У всех нас была общая бабушка по имени Эстер Тарантул, баба Фира.

Почему я вдруг вспомнила о ней сегодня? Пурим на носу, вот почему.

Я, кстати, энное количество лет назад поселилась в Иерусалиме именно в день празднования Пурима. Первое впечатление от будущего родного города — по улицам фланируют вполне взрослые тетки, по маскарадному нагримированные. С закрученными гусарскими усами, например, лихо наведенными тушью на щеках… А уж про детей и юношество и говорить нечего! Этакий спокойный, незаорганизованный, почти обыденный карнавал… И вот уже сколько лет собираюсь тоже вот так намазаться и явиться разрисованной на работу, да никак не решусь, а годы уходят, все лучшие годы!

Тогда кто-то меня научил, что в этот день положено одаривать соседей пуримской выпечкой «озней Аман» — «ушами Амана» — пирожками со сладкой начинкой. Купила я в супере кило и занесла несколько штучек соседке, тоже русскоязычной новой олимке, Юле-художнице, что жила этажом ниже… Но если честно, то мне эти покупные «озней Аман» не понравились, где им до бабы-фириных «омен-ташей»!

Бабушка обязательно пекла их каждый год к Пуриму. Треугольные, из сдобного теста, двух сортов. Один был с маком, а другой она начиняла сложной смесью из молотых орехов, кураги, с примесью варенья для связки. А я, бабушкина помощница, любила смешивать эту начинку и все время пробовала. И брат Рувка как-то так и заснял меня с ложкой в руке и перемазанной мордашкой…

И бабушка устраивала для нас, внуков, праздник с чаепитием и игрой в «Царицу Эстер». Царицей у нас была, конечно, я, впервые — года в три. А вот, старшим — Абраше и Рувке, приходилось отрабатывать по нескольку мужских ролей, а также роль строптивой царицы Вашти, за которую они, честно говоря, иногда дрались. Ну что интересного в ролях Мордехая или царя Ахашвероша? У Амана, там еще есть, что сыграть — злодеи, они завсегда сценичнее. А если тебе досталась роль евнуха, что тогда? И мои старшие кузены-ровесники всегда долго выясняли, кому играть этих недоделанных. В свои десять-двенадцать лет они уже хорошо разбирались, кто это такие…

Так вот, сидим за столом, едим омен-таши, пьем чай, а бабушка, как всегда, улыбаясь, начинает наш застольный Пуримшпиль:

- Меня назвали Эстер по моей бабушке, а ее — по ее бабушке, а ту — по ее… И так вот тянется эта цепочка в далекие годы, в город Шушан, где тогда жили евреи, потому что их выгнали из Земли Израиля и увели в плен. Весь наш народ увели. И прожили они в том плену много лет, и уже не одно поколение успело там родиться, и многие забыли про свою родину, про Израиль. И стали они походить на другие народы… И вот жил в Шушане еврей по имени Мардехай, названный по имени халдейского бога Мардука и была у него приемная дочь, сирота, а по родству — двоюродная сестра его, по имени Эстер, названная так по имени местной богини Иштар, девушка красивая, грамотная и послушная. На одни пятерки училась. Умница! И брат, ее удочеривший, всегда и во всем с ней советовался. Сядет вечерком, придя с работы, и спрашивает: «А скажи-ка, Эстер-швестер (сестричка, значит), как, ты считаешь, я должен поступить?» Ну, скажем, корову купить или водопровод в дом провести. Или еще что-нибудь. А она ему все скажет, как надо, и все у него ладилось, и богател он, и стал одним из самых богатых людей в городе.

— Ну-ка, Рувонька, ты у нас сегодня будешь Мардехаем.

— А царем в это время был Ахашверош. Он, когда стал царем, то получил в наследство семь стран, а потом завоевал еще 20, а потом еще 100(*)! И была у него огромная империя, множество дворцов, и в каждом дворце — отдельная жена и множество прислуги. Так тогда было принято — мужчины умели свои семьи прокормить. Это не то, что сейчас — мои Малкале и Суреле вынуждены каждый день ходить на работу. А тогда — женщины не работали — только по дому, да с детишками. Муж сам все в дом доставал. Ну, а уж если он — царь…

— Ну а ты, Авреймел, сегодня ты у нас царь Ахашверош!

— Нет, бабушка, я в прошлом году был Ахашверошем, а сейчас я хочу быть царицей Вашти. Не могу же я сразу быть и мужем, и женой!

— Почему? Будь.

— Нет, — кричит Рувка. — Так не пойдет, я буду Вашти!

— Я сказала — Авреймел! — отрезает бабушка, а с главрежами не спорят, и брату ничего не остается, как приняться за следующий омен-таш.

- Так вот, когда Ахашверош присоединил сто двадцать седьмое по счету царство, он решил устроить праздник победы с большой пьянкой. И весь народ позвал. Ну, не весь конечно, но людей знатных и богатых от всех сословий и народов, что были в его империи. И евреев тоже. И пьянка-гулянка шла у них полгода без просыпу. А после всего этого Ахашверош на неделю устроил у себя пир для всего-всего населения столицы своей, города-героя Шушана, и все там веселились. И подавали им еду и питье на трофейной посуде, и приносили вино в священных еврейских сосудах, украденных из Иерусалимского Храма царем Набом, фашистским захватчиком… Но все веселились, даже евреи, ибо все боялись царя.

- Авреймел, ты бы не на омен-таши налегал, а изображал бы царя Ахашвероша, а ты, Рувик — гостя.

И «наливает» царь Абраша гостю Рувику из кулака в кулак, и «выпивает» тот за его здоровье.

- А в это время на женской половине дворца веселились женщины во главе с царицей Вашти, главной женой. А выпивший царь захотел похвастать перед гостями ее красотой и послал за нею. А она слуг прогнала, сказала, что ей весело в ее компании, и никуда она не пойдет. Царь осерчал. Он не привык, чтобы ему перечили, и посоветовавшись с вельможами, решил отстранить строптивую Вашти от места главной жены и изгнал ее, и издал указ по всей империи, что каждый муж в своем доме — хозяин, а женщины только повиноваться мужьям должны. Конечно, в то время женщины же не работали…

— Ну, киндерлах, давайте!

И мы все, смеясь, скачем в каких-то половецких плясках на пиру Вашти. Абрашка, прижав кулаки к груди, виляя задом и кривляясь, изображает Вашти, а затем меняет роль и, подбоченясь и насупив брови, показывает гнев царя, и снова, схватившись в ужасе за голову, возвращается в образ царицы. А «гость» Рувик недоуменно крутит головой…

- Ну, и решил царь взять себе новую царицу вместо Вашти. И привели к нему многих девушек, и Эстер среди них. И приглянулась она при дворе, и дали ей семь служанок, и все, что нужно для царевой невесты, и оставили во дворце. А брат ее Мардехай приказал ей никому не рассказывать, что она еврейка. А она девушка была скромная, ей и одной служанки много было, и потому она шестерых отпускала и оставалась каждый день с одной только. А когда наступала суббота — день для евреев особый, Эстер зажигала свечи, молилась нашему Богу, но у нее по субботам дежурила одна и та же служанка, и та не могла отличить, чем этот день отличается для госпожи от дней остальных, потому что видела госпожу только по субботам, а другие служанки, — те только в обычные дни, и они не могли опознать в ней еврейку и выдать. И вот так готовили Эстер к замужеству с царем несколько месяцев, и он выбрал ее из многих, полюбил, и стала она главной его царицей.

— Ну, давай, Ривкале. Теперь твоя очередь.

И я подбегаю к зеркалу, кривляюсь возле него, изображаю, будто крашу губы и пудрюсь, как мама…

— А Мардехай в это время ходил под забором дворца и все хотел узнать, а как там поживает его Эстер-швестер…

— Ну, Рувик!

И Рувка ходит туда-сюда, жуя очередной омен-таш и закатывает глаза, как бы пытаясь заглянуть за высокий забор.

- И вот однажды сидел он под забором, а мимо шли двое царских евнухов, и услышал он случайно их разговор. А говорили они, что хотят царя отравить. И Мардехай тут же передал об этом царице, своей Эстер-швестер, а она — царю, и заговорщиков казнили.

И тут братья мои, отчаянно жестикулируя, разыгрывают сложную и крайне невразумительную пантомиму, одновременно играя и Мардехая, и евнухов, и царя, и палачей, и казненных. А я ношусь между ними. И Рувка шепчет мне что-то на ушко, а я — Абрашке… А в руках, конечно — омен-таши!

- А после этого царь назначил главным своим вельможей Амана, чужеземца и приказал всей империи оказывать ему уважение. А этот Аман был фашист, настоящий Гитлер! Но все его боялись, и когда он проезжал по улице все кланялись ему, а некоторые даже падали лицом вниз. Лишь один Мардехай, который все дежурил у царских ворот, не склонял головы. Однажды амановы слуги подъехали к нему и спросили: «А почему ты не склоняешься перед великим Аманом»? А он им говорит: «Я — Мардехай-иудей! Мы иудеи — народ жестковыйный, у нас шея жесткая, негнущаяся!». «Ну, так мы ее тебе свернем!» — пригрозили слуги и ускакали донести Аману. А он разозлился, озверел и решил уничтожить всех евреев, фашизюка такая! И пошел к царю, нажаловался на евреев, а тот, придурок, сразу дал Аману власть сделать с евреями, что ему захочется. И объявили об этом по всей стране…

И опять пантомима. Братья с хохотом гримасничают, кривляются, изображая жаркие страсти. А омен-ташей на вазочке уже совсем мало, бабушка приносит с кухни новые и чай доливает.

- И испугались евреи, женщины рыдают «Гволд!», мужчины объявляют голодовку в знак протеста, но кому до нас есть дело? Вон, когда Гитлер убивал, то кто вступился? Даже помогали ему… Или малхамувэс усатый собирался всех нас в Сибири заморозить?.. Ну так вот, держит Мардехай голодовку перед царскими воротами, а Эстер-швестер его из окна увидала и послала слугу узнать, в чем дело? Ну, Мардехай ему: «Так, мол, и так. Вот, что Аман затеял против нас!». И дает слуге бумажку с указом, чтобы тот показал его Эстер…

Я залезаю на стул и из-под ладошки козырьком смотрю, как Рувка ложится на пол, а Абраша изображает вопросы, чертя в воздухе рукой вопросительные знаки. Рувка же жестикуляцией — ребро ладони по горлу — разъясняет ему замысел аманов. Потом Абраша подает мне из рук в руки невидимую бумажку.

- Прочитала Эстер указ и закричала: «Вэй из мир! Вус тиен? Я же не могу к нему пойти! Он меня убьет! Этот самодур Ахашверош никого не пускает к себе без разрешения! Я уже его целый месяц не видела. Тоже мне муж! Лучше бы я за сапожника вышла!»…

И я «рву на себе волосы» и воздеваю руки к небу…

- И послала она слугу к Мардехаю и приказала ему собрать всех евреев в городе и три дня поститься, и сама со служанками три дня постилась. А после этого надела самую богатую царскую одежду и встала во дворе перед царским окном. Ее корона так ярко сверкала на солнце, что царь подошел к окну, восхитился Эстер и позвал ее.

Теперь Абрашка влезает на стул и оттуда манит меня пальчиком.

- И говорит ей Ахашверош: «Что ты хочешь? Полцарства?» — «Да нет, — отвечает Эстер, просто соскучилась и хочу пир завтра устроить. Кнышиклах нажарю, гефилте фиш сготовлю, шейку утиную с гречневой кашей. Приходи с Аманом, посидим, повеселимся. Я вам спою».

И мы с братом продолжаем пантомиму: он разводит руками, я тоже жестикулирую, периодически прикладывая руку к сердцу, что означает мою горячую супружескую любовь.

- И пришли царь с Аманом, и ели и пили, и были довольны очень, и пригласила их Эстер прийти и на следующий день. А во второй раз стол был у нее такой, что там не хватало только салата из гильдерне зэйгерлах! И они опять ели и пили, и были очень довольны, и царь опять спросил ее: «Ну, что же ты хочешь?». А она опять их приглашает прийти, уже в третий раз — вот тогда, мол, скажу. И вышел Аман, а у ворот Мардехай лежит, все еще голодовку держит. И не только сделал вид, что Амана не замечает, но даже, говорят, плюнул ему вслед.

Изображаем и эту мизансцену. Особенно удачно получается неканонический плевок.

- Аман обозлился очень, однако смолчал. А домой пришел, пьяный с царского угощения, и стал хвастаться, какой он великий, мол, из всех придворных только его царица приглашает на пиры. «Но только, — говорит, — эта жидовская морда Мардехай у царских ворот постоянно торчит и меня раздражает». А жена ему и советует: «Будешь завтра у царя, скажи ему, чтобы повесили этого жида Мардехая на самом высоком дереве». И понравился ее совет Аману.

На этот раз и я беру вторую роль — жены Амана. Оскаливаюсь, делаю «страшное лицо».

- А у царя с перепоя болела голова, а от обжорства — живот, и он не мог заснуть и приказал писцу читать последние известия. Ну, тогда радио не было, а просто записывали в книгу все события, а когда надо — читали. И вот читает ему писец про то, что Мардехай помог раскрыть заговор против царя. «И как мы его наградили?» — спросил царь. «Да пока — никак, — говорит писец, здесь ничего не записано». — «Позвать Амана!» — приказал царь. А Аман и сам ждал приема, хотел получить указ, чтобы повесить Мардехая. Входит он к царю, а тот и спрашивает: «Как бы ты на моем месте отблагодарил самого верного моего слугу?». Аман решил, что это о нем самом и говорит: «Ну, одел бы в царское платье, посадил на царского коня и с почетом провел по городу». — «Хорошо, — говорит царь. — Тогда сделай то, что ты сейчас сказал, с тем евреем Мардехаем, что сидит у ворот!».

Омен-таши в меня уже не лезут. Только попиваю чай, но игра, с непрерывным нашим хохотом, продолжается. А бабушка рассказывает:

- Ну, Аману деваться некуда. Приказ начальника — закон для подчиненных! С тоскою душевной взял он царского коня и одежду, вышел на улицу, надел все это на Мардехая, усадил его на коня и повел под уздцы, выкрикивая: «Вот человек, которого наш царь наградил! Почет ему и уважение!».

И тут я становлюсь Аманом, а Абрашка — конем, он встает на четвереньки, Рувка взбирается на него верхом, а я — Аман веду «коня».

- И пришел Аман домой расстроенный, а жена его и советники все в один голос: «Не надо связываться с этим евреем Мардехаем, все равно его тебе не одолеть!». А тут и время пришло идти на третий седер пира Эстер. Ну, и опять царь стал ее спрашивать, чего же она от него хочет. А она ему и говорит: «Подари мне жизнь мою и народ мой, ибо именем твоим нас хотят уничтожить!» — «Так кто же этот злодей?» — вопрошает царь. — «Да вот, он», — отвечает царица и — пальцем прямо на Амана! Тот сразу струсил, заплакал, пощады стал просить, но ничего не помогло. Прибежала стража, и его сразу повесили на высоком дереве, что он приготовил для Мардехая…

На высоком эмоциональном накале исполняем кульминационную сцену.

- Вот так и Сталин хотел евреев убить, но Бога не перехитришь, остановил он злодея. Как раз в Пурим остановил! Ты, Ривочка тогда только родилась, не помнишь! Ну, а царь Ахашверош возвысил Мардехая и стал он у него главным вельможей. И отменили указ об уничтожении евреев. И, наоборот, через Мардехая царь издал указ о том, что евреи могут защищаться от погромщиков и убивать их. И побили наши тогда немало погромщиков. И в память этого мы и празднуем Пурим. Это наш еврейский День Свободы и Победы…

… Ох, эти галутные еврейские мечты о чудесном спасении, на протяжении веков иногда становившиеся явью!

… Ох, бабушка Эстер! Эстер-швестер, благословенна твоя память!

… А сегодня, в преддверии Пурима, на «9-м канале» израильских детей учили зажигать… ханукальные свечи. Как не хватает им настоящей еврейской бабушки!

Иерусалим 25.02.07

ИЗ АРХИВНОЙ ПЫЛИ
Проза.ру

Самый дорогой подарок от великого вождя
Александр Бизяк

Письмо в редакцию

Уважаемые господа!

Полувековая годовщина смерти Сталина получила в СМИ широкий отклик ( в том числе и в <Окнах>). Выступления историков и публицистов, политологов и обществоведов, психологов и психиатров, многочисленные читательские письма, мемуары, документальные свидетельства, кинофотоматериалы на TV и многое другое — содержали мощный обличительный заряд. Как в оценке самого вождя народов, так и всего тоталитарного режима.

Спору нет, все верно. И все же, все же:

Предвидя негативную реакцию читателей на мое письмо (если оно, конечно, будет напечатано), понимая, что мои воспоминания прозвучат явным диссонансом в обличительном потоке юбилейных публикаций, намерен, в пику всем хулителям вождя, громко заявить: <СПАСИБО ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ ЗА НАШЕ СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО!>
Благодарность великому вождю попытаюсь подтвердить самым дорогим подарком, который Сталин напоследок преподнес советской детворе за три дня до своей трагической кончины.

Прошло полвека с той поры, а я по-прежнему испытываю счастье от тех незабываемых весенних дней, когда это случилось.

Прежде чем перейти к рассказу о подарке, хочу начать с признания. Да не при внуках будет сказано, учиться в школе не хотелось никогда! Особенно в начальных классах. Неприязнь к занятиям копилась, перерастала в ненависть, а затем и в откровенный бунт.

Отправляться в школу по утрам было самым тяжким испытанием. Мучительней всего посещение уроков давалось с наступлением весны.

Знаете, какая главная примета наступления весны в Ташкенте? Это даже не цветение урюка и фиалки, а волшебный ветерок со стороны Чор Су в старом городе. Ветерок, пропитанный шашлычными дымками и ароматом плова. Мы твердо знали: если в воздухе запахло пловом и самсой, шурпой и шашлыком — значит, в город окончательно пришла весна! Начиналась эпидемия узбекских тоев — многодневных свадебных торжеств и обрезаний мальчишеских пиписек. Любая махалля с утра до ночи оглашалась зазывным пением дутаров и карнаев. На эти звуки мы сбегались, как на пеленг, зная, что любой из нас будет допущен к тою и обязательно получит свою заветную тарелку плова и пригоршню сладостей.

С наступлением весны школа превращалась в тюремные застенки. Загнанные в класс, мы, точно зэки в камере, с жадностью тянулись к окнам. Потому что только там, на воле, бурлила жизнь: громыхал на стыках старененький трамвай четвертого маршрута Чор Су — ТашМИ, колесящий по всему Ташкенту; напротив школы, усевшись прямо на земле, старики-узбеки торговали солеными шариками курта, самопальными конфетами из патоки, горячими кукурузными лепешками, <стекляной> сладкой <ватой>; мальчишки резались в орлянку, гоняли самодельный мяч (две сшитых старых тюбетейки, начинненных тряпками), играли в лянгу и ошички; узбечата, смешно перевирая падежи, коверкая спряжения глаголов, учились материться на русском языке:

У нас, в шестом <б> классе, было три окна. За каждую из парт, примыкающую к окнам, постоянно вспыхивали драки, которые нередко заканчивались кровью. Сопатки наши были слабые, а жиденькая кровь — с пониженным гемоглобином (результат послевоенной голодухи).

Особенно жестокие бои шли за обладание первой партой. На нее претендовали только двое (остальная мелюзга не в счет): шестнадцатилетний переросток Колька Мифтяков (кличка <абориген> — в шестом классе он мотал третий срок) и Виталик Изотов (прозище <колбасник>) — упитанный надменный мальчик из сверхобеспеченной семьи: папа — главный технолог мясокомбината, мама — старший фармацевт центральной городской аптеки.

На переменах, не выходя из класса, Виталик бойко приторговывал отцовской колбасой и ливером, которые потихаря таскал из дома, и презервативами из мамашиной аптеки. Презервативы только-только входили в обиход культурных половых сношений и выдавались строго по талонам — две резинки на руки. Какая связь между презервативом и руками, я тогда не понимал, и был уверен, что резинку нужно надевать на пальцы рук. Так я заблуждался до четырнадцати лет, пока не достиг комсомольской зрелости и вступил в ряды ВЛКСМ. Кстати, первое, что я услышал от нашего комсорга по дороге из райкома, где только что мне был вручен билет члена ВЛКСМ, — увлекательный рассказ о правилах применении презерватива.

А тогда, пребывая в пионерском возрасте, мы развлекались тем, что надув презервативы, превращали их в воздушные шары гофрированной формы и выпускали со второго этажа на головы прохожих. Однажды такой воздушный шарик сел на голову методиста РайОНО Разыкова, который направлялся в школу для проверки состояния учебной дисциплины. Методист устроил нашему директору педагогический разнос, а воздушный шарик прихватил домой. Днем с воздушным шариком играл его сынишка, а ночью методист использовал его по прямому назначению.

Дележка первой парты между Изотовым и Мифтяковым происходила два раза в неделю. Дело в том, что к первой парте у окна примыкал учительский стол, а за тем столом два раза в неделю появлялась Аннета Давидовна Рубинчик — юная застенчивая дама, выпускница Ташкентского инъяза. Аннета вела у нас английский. Стройная красивая брюнетка была застенчива настолько, что не могла себя заставить вслух произнести английское местоименье <ху>. Переросток Мифтяков в нее влюбился так, что та боялась в класс войти.

Изотов, в отличие от Мифтякова, в борьбе за парту у окна преследовал свой собственный, сугубо меркантильный интерес. Владея первой партой, он сдавал ее в аренду одноклассникам, оснащая ногу арендатора специальным зеркальцем. Привязав зеркальце к ботинку, временный владелец парты мог в течение урока видеть все, что так таинственно скрывалось под юбкой у Аннеты. Прокат такого зеркальца обходился арендатору в сорок пять копеек за урок — по копейке за минуту. Иметь такие деньги мог далеко не каждый. Лично у меня, по бедности, таких денег не водилось, и я обходился устным пересказом очевидцев.

Естественно, романтик Мифтяков и ростовщик Изотов были заклятыми врагами. Несмотря на разницу в летах (четыре года), откормленный на дефицитной колбасе Изотов в своем физическом развитии ни в чем не уступал вечно голодному Кольке Мифтякову. Тем более, чтобы одолеть влюбленного Ромео, Изотов часто нанимал вподмогу братьев Центнеров из 7-го <А>, Илью и Михаила, тренирующихся у знаменитого в Ташкенте боксера Джексона. За свои боксерские услуги братья щедро получали колбасой. Вдобавок к отцовской колбасе Виталик предлагал боксерам презервативы из мамашиной аптеки. Но на кой они были нужны боксерам? Надувать воздушные шары?! Детская забава… Отбросив предрассудки, братья по-мужски спросили у отца: нуждается ли он в презервативах, или, в дополнение к копченой колбасе, презервативы поменять на ливер? Смутившись, но в то же время оценив практическую сметку сыновей, отец искренне ответил: <Ливер!>.

Почему я так подробно рассказал о колбасе? Только потому, что именно с нее все и началось. Дело в том, что юный бизнесмен Изотов кормил подпольной колбасой не только братьев Центнеров, но и круглого отличника Яшку Дрисмана, по прозвищу <Дристун>. За кольцо копченой колбасы (ливером Дристун гнушался!) Изотов списывал у Яшки все контрольные работы. Причем, колбасный гонорар выдавался, как сказали бы сегодня, по предоплате: сначала колбаса, а уж потом — контрольная.

На 2-е марта у нас была назначена контрольная работа по математике. Согласно уговору, отличник получил колечко колбасы непосредственно перед звонком и тут же, на глазах у всех, плотоядно расправился с подачкой.

Прозвенел звонок. В класс вошел Рябуха, завуч нашей школы.

Если мы кого-то люто ненавидели, так это завуча Рябуху. Матерый человечище, как сказал когда-то Ленин по другому поводу. А я добавил бы — большая сволочь. Завуча у нас прозвали <Гнус>. Причем, кликуха эта шла от самих учителей. Я до сих пор, пугая внуков и жену, вскрикиваю ночью, когда мне снится этот завуч. По-кошачьи мягкая походка, размытые глаза, полувоенный френч, змеиная улыбочка и шестнадцать рыжих волосков, проложенных вдоль лысины — от правого уха к левому виску. (Все шестнадцать волосков мы пересчитали!).

Как правило, Рябуха появлялся в классе в дни проведения контрольных и, в поисках шпаргалок, учинял тотальный обыск. Для оперативности розыскных мероприятий Рябухе помогали старший пионервожатый Хабибулин и завхоз старик Карапетян. Когда завхоз отсутствовал (у него были больные ноги), подменял его учитель пения Козлов. О Козлове говорили, что он был стукач. Вполне возможно: голосом учитель пения похвастаться не мог, потому поющим я его не помню, а вот слухом обладал отменным.

Обыск проходил по всем законам шмона — до трусов. С особым рвением Рябуха потрошил ребят с еврейскими фамилиями. Был даже случай, когда завуч снял с Володьки Фишмана трусы. Этот безобразный инциндент дошел до городского комитета партии и получил там резко негативную оценку. Рябуху обвинили в грубейшем нарушении основополагающих принципов советской педагогики. А именно: унизительная экзекуция над Фишманом была проведена не в изолированном месте (учительская, кабинет директора, комната партийного бюро, Красный уголок, бытовка), а непосредственно в учебном классе и в присутствии учащихся. Но, принимая во внимание особые заслуги завуча в период службы в органах НКВД, педагог отделался предупреждением.

Итак, 2-го марта, перед началом первого урока в класс вошел Рябуха. Шевелюра завуча была всклокочена, вид растерян, френч расстегнут, под глазами — траурные тени.

- Ввиду чрезвычайных обстоятельств, — объявил Рябуха, — обыска не будет, уроки отменяются.

Класс взорвался дружным ликованием. И только у Изотова сообщение Рябухи вызвало испуг. Он рванулся к Дрисману:

- Колбасу верни!

Дристун ехидно улыбнулся, выплюнув непрожеванную крошку колбасы. Крошка угодила колбаснику на галстук.

От непоправимости свершившегося факта у Изотова навернулись слезы.

Рябуха по-отечески прижал его к себе:

- Крепись, сынок: — и, обращаясь к классу, злобно прокричал, — Отставить смех! Молчать!

В классе мгновенно воцарилась тишина.

Понизив голос, завуч скорбно произнес:

- На страну обрушилось большое горе:

Рябуха вынул из кармана носовой платок и принялся сморкаться.

Мы в упор смотрели на Рябуху. Тот, собравшись с силами, наконец-то выдавил:

- Серьезно заболел товарищ Сталин:

Все происходило, как во сне: гробовая тишина, резкий звук упавшей с парты книги, звон трамвая за окном, молитва муэдзина, доносившаяся со стороны райкома (мечеть находилась по соседству), бледное лицо колбасника (то ли от прискорбной вести, то ли от загубленной понапрасну колбасы):

А дальше началось невероятное. В единый узел переплелись трагедия и праздник: уроки отменили, но скорбеть по поводу вождя нам было велено в границах школьного двора.

- В этот трудный час вы должны быть под присмотром педагогов, — приказал Рябуха. — В городе возможны провокации. Самовольная отлучка будет означать побег. А любой побег карается суровым наказанием.

В экстренном порядке в школьном вестибюле установили репродуктор и повесили портрет вождя. Под портретом поставили цветы. Каждый час цветы меняли. Каждый час нас загоняли в вестибюль и, выстроив шеренгами поклассно, проводили перекличку. Затем включали радиотарелку, и в наступившей тишине раздавался голос Левитана. Каждый час Москва передавала сводки о развитии болезни Сталина. Тогда впервые в жизни я услыхал о пульсе, о кровяном давлении, о частоте дыхания.

Я испытывал двойственное чувство. С одной стороны я, как и весь народ, искренне переживал за состояние здоровья любимого вождя, но в то же время, в глубине душе, боясь признаться самому себе, я ликовал от неожиданно свалившейся свободы. Уроков нет, контрольные отменены, ходили слухи, что по итогам третьей четверти нам всем поставят отличные оценки.

Мы слонялись по школьному двору, сбивались в стайки и молча, как глухонемые, тайком играли в лянгу. Многие из нас, кто раньше не курил, в знак солидарности дружно закурили. Смолили в глубине двора, прячась за уборной. Болезнь вождя нас здорово сплотила: папироса шла по кругу, каждый делал по одной затяжке и честно отдавал бычок соседу.

Горе благотворно повляло даже на колбасника Изотова: после очередной прослушки Левитана о состоянии вождя он вынул из-за пазухи все запасы колбасы и, как Иисус Христос, стал раздавать ее бесплатно (кроме Дристуна, конечно, — тот получил уже свое). Что касается презервативов — было решено подбросить их нашим любимым педагогам физику Зиновию Наумовичу Пинскому и математику Соколову Николаю Алексеевичу (нам — баловство, а им — для пользы дела). Уже потом, когда я повзрослел, я понял, что в тот трагический момент им, членам партии, конечно, было не до половых утех. Хотя, спустя три года, когда ХХ съезд КПСС разоблачил культ личности вождя, они с полным правом могли достать из-под матраца те заветные резинки и, не опасаясь угрызений совести и осуждения товарищей по партии, с легким сердцем их употребить.

Пошли вторые сутки, как тяжко заболел товарищ Сталин. Судя по медицинским сводкам, состояние вождя час от часу ухудшалось. В перерывах между лянгой и ошичками, футболом и курением в сортире нас исправно собирали в вестибюле и сообщали о слабеющих ударах сердца любимого вождя. Помню, слово взял Рябуха. Встав перед портретом, как партизан перед расстрелом, он обратился непосредственно к вождю:

- Дорогой товарищ Сталин! Ради вашего здоровья я готов отдать собственную жизнь!

Учителя многозначительно переглянулись. (Я говорил уже, что весь педагогический состав, за исключением учителя по пению Козлова, Рябуху люто ненавидел, наградив его подпольной кличкой <Гнус>). О, если бы Рябуха исполнил обещание! Каким бы светлым праздником для каждого из нас явилась эта жертвенная смерть!

И тут я неожиданно поймал себя на подленькой мыслишке: а если, вдруг?! Вдруг, действительно, Рябуха прыгнет под трамвай (туда ему дорога!), или повесится в учительской на люстре — и свершится чудо: товарищ Сталин встанет с койки? Что тогда? Прощай, свобода, и снова — в ненавистный класс?!: Ну, нет! Пусть Рябуха еще немного поживет. Хотя б недельку. А там — черт с ним! Пусть лезет под трамвай, травится в буфете пирожками с начинкой из собачьей селезенки, в кабинете химии делает глоток соляной кислоты, под свалишийся кирпич подставляет голову: В конечном счете выбирать ему, тут вариантов много. И тогда поправится товарищ Сталин, и нас опять загонят на уроки.

Но, слава Богу, покончить с жизнью Гнус не торопился. В результате, медленно, но верно угасал товарищ Сталин, а мы по-прежнему валяли дурака.

Пока не грянул страшный гром. Случилось это пятого числа.

Имеется ввиду не смерть вождя (Сталин так и не дождался обещания Рябухи).

Беда в тот день свалилась на меня.

Вот как это было.

В который раз нас собрали в вестибюле, чтобы услышать утреннюю сводку о состоянии вождя. И тут голос Левитана дрогнул. Мы замерли. Наконец диктор произнес:

- Сегодня ночью скончался Иосиф Виссарионович Сталин:

Кто-то вскрикнул, кто-то зарыдал, у старика Карапетяна подкосились ноги, и он рухнул на цементный пол.

А я подумал: вот и всё, свершилось. Закончились вольные денечки, подаренные Сталиным советской детворе. Было грустно и до слез обидно, что со смертью Сталина всё так быстро кончилось:

И тут меня кто-то о с т о р ож н о щ е к о т н у л. (Я с малолетства не переносил щекотку). Естественно, я засмеялся. Кто сыграл со мной такую злую шутку? Да еще в такой трагический момент?!..

Сегодня, с высоты прожитых лет, я часто размышляю: а не была ли это провокация со стороны Рябухи? Во всяком случае, я помню, как Рябуха, в период борьбы с евреями-врачами, на одном из пионерских сборов обронил в мой адрес: <Не твоя ли мама залечила товарища Каюмова, завотделом Карасуйского райкома?>. Когда об этом я спросил у мамы, та грустно улыбнулась. <Сейчас мне трудно объяснить тебе, сынок, — сказала мама, — но, когда ты вырастешь, поймешь>. Дело в том, что мама была главным акушером-гинекологом района и загубить товарища Каюмова могла лишь только при одном условии — если райкомовец Каюмов был скрытый транвестит.

Явилась ли щекотка провокацией Рябухи, или чьей-то неуклюжей детской шалостью, или результатом стресса, который пережил я в тот трагический момент, — не знаю. Во всяком случае, тогда я не успел опомниться, как был повален на пол. Надо мной стоял Рябуха. Его лицо покрылось пятнами цвета суточной мочи, у него плясали руки. Он издал истошный визг, схватил меня за шкирку и поволок в свой кабинет. Помогал тащить меня старший пионервожатый Хабибулин. Затем к нему присоединился учитель пения Козлов.

- По чьей указке ты смеялся?! Говори! — брызгался слюной Рябуха.

- Я не хотел смеяться. Просто я боюсь щекотки: — проблеял я.

- Кто щекотал тебя?! Фамилии сообщников?! — встрял Козлов.

Я стоически молчал. Да если б я и знал, ни за что бы не признался.

- Срочно приведешь отца и мать! — приказал Рябуха.

- Будешь отпираться, станешь сиротой! — припугнул Козлов.

- Хабибулин, обыскать мерзавца! — приказал Рябуха.

Не обнаружив ничего в карманах, кроме лянги и ошичек, Хабибулин одним движением спустил с меня штаны с трусами.

- Ты погляди-ка, не обрезанный! — удивился Хабибулин.

- Маскируется, — сказал Козлов.

Рябуха плотоядно засмеялся. Во рту сверкнула железная коронка:

- Ты не туда гляди, а выше. Ты на нос его гляди.

У меня отняли кожемитовый портфель, сняли пионерский галстук, вынули из брюк ремень. Отправили домой срочно привести родителей.

В доме был переполох. Маме стало плохо, отец схватился за линейку и огрел меня по шее. Мама зарыдала:

Вы спросите, что было дальше.

К счастью умер Сталин, страна жила похоронами. Про меня на какой-то срок забыли. А когда вспомнили, было уже не до меня. Оправдали убийц-врачей, арестовали Берию, ну и так далее. Не мне рассказывать:

А то, что так скоропостижно умер Сталин, я до сих пор переживаю. Какие это были славные и беззаботные деньки!..

© Copyright: Александр Бизяк, 2004

http://www.proza.ru/2004/11/06-196
Свидетельство о публикации ?2411060196

Реувен МИЛЛЕР

Светлой памяти А.Г.Ц.

Теплее не становилось ничуть, хотя время и шло к полудню. Темно-серые тучи, брюхатые готовым вот-вот низвергнуться традиционным новогодним снегопадом, категорически не допускали ни одной солнечной калории до провалившейся в декабрьский минус закостенелой почвы. И батареи в лаборатории еле теплились, едва натягивая на термометре  жалкие тринадцать градусов.

…Последний рабочий день уходящего года. Расслабуха. Вчера вечером сдали тему. Позади – неделя торгов и ругачек, дикие стрессы, снимаемые вечерними дружескими попойками, когда за час-другой под спиртягу противоборствующие стороны находили решения самым запутанным и неразрешимым при свете дня  проблемам, позади — бессонные ночи, когда голова, разрываемая послеалкотным недомоганием искала и находила варианты и предложения, ведшие к успешному финалу. Уже позади!

И вот, подгоняемые спецотдельскими дамами, торопившимися домой, часам к пяти подписали, наконец, акт, и тут же засели пировать. Хорошо посидели, часов до десяти, а потом – кто остался прибирать, кто – домой, а кто — провожать московских гостей к ночному самолету. От всей госкомиссии остался лишь Председатель, дабы с утра, на свежую голову, в спокойной от скандальности и напряжения обстановке, проверить в тиши первого отдела все бумаги и поставить свою решающую подпись…

Лева, несмотря, на характерное недомогание после вчерашнего, называемое в лаборатории «состоянием невесомости», пришел рано. Но не первым. Комнату, открыв самодельные форточки, пробитые в слепых стеклоблочных окнах, уже проветривал Рахимыч, он же — Доктор дозиметрических наук, получивший в народе столь высокое звание за большие успехи в области дозировки смесей спирта с водой и точное знание привычных пропорций, любимых каждым сотрудником.

Ни приток, ни вытяжка по зимнему времени, разумеется, не работали, и крепкий застоявшийся дух вечерней пирушки, этакий конгломерат миазмов корейской и обычной квашеных капуст, соленых огурцов, еще каких-то солений и табачного дыма, медленно, густой, казавшейся даже темноватой, струей вытекал через форточки в холодный забортный воздух, постепенно замещавший атмосферу и без того холодного помещения.

-  Привет, Рахимыч! – Прокричал Лева с порога. — А ведь сегодня по технике безопасности работать не положено, не натянуло даже гостовских пятнадцати! Да и голова малость, того-сь…

-  Здорово, Григорьич, здорово. Это я тут все раскрыл, иначе в комнату войти невозможно было. Холодно, конечно. Может, по чуть-чуть, что ли? У меня еще осталось немного, и масса закуси!

Лева чуть поколебался и согласился. В столе у Рахимыча нашлась литровка, на дне которой каким-то чудом сохранились грамм сто разведенного вчера спирта. «Массой закуси» оказались три куска хлеба, кусочек колбасы и половинка соленого огурца. Рахимыч ножом раскрошил эти яства на сантиметровые кусочки, и закуси стало действительно много!

Он по-братски, поровну, разлил остаток спирта в стаканчики, и пожелав друг другу здоровья, они с Левой начали новый рабочий день. Самогреющая жидкость, на короткое время обжегшая небо, приятно растеклась затем по фибрам души, и головная боль стала утихать… Из самодельного приемника на рахимычевом столе негромко бубнилось что-то навязчивое, уже слышанное, но не еще не проникнувшее в сознание, пропускаемое мимо ушей все несколько дней великой битвы с госкомиссией: «Афганистан… Кабул… Воины- интернационалисты… Ограниченный контингент…».

Одна из комнат лаборатории, в которой уж который год трудился Лева, семидесятиметровая, заставленная столами ИТР, шкафами и кое-какими испытательными стендами, давным-давно была, по местному восточному обычаю, разделена этими шкафами и стендами на мужскую и женскую половины. На мужской трудились Петрович, Жоржич, Рахимыч, Лева и Фредик. Женщин же, итээровок, было поболее. Вдвое. И они, во главе с Линой, начальницей, оккупировали, в общем-то, лучшую и, естественно, большую часть комнаты. Иногда жарким летом мужчин развлекал своеобразный стриптиз — над стендом взлетали женские руки, стягивающие вверх платье или комбинацию – кто-то из дам освобождался от излишнего, чтобы остаться лишь в предписанном электронной гигиеной халатике…

Но сегодня там, на женской половине царила тишина. Пришла лишь сама Лина да, «богатые невесты», как их в душе именовал Лева, — две девушки, возрастом хорошо за тридцать, старшие инженеры Флюра и Клара. Для этих, казалось, бытовые проблемы не существовали, и вся их жизнь проходила в лаборатории… Остальные героини труда, еще вчера досрочно завершив годовой план, сдав тему и отпраздновав ее окончание, отпросились в отгулы до конца праздника. Тем более, что в городе в предновогодние дни, как говорилось там и тогда, «выбрасывали» мясо, и отстояв полдня в очереди, можно было раздобыть пару кило, а если с детьми, то и – того более! И Фредик не явился. Тоже, небось, выстаивал в какой-нибудь очереди с малолетними дочками…

Лина обошла все комнаты своих владений, раздав сотрудникам задания по предпраздничному наведению порядка на рабочих местах, и они с Флюрой занялись уборкой своих заваленных бумагами вперемежку с приборами, столов. Обе часто отрывались на перекуры возле форточки, что на окне женской половине, сидя с задумчиво-молчаливым видом, вызванным, по-видимому, последствиями вечернего пиршества. Так и сидели, молча и мечтательно, дымя в форточку… Клара куда-то убежала.

Мужики тоже неспешно наводили порядок на своей половине. К девяти появился Председатель и тут же скрылся в первом отделе – закрывать бумаги комиссии.

-  Холодно что-то совсем, — заметил Жоржич, — Рахимыч, как твои запасы?

-  По нулям.

-  Ангелина Степановна, — закричал он в сторону пограничных шкафов, — плесни нам немного!

-  Нет, — раздалось оттуда, — нет у меня ничего. До конца года. Только второго числа получу.

-  Да брось ты прибедняться! Хочешь, на коленях приползу?

-  Нет, действительно, я вчера последнюю бутылку вам отдала! Лучше дай пару сигарет!

Петрович поднялся: «Схожу, что ли, к Степащенке, может, нальет?». Степащенко был начальником производственно-технологического отдела и некоронованным королем «сидел» на институтском спирте. Поход оказался удачным. Петрович, сияя, приволок чуть ли не литр чистейшего, «пищевого» спирта!

А тут и Председатель, завершивший свои секретные дела, присоединился. Точнее, подвалил к Флюре, и они, прижавшись друг к другу, на пару курили и о чем-то тихо шушукались.

-  Мальчишки, — крикнула вдруг Флюра, — как вы не замерзли совсем?

-  А вы, Флюра Ибрагимовна, присоединяйтесь к нам, согреетесь, — пригласил Петрович.

И Флюра с Председателем переселились на мужскую половину.

Надо сказать, что до явления Председателя мужики успели принять еще по одной, и еще, которую уже за неимением закуси просто запили водой. Самое интересное, что из-за холода никакого заметного опьянения они не ощущали, так, лишь сугрев приятный…

У Флюры нашлась пара домашних бутербродов, и Рахимыч, переработав их ножом, в очередную «массу закуси», разлил остатки…

Жоржич, разбирая ящики своего стола, вдруг нашел репродукцию из «Огонька», наверно, двадцатилетней давности. На картине «Мир народам!» был изображен веселый Первый Секретарь, митингующий на трибуне ООН. Картинка ужасно развеселила всех. Хотя герой картины уже лет десять, как ушел а мир иной, его веселые хамские выступления и шутки еще не стерлись из памяти народной. И Жоржич прикнопил картинку к входной двери…

Зажужжал магнитный привод кодового замка, и Вовка-настройщик, сопровождаемый Кларой, профоргом, вкатил тележку, на которой громоздились бесформенные картонные коробки.

-  Нам в профсоюзе выделили уток! На всю лабораторию! За то, что мы сдали тему! – Восторженно кричала Клара. — Сейчас я их распределю!

И понеслась в комнаты работниц. Там уже почти никого не осталось, женщины закончили уборку рабочих мест и потихоньку разбежались за предновогодней добычей. Лишь медлительная толстуха Маша, травильщица, все еще возюкалась со своим боксом, да монтажница Галя доваривала какие-то заготовки. Вернувшись, Клара пересчитала уток. Вышло, что каждый из присутствующих может взять по три, и еще одна – даже лишняя.

Лева, под влиянием выпитого, тем временем со смаком расписывал Жоржичу, как жена сготовит на праздник знаменитую еврейскую утиную шейку. И Жоржич загорелся!

-  Клара Моисеевна, — орал он, — ты там лишнюю утку не зажиливай! Тащи ее сюда, мы сейчас будем делать шейку по-еврейски! Как там, Левка? Гелцел?

-    Иди, сам возьми, — ворчала Клара из-за разделительного забора.

-    Рахимыч, давай — в пельменную и притащи луковицу и горсть муки! – Командовал Жоржич. — Соль, перец у нас есть, что еще надо, Левка?

-   Да, вроде бы все. Главное, осторожно снять кожу с утки, не порвать, не порезать.

Жоржич достал обломок точильного круга и начал аккуратно, со смаком, направлять самодельный нож, сделанный из обломка ножовочного полотна.

Заточив, он предложил:

-  Ну, давайте перед операцией – еще по чуть-чуть! За ее удачный исход!

И поскольку Рахимыч вернулся не только с луковицей и мукой, но и с тройной порцией пельменей, дымящейся горой возвышавшихся на тарелке, то предложение было принято единогласно всеми присутствовавшими, и Доктор дозиметрических наук снова каждому налил по потребностям, и на этом как раз закончился степащенкин литр.

А солнце каким-то образом проткнуло дырку в тучах, и послало через форточку луч свой прямо в центр комнаты, и стало почти тепло и совсем радостно.

И Жоржич начал операцию. Он снимал кожу с утки, держа тушку на весу, расхаживая зигзагами и кругами по комнате. По ходу он громко распевал малоприличные туристские песни и неспешно подрезал острейшей заточкой уткину кожу. И вот, наконец, верхняя половина тушки была раздета.

-  Так, рубашка, это же половинка. Надо снять с нее и штаны. — Решил Жоржич и отправился в следующий хирургический рейс по комнате, под пение разухабистых частушек.

Но вот и он оголил и заднюю часть тушки!

Лева тем временем лихорадочно искал нитки и иголку. Это оказалось достаточно сложно, но, в конце концов, в соседней лаборатории нашлись и иголка, и нитки – черные, толстые, десятый номер.

А Рахимыч, рукою, набитой на изготовлении «массы закуса», крошил мелко лук, нарубил сало, обрезанное с разных мест утиной тушки, смешал все это с мукой, посолил, поперчил – и вот он, фарш!

В это время неожиданно прожужжал замок, и в комнате возник Колюня, старший инженер по режиму, иначе говоря, офицер КГБ, прикомандированный к фирме для противодействия ИТР, что официально означало «иностранные технические разведки». С ИТР в обычном смысле, то есть, инженерно-техническими работниками, Колюня старался держаться запанибрата, вероятно выполняя по служебным обязанностям завет «быть в массах, знать настроения».

А Жоржич, в той же манере, так же распевая неприличные частушки, кружил по комнате, зашивая толстыми черными нитками дырки на двух мешочках, снятых с утиной тушки.

-   Ну что, все у вас в порядке? – Поинтересовался Колюня.

-   Да, отстрелялись, налить тебе? – Предложил Жоржич, прекрасно зная, что и спирта нет, и не пьет Колюня.

-   Нет, не могу, язва замучила. А ты что делаешь?

-   Шью штаны и рубашку из еврейской утки.

-   Еврейской?

-   Да, еврейской, по левкиному рецепту. Садись, подожди, скоро есть ее будем, а пока – вон пельмешки есть!

-   Нет, раз все в порядке, я пойду.

И направился к выходу. И тут, увидев на двери развеселую рожу покойного Первого Секретаря, Колюня вдруг побагровел и с остервенелым видом сорвал картинку. Разорвав ее в мелкие клочки, он швырнул их в урну и, громко хлопнув дверью, выскочил из комнаты. Мужики дружно заржали.

Рахимыч тем временем, размешал фарш, и они приступили к начинке.

Петрович настраивал шкаф термоиспытательного стенда, дабы поджарить в нем будущие отваренные шейки (одна из которых, вообще-то, по анатомическим соображениям должна была бы называться гузкой!). А для начала поставил в шкаф ободранную тушку и тарелку с остатками пельменей, уже порядком застывших.

Через несколько минут божественный аромат потек в комнату.

Лева наблюдал за всем и пытался регулировать процесс.

-  Не набивайте плотно, лопнет во время варки! – Кричал он поварам.

Но, где там! Они, не слушая его, запихивали фарш, которого оказалось многовато, не выбрасывать же! И вот опять, напевая, кружит Жоржич по комнате, зашивая черными нитками туго набитые мешочки из утиной кожи.

Петрович  тем временем закипятил воду в литровом электрокофейнике, подаренный ему родным коллективом на какой-то юбилей. И вот, первая шейка (именно, шейка, верхняя часть) варится в клокочущем кипятке.

-   Сколько времени варим? – Спросил Жоржич.

-   Думаю, минут 15-20. – Ответил Лева.

-  Есть. — И Жоржич запустил минутный таймер-будильник. – Однако, надо выпить за успешное приготовление. Что, Рахимыч, уже нечего? Неуж-то перейдем на «сосновку»? Пойду к Марьиванне, возьму отработанного.

Он сходил в травилку и вернулся с брезгливым выражением на лице, неся бутылку, заполненную мутно-коричневатой жидкостью.

-  Отработанный! Фильтровать будем? — усмехнулся Петрович.

-  А что делать?

Доктор дозиметрических наук, ловко и привычно наладил фильтровку: чистая бутылка, воронка и фильтровальная бумага, которую он заменял после каждых пятидесяти грамм, ибо она дочерна пропитывалась канифолью, растворенной в спирте.

И тверди стали отделяться от хлябей, которые, слегка мутные, желтоватые и радужно опалесцирующие, заполняли новую бутылку.

- Может, перегоним? — Предложил Лева.

-  Да брось ты, сколько возни. Мы тут от холода подохнем! – Возразил Жоржич, — И так, высшим сортом получилось.

-  А у меня еще есть малость «Цветка папоротника», что летом командированная из Риги привезла, можно добавить. — Вспомнил Рахимыч.

- Давай так, пока ты его еще найдешь… Наливай! – Настаивал Жоржич.

-  Как обычно? – И, достав мензурку, Доктор дозиметрических наук приступил к привычному священнодейству, наливая каждому по потребностям.

-  Ну, будем! — Скомандовал Жоржич, и они выпили.

Смесь, сильно отдающая хвойным канифольным духом, горячей волной прокатилась через небо и глотку и приятным теплом стала распространяться по верхней части груди…

-  Ничего, «сосновочка», приличная.- Выдохнул Петрович и направился к термошкафу, откуда уже слегка потянуло подгоревшим.

В это время зазвонил будильник. Жоржич открыл крышку кофейника и выругался.

-  Мать его, Батистини! Лопнула, зараза!

-  Я же вам говорил… – Кричал Лева. – Так набили, да еще под крышкой!

-  Ладно, хрен с ней, отрабатываем технологию. – Распоряжался Петрович. – Еще так не было, чтоб никак не было, всегда так было, чтоб как-нибудь да было. Вторую варим без крышки и не по часам, а наблюдаем. Эту, ничего страшного, я ставлю жарить. А пока что, вот вам утка, вот вам пельмени… Ангелина Степановна, Клара Моисеевна, Флюра Ибрагимовна, — сюда, на горяченькое! Ты где, Председатель?

У Рахимыча тем временем нацедился литр «сосновочки», которую он развел водой по коллективной среднестатистической норме «фифти-фифти» и удобрил остатками экзотического «Цветка папоротника», создав тем самым удивительный, неизвестный официальным виноделам-консерваторам папоротнико-сосновочный букет.

И только расселись на мужской половине, предвкушая пиршество под утку, «папоротнико-сосновочку» и поджаренные (кое-где до обугливания) пельмени, на двери раздался звонок. Лина открыла и в комнату ввалилась комиссия по проверке электронной гигиены. Черта было ей шляться перед новым годом?! Лина, с лицом, разъяренным, аки у львицы, своей тонкой фигуркой преграждала комиссии дорогу вглубь комнаты, при этом еще стараясь улыбаться и что-то ворковать с главной комиссаршей Розой Ефимовной Балабас, чей взор немедленно прилип к столбу дыма от флюриной сигареты, поднимавшемуся из-за  стенда. А может, и запахи привлекли ее в силу собачьей специфики работы. Кстати сказать, побежав к двери, Лина машинально сунула свою только что раскуренную сигаретку в руки Леве, никогда в жизни не курившему. А его черти потянули к Лине на подмогу, и с сигареткой в руках.

Как только Лева показался из стенда,  глаза Розы Ефимовны вспыхнули алчным светом.

-   Лина, я записываю, что у вас в лаборатории курят. Вон, Лева с сигаретой. Снимем  с него премию. Пиши, Маша!

-   Да ты что, Роза, — оправдывалась Лина, – где ты видишь, что он курит, он просто держит сигаретку?..

-   Что значит, — просто держит? У вас тут не продохнуть!..

И, видимо, будучи в предновогоднем благодушии, комиссия, так и не отойдя от двери, удалилась, насытившись малой кровью жертвы.

Все, включая Леву, хохотали.

А тут и новые ароматы, уже от поджаренной, кое-где полопавшейся утиной шейки проникли в комнату.

А за прозрачным стеклом форточки замелькали первые снежинки.

И вторая шейка, точнее, гузка, перекочевала в термошкаф.

И Маша с Галей присоединились, и Вовка-настройщик.

И Доктор дозиметрических наук, при исполнении, разливал пахучую алкоту.

И стало тепло и весело.

Жоржич отрезал зажаренный краешек шейки и, наколов своей заточкой, отправил в рот.

-   Ух, каюха!

-   Все готовы? – Спросил Доктор дозиметрических наук.- Ну, за это самое как… Жах-нем!!!

И комната содрогнулась от их знаменитого на весь институт фирменного лабораторного «Жах!!!», одновременно вырвавшегося из одиннадцати глоток.

И пили, и пели: индивидуально и хором.

В том числе, и что-то такое, рок-н-ролльное, преслиобразное:

В мире ни одна зараза

Не живет без Балабаса.

Я свой старый унитаз

Променял на Балабас.

Бас, бас, бас фирмы «Мозер»,

Бас, бас, бас фирмы «Мозер»,

Бас, бас, бас фирмы «Мозер»,

Ба-ла-бас!!!

А потом пошло и нечто более фривольное, и опасное:

Серп и молот, молот-серп,

Это наш советский герб.

Хочешь – сей, а хочешь – куй.

Все равно, получишь… мало!

Оп-па! Оп-па! Жареные раки.

Приходите, девки к нам,

Мы живем в бараке!

Но в здании они, наверно, оставались уже одни.

Новый год, был уже, наверное, в пути…

…А сразу после праздника на доске объявлений появился приказ, в коем Леве за курение в рабочем помещении объявлялся выговор с лишением части квартальной премии. И Лева ходил объясняться к директору института, взывая к памяти того, когда это было, чтобы Лева, которого директор знает с юношеского возраста, курил? Отчасти это возымело действие. Премию не урезали, но приказ не отменили, и с доски не убрали. Видимо, для острастки будущих нарушителей электронной гигиены!

Иерусалим

Ноябрь-декабрь 2005 г.

Мой первый гонорар. Исаак Бабель

Жить весной в Тифлисе, иметь двадцать лет от роду и не быть любимым — это беда. Такая беда приключилась со мной. Я служил корректором в типографии Кавказского Военного округа. Под окнами моей мансарды клокотала Кура. Солнце, восходившее за горами, зажигало по утрам мутные ее узлы. Мансарду я снимал у молодоженов-грузин. Хозяин мой торговал на восточном базаре мясом. За стеной, осатанев от любви, мясник и его жена ворочались как большие рыбы, запертые в банку. Хвосты обеспамятевших этих рыб бились о перегородку. Они трясли наш чердак, почернелый под отвесным солнцем, срывали его со столбов и несли в бесконечность. Зубы их, сведённые упрямой злобой страсти, не могли разжаться. По утрам новобрачная Милиет спускалась за лавашом. Она так была слаба, что держалась за перила, чтобы не упасть. Ища тонкой ногой ступеньку, Милиет улыбалась неясно и слепо, как выздоравливающая. Прижав ладони к маленькой груди, она кланялась всем, кто ей встречался на пути — зазеленевшему от старости айсору, разносчику керосина и мегерам, продававшим мотки бараньей шерсти, мегерам, изрезанным жгучими морщинами. По ночам толкотня и лепет моих соседей сменялись молчанием, пронзительным, как свист ядра.

Иметь двадцать лет от роду, жить в Тифлисе и слушать по ночам бури чужого молчания — это беда. Спасаясь от нее, — я кидался опрометью вон из дому, вниз к Куре, там настигали меня банные пары тифлисской весны. Они накидывались с размаху и обессиливали. С пересохшим горлом я кружил по горбатым мостовым. Туман весенней духоты загонял меня снова на чердак, в лес почернелых пней, озарённых луной. Мне ничего не оставалось кроме как искать любви. Конечно, я нашел её. На беду или на счастье, женщина, выбранная мною, оказалась проституткой. Ее звали Вера. Каждый вечер я крался за нею по Головинскому проспекту, не решаясь заговорить. Денег для неё у меня не было, да и слов — неутомимых этих пошлых и роющих слов любви — тоже не было. Смолоду все силы моего существа были отданы на сочинение повестей, пьес, тысячи историй. Они лежали у меня на сердце, как жаба на камне. Одержимый бесовской гордостью, — я не хотел писать их до времени. Мне казалось пустым занятием — сочинять хуже, чем это делал Лев Толстой. Мои истории предназначались для того, чтобы пережить забвение. Бесстрашная мысль, изнурительная страсть стоят труда, потраченного на них, только тогда, когда они облачены в прекрасные одежды. Как сшить эти одежды?..

Человеку, взятому на аркан мыслью, присмиревшему под змеиным ее взглядом, трудно изойти пеной незначащих и роющих слов любви. Человек этот стыдится плакать от горя. У него недостаёт ума, чтобы смеяться от счастья. Мечтатель — я не овладел бессмысленным искусством счастья. Мне пришлось поэтому отдать Вере десять рублей из скудных моих заработков.

Решившись, я стал однажды вечером на страже у дверей духана «Симпатия». Мимо меня небрежным парадом двигались князья в синих черкесках и мягких сапогах. Ковыряя в зубах серебряными зубочистками, они рассматривали женщин, крашенных кармином, грузинок с большими ступнями и узкими бёдрами. В сумерках просвечивала бирюза. Распустившиеся акации завывали вдоль улиц низким, осыпающимся голосом. Толпа чиновников в белых кителях колыхалась по проспекту: ей навстречу летели с Казбека бальзамические струи.

Вера пришла позже, когда стемнело. Рослая, белолицая — она плыла впереди обезьяньей толпы, как плывёт богородица на носу рыбачьего баркаса. Она поравнялась с дверьми духана «Симпатия». Я качнулся, двинулся.

— В какие Палестины?

Широкая розовая спина двигалась передо мною. Вера обернулась.

— Вы что там лепечете?..

Она нахмурилась, глаза ее смеялись.

— Куда бог несёт?..

Во рту моем слова раскалывались, как высохшие поленья. Переменив ногу, Вера пошла со мною рядом.

— Десятка — вам не обидно будет?..

Я согласился так быстро, что это возбудило ее подозрения.

— Да есть ли они у тебя, десять рублей?..

Мы вошли в подворотню, я подал ей мой кошелёк. Она насчитала в нем двадцать один рубль, серые глаза ее щурились, губы шевелились. Золотые монеты она положила к золотым, серебряные к серебряным.

— Десятку мне, — отдавая кошелёк, сказала Вера, — пять рублей прогуляем, на остальные живи. У тебя когда получка?..

Я ответил, что получка через четыре дня. Мы вышли из подворотни. Вера взяла меня под руку и прижалась плечом. Мы пошли вверх по остывающей улице. Тротуар был засыпан ковром увядших овощей.

— В Боржом бы от этакой жары…

Бант охватывал Верины волосы. В нем лились и гнулись молнии от фонарей.

— Ну и дуй в Боржом…

Это я сказал — «дуй». Для чего-то оно было мною произнесено — это слово.

— Пети-мети нет, — ответила Вера, зевнула и забыла обо мне. Она забыла обо мне потому, что день ее был сделан и заработок со мной был лёгок. Она поняла, что я не подведу ее под полицию и не заберу ночью денег вместе с серьгами.

Мы дошли до подножия горы святого Давида. Там, в харчевне, я заказал люля-кебаб. Не дожидаясь пищи, Вера пересела к группе старых персов, обсуждавших свои дела. Опершись на стоящие палки, кивая оливковыми головами, они убеждали кабатчика в том, что для него пришла пора расширить торговлю. Вера вмешалась в их разговор. Она стала на сторону стариков. Она стояла за то, чтобы перевести харчевню на Михайловский проспект. Кабатчик, ослепший от рыхлости и осторожности, сопел. Я один ел мой люля-кебаб. Обнажённые Верины руки текли из шелка рукавов, она пристукивала по столу кулаком, серьги ее летали между длинных выцветших спин, оранжевых бород и крашеных ногтей. Люля-кебаб остыл, когда она вернулась к столику. Лицо ее горело от волнения.

— Вот не сдвинешь его с места, ишака этого… На Михайловском с восточной кухней, знаешь, какие дела можно поднять…

Мимо столика, один за другим, проходили знакомые Веры — князья в черкесках, немолодые офицеры, лавочники в чесучовых пиджаках и пузатые старики с загорелыми лицами и зелеными угрями на щеках. Только в двенадцатом часу ночи попали мы в гостиницу, но и там у Веры нашлись нескончаемые дела. Какая-то старушка снаряжалась в путь к сыну в Армавир. Оставив меня, Вера побежала к отъезжающей и стала тискать коленями ее чемодан, увязывать ремнями подушки, заворачивать пирожки в масляную бумагу. Плечистая старушка в газовой шляпенке, с рыжей сумкой на боку, ходила по номерам прощаться. Она шаркала по коридору резиновыми ботиками, всхлипывала и улыбалась всеми морщинами. Час — не меньше — ушёл на проводы. Я ждал Веру в прелом номере, заставленном трёхногими креслами, глиняной печью, сырыми углами в разводах.

Меня мучили и таскали по городу так долго, что самая любовь моя показалась мне врагом, прилипчивым врагом…

В коридоре шаркала и разражалась внезапным хохотом чужая жизнь. В пузырьке, наполненном молочной жидкостью, умирали мухи. Каждая умирала по-своему. Агония одной была длительна, предсмертные содрогания порывисты; другая умирала, трепеща чуть заметно. Рядом с пузырьком на потертой скатерти валялась книга, роман из боярской жизни Головина. Я раскрыл ее наугад. Буквы построились в ряд и смешались. Предо мною, в квадрате окна, уходил каменистый подъём, кривая турецкая уличка. В комнату вошла Вера.

— Проводили Федосью Маврикиевну, — сказала она. — Поверишь, она нам всем, как родная была… Старушка одна едет, ни попутчика, никого…

Вера села на кровать, расставив колени. Глаза ее блуждали в чистых областях забот и дружбы. Потом она увидела меня, в двубортной куртке. Женщина сцепила руки и потянулась.

— Заждался, небось… Ничего, сейчас сделаемся…

Но что собиралась Вера делать — я так и не понял. Приготовления ее были похожи на приготовления доктора к операции. Она зажгла керосинку и поставила на нее кастрюлю с водой. Она положила чистое полотенце на спинку кровати и повесила кружку от клизмы над головой, кружку с белой кишкой, болтающейся по стене. Когда вода согрелась. Вера перелила ее в клизму, бросила в кружку красный кристалл и стала через голову стягивать с себя платье. Большая женщина с опавшими плечами и мятым животом стояла передо мной. Расплывшиеся соски слепо уставились в сторону.

— Пока вода доспеет, — сказала моя возлюбленная, — подь-ка сюда, попрыгунчик…

Я не двинулся с места. Во мне оцепенело отчаяние. Зачем променял я одиночество на это логово, полное нищей тоски, на умирающих мух и трехногую мебель…

О, боги моей юности!.. Как непохожа была будничная эта стряпня на любовь моих хозяев за стеной, на протяжный, закатывающийся их визг…

Вера подложила ладони под груди и покачала их.

— Что сидишь невесел, голову повесил?.. Поди сюда…

Я не двинулся с места. Вера подняла рубаху к животу и снова села на кровать.

— Или денег пожалел?

— Моих денег не жалко…

Я сказал это рвущимся голосом.

— Почему так — не жалко?.. Или ты вор?..

— Я не вор.

— Нинкуешь у воров?..

— Я мальчик.

— Я вижу, что не корова, — пробормотала Вера. Глаза ее слипались. Она легла и, притянув меня к себе, Стала шарить по моему телу.

— Мальчик, — закричал я, — ты понимаешь, мальчик у армян…

О, боги моей юности!.. Из двадцати прожитых лет — пять ушло на придумывание повестей, тысячи повестей, сосавших мозг. Они лежали у меня на сердце, как жаба на камне. Сдвинутая силой одиночества, одна из них упала на землю. Видно, на роду мне было написано, чтобы тифлисская проститутка сделалась первой моей читательницей. Я похолодел от внезапности моей выдумки и рассказал ей историю о мальчике у армян. Если бы я меньше и ленивей думал о своем ремесле, — я заплел бы пошлую историю о выгнанном из дому сыне богатого чиновника, об отце-деспоте и матери-мученице. Я не сделал этой ошибки. Хорошо придуманной истории незачем походить на действительную жизнь; жизнь изо всех сил старается походить на хорошо придуманную историю. Поэтому и еще потому, что так нужно было моей слушательнице — я родился в местечке Алешки, Херсонской губернии. Отец работал чертёжником в конторе речного пароходства. Он дни и ночи бился над чертежами, чтобы дать нам, детям, образование, но мы пошли в мать, лакомку и хохотунью. Десяти лет я стал воровать у отца деньги, подросши убежал в Баку, к родственникам матери. Они познакомили меня с армянином Степаном Ивановичем. Я сошелся с ним, и мы прожили вместе четыре года…

— Да лет-то тебе сколько было тогда?..

— Пятнадцать…

Вера ждала злодейств от армянина, развратившего меня. Тогда я сказал:

— Мы прожили четыре года. Степан Иванович оказался самым доверчивым и щедрым человеком из всех людей, каких я знал, самым совестливым и благородным. Всем приятелям он верил на слово. Мне бы за эти четыре года изучить ремесло, — я не ударил пальцем о палец… У меня другое было на уме — биллиард… Приятели разорили Степана Ивановича. Он выдал им бронзовые векселя, друзья представили их ко взысканию…

Бронзовые векселя… Сам не знаю, как взбрели они мне на ум. Но я сделал правильно, упомянув о них. Вера поверила всему, услышав о бронзовых векселях. Она закуталась в шаль, шаль заколебалась на ее плечах.

…Степан Иванович разорился. Его выгнали из квартиры, мебель продали с торгов. Он поступил приказчиком на выезд. Я не стал жить с ним, с нищим, и перешел к богатому старику, церковному старосте…

Церковный староста — это было украдено у какого-то писателя, выдумка ленивого сердца, не захотевшего потрудиться над рождением живого человека.

Церковный староста — сказал я, и глаза Веры мигнули, ушли из-под моей власти. Тогда, чтобы поправиться, я сдвинул астму в желтую грудь старика, припадки астмы, сиплый свист удушья в желтой груди. Старик вскакивал по ночам с постели и дышал со стоном в бакинскую керосиновую ночь. Он скоро умер. Астма удавила его. Родственники прогнали меня. И вот — я в Тифлисе, с двадцатью рублями в кармане, с теми самыми, которые Вера пересчитала в подворотне на Головинском. Номерной гостиницы, в которой я остановился, обещал мне богатых гостей, но пока он приводит только духанщиков с вываливающимися животами… Эти люди любят свою страну, свои песни, своё вино и топчут чужие души и чужих женщин, как деревенский вор топчет огород соседа…

И я стал молоть про духанщиков вздор, слышанный мною когда-то… Жалость к себе разрывала мне сердце. Гибель казалась неотвратимой. Дрожь горя и вдохновения корчила меня. Струи леденящего пота потекли по лицу, как змеи, пробирающиеся по траве, нагретой солнцем. Я замолчал, заплакал и отвернулся. История была кончена. Керосинка давно потухла. Вода закипела и остыла. Резиновая кишка свисала со стены. Женщина неслышно пошла к окну. Передо мной двигалась ее спина, ослепительная и печальная. В окне, в уступах гор, загорался свет.

— Чего делают, — прошептала Вера не оборачиваясь, — боже, чего делают…

Она протянула голые руки и развела створки окна. На улице посвистывали остывающие камни. Запах воды и пыли шёл по мостовой… Голова Веры пошатывалась.

— Значит — бляха… Наша сестра — стерва…

Я понурился.

— Ваша сестра — стерва…

Вера обернулась ко мне. Рубаха косым клочком лежала на ее теле.

— Чего делают, — повторила женщина громче. — Боже, чего делают… Ну, а баб ты знаешь?..

Я приложил обледеневшие губы к ее руке.

— Нет… Откуда мне их знать, кто меня допустит?

Голова моя тряслась у ее груди, свободно вставшей надо мною. Оттянутые соски толкались о мои щеки. Раскрыв влажные веки, они толкались, как телята. Вера сверху смотрела на меня.

— Сестричка, — прошептала она, опускаясь на пол рядом со мной, — сестричка моя, бляха…

Теперь скажите, мне хочется спросить об этом, скажите, видели ли вы когда-нибудь, как рубят деревенские плотники избу для своего же собрата-плотника, как споро, сильно и счастливо летят стружки прочь от обтесываемого бревна?.. В ту ночь тридцатилетняя женщина обучила меня своей науке. Я узнал в ту ночь тайны, которых вы не узнаете, испытал любовь, которой вы не испытаете, услышал слова женщины, обращённые к женщине. Я забыл их. Нам не дано помнить это.

Мы заснули на рассвете. Нас разбудил жар наших тел, жар, камнем лежавший в кровати. Проснувшись, мы засмеялись друг другу. Я не пошел в этот день в типографию. Мы пили чай на майдане, на базаре старого города. Мирный турок налил нам из завернутого в полотенце самовара чай, багровый, как кирпич, дымящийся, как только что пролитая кровь. В стенках стакана пылало дымное пожарище солнца. Тягучий крик ослов смешивался с ударами котельщиков. Под шатрами на выцветших коврах были выставлены в ряд медные кувшины. Собаки рылись мордами в воловьих кишках. Караван пыли летел на Тифлис — город роз и бараньего сала. Пыль заносила малиновый костёр солнца. Турок подливал нам чаю и на счетах отсчитывал баранки. Мир был прекрасен для того, чтобы сделать нам приятное. Когда испарина бисером обложила меня — я поставил стакан донышком вверх. Расплачиваясь с турком, — я придвинул к Вере две золотых пятирублёвки. Полная ее нога лежала на моей ноге. Она отодвинула деньги и сняла ногу.

— Расплеваться хочешь, сестричка?..

Нет, я не хотел расплеваться. Мы уговорились встретиться вечером, и я положил обратно в кошелек два золотых — мой первый гонорар.

Прошло много лет с тех пор. За это время много раз получал я деньги от редакторов, от ученых людей, от евреев, торгующих книгами. За победы, которые были поражениями, за поражения, ставшие победами, за жизнь и за смерть они платили ничтожную плату, много ниже той, которую я получил в юности от первой моей читательницы. Но злобы я не испытываю. Я не испытываю ее потому, что знаю, что не умру, прежде чем не вырву из рук любви ещё один — и это будет мой последний — золотой.

Прошло много лет с тех пор. За это время много раз получал я деньги от редакторов, от ученых людей, от евреев, торгующих книгами. За победы, которые были поражениями, за поражения, ставшие победами, за жизнь и за смерть они платили ничтожную плату, много ниже той, которую я получил в юности от первой моей читательницы. Но злобы я не испытываю. Я не испытываю ее потому, что знаю, что не умру, прежде чем не вырву из рук любви ещё один — и это будет мой последний — золотой.

Скачать статью в формате Word 340 кб.

Телевизор сломался. Лампа 6П31 сгорела в строчнике. Дорогая, полторы дневной зарплаты!

- Да ты подойди к Матвеичу, попроси у него хорошенько. Увидишь, найдет, — посоветовал Петрович.

Борис Матвеевич, трудившийся на должности отдельского инженера по оборудованию, был на все руки мастером, а также завхозом-кладовщиком по части электричества, приборов и, главное — радиодеталей. С ним работали Саша и Витя — слесаря-механики, Лидка — прибористка и трое-четверо меняющихся практикантов-пэтэушников, пополнявших по окончании учебы славные ряды рабочего класса Специального КБ.

Две комнаты, занимаемые группой Матвеича, располагались в подвале, через стенку от левиной измерилки, и потому Лева, еще утром, пока в суете не забыл про проклятую лампу, между делом, заскочил к соседу. Матвеич с Лидкой пили чай, пэтэушники в углу разбирали испорченный компрессор, а слесарей не было, они, по-видимому, где-то наверху, на участке ставили новый.

Лева подсел к столику, Лидка подвинула к нему пиалу и чайник. Лева, налил себе чуть-чуть, по узбекскому обычаю, как говорится, «с уважением». Хозяин прихлебнул из своей пиалы, плеснул в нее из чайника и его выжидательный взор заставил Леву приступить к делу.

— Боря, у тебя на хозяйстве, случаем, не завалялась 6П31?

Матвеич вместо ответа обратился к Лидке:

— Приборы на поверку отнесла?

— Нет, сейчас пойду.

И, взяв, картонную коробку с приборами, картинно, дефилируя «а-ля Софи Лорен», удалилась. В СКБ поговаривали, что между этой высокой тридцатилетней разводкой и плюгавеньким лысоватым холостяком Борей что-то есть…

— А тебе зачем? — переключился Матвеич на Леву.

— Так, одну схему надо попробовать.

— Тогда не знаю. Эта лампа специализированная, для теликов. Я не выписывал, зачем? Выпиши требование, завтра сгоняю Лидку на центральный склад, может, у них есть?

— Ну, а если надо «на оборону»?

— Тогда дело другое. Так сразу и говорил бы!

На сленге работников СКБ, «на оборону» значило: «для дома, для семьи».

— Загляни в пять, — продолжал Матвеич, — может, подберу чего.

— Спасибо!

Подымаясь по лестнице, Лева столкнулся с Розой Ефимовной Балабас, помощницей замначальника СКБ по кадрам и режиму.

— Лева! В 12-30 выведи людей в малый актовый зал завода, будем чествовать ветеранов войны с вручением нового значка к 25-летию победы. Чтоб все были!

— Но, ведь, обеденный перерыв! Кто пойдет?

— Вот ты и обеспечь явку!

Лева представил себе, как он, другие мелкие и крупные начальники обеспечивают явку, и семьсот с лишним работников СКБ втискиваются в двухсотместный малый зал… «А, объявлю, а там будь, что будет!..» — Решил он.

… В половине первого малый зал заполнился до отказа, все стулья были заняты, человек тридцать даже толпились у стен. Первые два ряда занимали эскабинские ветераны. На сцене, за длинным столом восседали начальник СКБ, главный инженер, парторг, профорг и комсорг. Потом подошли: замгенерального, парторг и комсорг объединения. Отставной полковник Милушенко, ветеран органов государственной безопасности, с недавних времен подвизавшийся в СКБ на должности замначальника и, по общественной линии, возглавлявший совет ветеранов объединения, тоже поднялся из первого ряда в президиум. Торжественное собрание началось. Молодые комсомольцы: Дима — слесарь из матвеичевых пэтэушников и Надя — инженер, молодой специалист, внесли знамя объединения.

Начальник СКБ Ходжиев в своем выступлении благодарил героев-ветеранов, вспоминал свои детские ощущения 22 июня сорок первого, рассказывал о Ленинграде, куда уехал учиться после снятия блокады вместе возвращавшимся из ташкентской эвакуации институтом. Он сожалел, что не родился года на два-три раньше, чтобы с оружием в руках, подобно сидящим в зале уважаемым ветеранам…

После него замгенерального вручил ветеранам недавно учрежденные памятные знаки в честь двадцатипятилетия победы.

Затем слово взял главный инженер Шварцман. Он тоже извинился перед ветеранами за то, что по возрасту не попал на войну, и потому особо гордится теми, кто с оружием в руках…

И начал вручать ветеранам почетные грамоты от СКБ.

И во второй раз ветераны поднимались на сцену, обнимались с главным, всеобщим любимцем и основателем СКБ, фактически, главным конструктором всех его направлений…

В конце списка он назвал Бориса Матвеевича Винокура.

Матвеич, незаметно стоявший в толпе у стены, поднялся на сцену.

Из первого ряда раздался возмущенный крик наладчика Афонина, главы совета ветеранов СКБ, закончившего войну старшим сержантом-пулеметчиком, в народе — Василиваныча.

— А этому-то за что?

Полковник Милушенко поднялся в президиуме:

— Вячеслав Алексеич, не волнуйтесь! Мы с руководством посоветовались, и есть основание считать, что товарищ Винокур участвовал в партизанском движении и, фактически, является ветераном войны. Поверьте мне, работнику «органов», я сам этим вопросом занимался. На него подано представление о присвоении звания ветерана великой отечественной войны…

— Да, прихлебатель он, Сергей Сергеич, ты что, мало таких видел? Это, вон, Шварцман своих протаскивает! А Бориска в Ташкенте партизанил, на Алайском базаре по карманам шарил! Все знают, что он — вор!

— Заткнись, Вячеслав, выйдем — морду набью, — заревел сидевший рядом с Василиванычем отставной майор Лукин, начальник участка, — ты что здесь антисемитизм разводишь?

— Антисемитизм! Сам, вон ты, женился на еврейке, и теперь — «антисемитизм»!..

— Да ты, сука, мне, танкисту… Да я за свою жену-фронтовичку яйца тебе пообрываю вместе с языком поганым!

На этой ноте, разняв дерущихся и утаскивая их в разные стороны, участники торжества покидали зал.

…Идти или не идти? До конца работы, Лева терзался этим вопросом, потом, выпросив, на всякий случай, у Лины двести грамм, после финального звонка поплелся в подвал. Матвеич угрюмо сидел за своим столом, уставившись в одну точку. Лева молча поставил перед ним колбочку со спиртом.

— Эх, в Тулу, да со своим самоваром, — неожиданно усмехнулся Матвеич и открыл дверцу стоящего за спиной сейфа. Лева увидел там две литровые бутылки. — Подожди минутку, сейчас Лидка с закусью придет. Посидим? А пока — вот что ты просил. Из того же сейфа он достал драгоценную радиолампу. Бери. Я же для вас стараюсь. Чтобы все у вас было: и для работы, и для дома, для семьи… Борис Матвеич старается. С детских лет привык… С войны. Вон, Василиваныч меня в воры записал… И знаешь, доводилось воровать. Только не на Алайском, не в Ташкенте, а там, вокруг Кайгородского леса. Я, знаешь, в том лесу почти три года провел…

С горой горячей чучвары (пельменей) на большой тарелке и миской узбекского салата «ачик-чучук» (помидоры с луком) из столовой вернулась Лидка. Из ящика своего стола вынула три стопочки, настоящие водочные.

— Ну, нальем, ребята, сказал Матвеич, доставая из холодильника бутылку с водой. Наливал он на глазок, не то, что ученый Рахимыч, доктор дозиметрических наук.

— Помянем павших, пухом им земля!

И выпили за тех, кто не дожил до того дня, и за отца левиного, среди них.

— Мне, когда война началась, как раз, одиннадцать исполнилось. Отца на третий день призвали. Где и как он голову сложил, не знаю. Вот, я Милушенко озадачил. Может, он найдет? А немцы до нас добрались в середине июля. Мы побежали, да поздно. От нашего городишки до станции надо было пройти тридцать километров. А немцы сильно бомбили. Мы шли ночью, а днем прятались в лесу, потому что они днем колонны на бреющем из самолетов расстреливали. А потом, видимо пристрелялись и стали налетать, бомбить по ночам. Так мама с сестренкой и погибли. А я, от страху в лесу спрятался, две недели не высовывался. Хорошо, хоть ягодное лето выдалось. А потом вышел к какому-то сожженному хутору и стал прятаться в подвале развалин дома. Там, как ни удивительно, по двору ходили две курицы и петух. Петуха я поймал и забил сразу, зажарил на костре. На несколько дней хватило. Потом охотился на воробьев и ласточек. Там через поле шла телеграфная линия. Вернее, от нее остались три столба, а на них провода. Вот, птички садятся на провода, а ты — на столбе. Дернул провод, и они посыпались. Их же снизу шнур волной ударяет, насмерть. Когда жарил в золе, а когда — ел так, сырыми. Выжил. Куры сначала яйца несли. Но потом перестали, и я их тоже забил. Ну, давай выпьем за живых!

Выпили за живых. И среди них — за левиных дядьев, провоевавших все годы, за тетю, мамину сестру, прошедшую с медсанбатом от Москвы до Берлина…

— Ну вот, а осенью на хутор пришли партизаны. Холодно уже было. И они забрали меня в отряд. Почти три года с ними был. За лошадьми ухаживал, еду готовил, грибы-ягоды собирал. Иногда в разведку ходил, благо особо на нашего брата не похож. У меня по отцовской линии все — светлые, курносые… Ну, бывало, в разведке и приворовывал живность разную. Голодно было у нас в лесу. Васильиваныча, небось, не так кормили, и наркомовские сто грамм каждый день…

В отряде сначала не знали, что я — еврей, но потом когда купался, увидели. Но там было все равно, кто ты: русский, хохол, еврей. Немцы всех объединили…

Пару раз немцев ловили, и меня звали их допрашивать. Я ведь идиш знаю, а немецкий на него похож немного. Как-то, через пятое на десятое, переводил. Будь постарше, может, и дальше по линии языков пошел. Но, где там!

Да, ладно… Давайте, выпьем за все хорошее, лишь бы не было войны!

Выпили по третьей. А Матвеич продолжал свой монолог:

— А когда немцев отогнали, мне уже пятнадцатый год шел, подался я на восстановление шахт в Сталино. Там в ФЗУ на электрика выучился и прибился к строительно-монтажному поезду. Я на этом СМП двадцать с лишним лет цыганил, пока здесь по поводу ликвидации последствий землетрясения не осел. Техникум при заводе кончил. Так, как считаешь, ветеран я или нет? Я, во время войны ни одного выстрела не сделал. Не давали — малый, мол. Да и с оружием и боеприпасами у нас в отряде скудно было. И документов никаких не осталось Искал я потом командира нашего, товарища Трофимова, так он умер после войны вскорости. От сердца, говорят. Ну, может, товарищ Милушенко по своим каналам, что найдет?.. Ну, давайте, на посошок еще по одной и — разбежались! Все будет хорошо!..

…Через несколько лет неизвестно зачем разоткровенничавшийся Милушенко (был у него такой профессиональный прием работы с подопечными ИТР) рассказал Леве, что он отыскал-таки в архиве бумаги того партизанского отряда и имя Винокура Бориса Матвеевича, конюха, в этих бумагах. Но представление о присвоении ему звания ветерана ВОВ застряло в верхах, в связи с обострением еврейского вопроса в СССР в преддверии Московской Олимпиады.

Имя Бориса Винокура Лева иногда встречает в сообщениях об израильских ветеранских организациях.

А Вячеслав Алексеевич Афонин — Васильиваныч, скоропостижно скончался от быстротекущего цирроза печени года через два после описанных событий, пятидесяти трех лет от роду.

Иерусалим

8 мая 2010 г.

21-летний Илан Святковский, сын Петра и Елены, погибший в бою под Кисуфим неделю назад, хотел стать частью Израиля, страны в которой прожил 17 лет. Он говорил только на иврите и хотел служить только в «Голани», хотя друзья звали его «Илан-русский» рассказывает газета «Маарив».

Издание посвятило большую статью погибшему солдату, уроженцу Ташкента, Илану Святковскому и его семье. Илана привезли в страну 17 лет назад в возрасте 4.5 лет из Узбекистана. По словам его матери, с самого начала, как семья поселилась в Холоне, он старался стать израильтянином, почти перестал говорить по-русски, стремясь поскорее перейти на иврит. Друзьям, чтобы снять все сомнения в своем еврействе, он рассказывал, что ему сделали обрезание сразу по приезду в Израиль, цитирует издание слова членов семьи Илана. С самых юных лет он резко реагировал на любое нелестное замечание в адрес страны, и всегда хотел служить в элитной бригаде «Голани». «Он был патриотом страны с самого начала», — отметила газете тетя Святковского, Ольга.

Когда Илану было 10 лет, его семья переехала в соседний Ришон ле-Цион. Мать устроилась на работу в магазин текстиля, отец – на завод компании «Элит», производящий шоколад. Илан учился в школе «Амаль», специализируясь в сфере оптики. По словам родителей, все учителя были влюблены в него, хотя он и не был отличником.

Когда ему исполнилось 16 лет, мать попыталась отговорить его от службы в «Голани», но у нее ничего не вышло. Друзья по службе и старший брат Арик посмеивались над ним, что когда все солдаты звонят подругам, он звонит маме, рассказать, что все в порядке.

По словам друзей, он превратился для них в символ вживания в израильское общество – в майке с эмблемой «Голани», любовью к музыке популярных певцов Шломо Арци, Эяля Голана и Коби Переца, а также умением погасить любую ссору и спор. Приятели называли его в шутку «Илан-русский», хотя он больше напоминал «марокканца» и никогда не встречался с русскоязычными девушками, оставив культуру и язык страны исхода в стороне, рассказал изданию его сослуживец и друг – Алекс, выходец из Беларуси.

Семье Илан никогда не рассказывал о том, на какие операции ему случается выходить в армии, говоря, что охраняет разные объекты. Две недели назад он провел последнюю субботу в кругу семьи, и в прошлую пятницу, 26 марта, Илан был убит в бою в окрестностях Кисуфим.

Прислал Роувен Миллер.

Пурим, как символ Божественного провидения, сыграл роковую роль в судьбе дома Романовых, Третьего Рейха и сталинского режима. Русское еврейство выжило именно благодаря древнему празднику, — считает последователь Любавического Ребе, продолжающий дело ташкентских «подпольщиков».

Весенний еврейский праздник Пурим всегда играл особую роль в истории России, — считает религиозный деятель из Кфар-Хабад, последователь Любавического Ребе, родившийся в Ташкенте Элиэзер Кругляк. По его убеждению, как и в танахической истории о высшем сановнике персидского царя Ахашвероша, стремившимся истребить всех иудеев (за что в итоге и был повешен), в праздник Пурим Божественное провидение спасало российских евреев от уничтожения и гонений. Именно на Пурим, 2 марта 1855 года, скончался император Николай I, испытывавший мистический страх перед евреями и желавший обратить их в православную веру (в годы его правления было издано 600 законодательных актов, ограничивавших евреев – более половины всех законов того периода).

Спустя 62 года, 2 марта 1917-го, Николай II отрекся от престола – пало самодержавие, «заперевшее» евреев в черте оседлости и всячески урезавшее их свободы. В канун Пурима 1943 года была окончательно разгромлена группировка германских войск под Сталинградом, что фактически определило исход Второй мировой войны и спасло евреев от тотального уничтожения. В Пурим 1953 года Сталина, который после «дела врачей» планировал массовую депортацию евреев в Сибирь, сразил паралич, и несколько дней спустя он скончался…

«Это самый веселый праздник, который подчеркивает необходимость объединения евреев для спасения от опасности», — считает Кругляк. Он отмечает, что в тексте танахической книги Эстер (Эсфирь) содержится масса тайн и загадок. «Везде, где написано «царь», имеется в виду Всевышний. Даже в имени царя, Ахашверош, скрыты два слова «ахарит ве-рэшит» — «последний и первый», подразумевающие Творца, находящегося вне времени. Поэтому перед нами представлены не просто взаимоотношения между царем Персии и евреями, но сложный диалог между Единым Богом и Его народом. Злодей Аман (высший царский сановник) называет евреев «ам мефузар», что означает «разобщённый народ». Все наши беды происходят именно от разобщенности», - убежден Кругляк.

Кругляк подчеркивает важность выполнения в Пурим четырех заповедей: чтение Свитка Эстер, посылание угощений, подарки бедным и хорошая выпивка. Придавая особое значение этому празднику, 40-летний Элиэзер Кругляк по собственной инициативе ежегодно активно занимается популяризацией Пурима среди русскоязычных израильтян. В этом он видит свою миссию перед собственным народом и Любавическим Ребе. Тем самым Кругляк продолжает дело своего деда, который в послевоенные годы играл не последнюю роль в подпольной деятельности движения ХАБАД среди ашкеназских евреев Узбекистана.

Прислал Роувен Миллер.

Белькервель Эла.

В защиту Бухарского квартала

Я перечитала статью господина Майстрового «Возрождение из небытия» и стыдно стало. За себя. Чего завелась, зачем писала комментарии в «Заграницу», фотографии зачем подбирала, и вообще, какого рожна мне надо? Ведь пишет человек искренне, с удовольствием, прекрасно знаком с материалом. Хочется на иврите сказать: маамар ле-мофет. Классная статья, в общем. Вот и промолчать бы, ибо сказано: молчание — золото.

Но виновата во всем, как водится, не я, а подруга, которая, прочитав статью, решила, что это я выступаю под псевдонимом. И задала роковой вопрос: — «Твоя работа?» Ну, я и взвилась именно потому, что это — моя работа. Но начнем по порядку.

В конце 2006 года в некоторое учреждение, назовем его Х, прибыло письмо от некоего лица, назовем его Z. Содержало письмо приблизительно следующий текст:

Здравствуйте!
В последнее время к нам поступают жалобы от частных лиц и от организаций, занимающихся охраной памятников. Жалобы связаны с началом реставрационных работ на участке Баба-Тама , в Бухарском квартале. Очевидцы утверждают, что строительные работы никем не контролируются и проводятся при отсутствии специалистов в области консервации и реставрации зданий. Комплекс, находящийся под охраной, частично разрушен, разборка фасадов и бесконтрольное бетонирование наносят зданию непоправимый ущерб.
Поверхностная проверка установила, что заказчик не помнит имени консультанта проекта по вопросам реставрации и консервации. В кратчайшее время удалось выяснить, что таковой консультант отсутствует вовсе. При этом состоянии дел следует немедленно приостановить все строительные работы на участке и возобновить их только после назначения подходящего консультанта и получения от него четких инструкций.

Ниже приводится сокращенный список требований, предъявляемых к подрядчику, осуществлявшему строительные работы:

1. Проверка состояния здания на сегодняшний день:
Поскольку работы проводились безо всякого контроля, следует организовать проверку здания и оценку причиненного ущерба, установить объем ремонтных работ и завести дневник поэтапной консервации и реставрации.
2. Защита исторических адресов-посвящений:
Мраморные доски с адресами-посвящениями, стоимость которых невозможно переоценить, подвергаются опасности (падение строительных материалов и посторонних предметов, капающая краска, едкие вещества, в частности известь, могут легко повредить старинные доски из хрупкого материала). Эта, по сути скандальная ситуация, должна быть исправлена немедленно. Адреса-посвящения должны быть защищены. Тип и способ защиты следует о согласовать со специалистом.
3.Разборка фасадов:
Обмер, эскизирование, нумерация камней, фотофиксация фасадов, подлежащих разборке и восстановлению. Способ разборки, способ и место складирования камней должны проводится в строгом соответствии с указаниями консультанта по реставрации.
4. Перенос оконных и дверных проемов.
Следует выяснить у архитекторов и консультанта-реставратора, возможна ли сдвижка проемов и насколько она соответствует аутентичности фасадов здания.
5. Деревянные детали заполнения проемов в синагоге Баба-Тама.
Следует проконсультироваться со специалистом-реставратором по вопросу разборки и хранения деревянных элементов, а также выяснить возможность заполнения отреставрированных проемов вышеуказанными деревянными деталями.
6. Деревья под охраной.
В процессе строительства следует обеспечить охрану старых деревьев и гарантировать их полную сохранность.
7. Деталь оконного заполнения старинного проема в укрепленной комнате-убежище.
Для изучения особенностей заполнения старинного проема укрепленного помещения, убежища, следует выполнить подробные чертежи повышенной точности в укрупненном масштабе.
8. Восстановление части северного фасада.
Северная часть фасада была разрушена снегопадом. Подлежит реставрации по согласованию с консультантом-реставратором.

Письмо было принято к сведению, работы заморожены, консультант назначен.
Необходимо уточнить, что автор письма — лицо материально незаинтересованное. А заинтересованное граждански, человечески, профессионально.

Тянутся месяцы, создаются и распадаются комиссии, здание стоит наполовину разрушенное, наполовину достроенное. На снимках видны разобранные стены, россыпи камней, которые никто не удосужился пронумеровать. Безнадежно испорченные, заляпанные бетоном каменные детали. Внутренний двор загажен, подходы к синагоге завалены строительным мусором. Бесхозность, бесконтрольность, варварство.

Из статьи Александра Майстрового: «Улицы Бухарского квартала отличались необычной для того времени шириной и просторностью, а богато украшенные дома, синагоги и ешивы, напоминали восточные дворцы…»
И еще: «Роскошь и архитектурное разнообразие, сочетавшее восточный орнамент с западной строгостью, создавали неповторимый колорит».

С «западной строгостью» я бы поспорила, в остальном же солидарна с автором .
Шхунат а-Бухарим, Бухарский квартал — жемчужина Иерусалима. Квартал находится под охраной и подходит под категорию памятников архитектуры. Поэтому любое прикосновение к старинным ли, к современным ли зданиям, должно проводится со всеми необходимыми предосторожностями.
(См. письмо приведенное выше).

Цитирую статью Александра Майстрового: …»Баба Тамма»,…несмотря на неказистый внешний вид… рассказывает о перипетиях развития Бухарского квартала».

Фрагменты этой недлинной фразы иллюстрируют весь спектр проблем современного подхода к памятникам архитектуры. Автор отмечает «неказистый внешний вид» синагоги. Но подчеркивает при этом, что синагога — каменный свидетель прошлого. Спорить о красоте здание и решать, следует ли сохранить его в первозданном виде, дело профессионалов.

Поэтому не станем обсуждать правомерность передачи комплекса под охрану.
Ибо здание, которое кажется неспециалисту грязным, запущенным, неказистым, на поверку может оказаться шедевром, раритетом. И даже образцом уникального, утраченного способа строительства. Или важной составляющей градостроительной ткани квартала. Или неизвестным шедевром знаменитого зодчего. И, наконец, просто свидетелем важного исторического события. []
Так оптимизму и дерзости обновителей старины, я хочу противопоставить осторожность и консерватизм реставраторов и хранителей архитектурных памятников.

Способов, которыми можно возродить запущенное, утратившее первозданную прелесть здание, множество. (См. письмо, приведенное выше). Но в первую очередь, следует отнестись к зданию, — как? Да как ответил в «Месте встречи» своим единственным в мире голосом Владимир Семенович — коллеге:
- Нежно.

Отнестись нежно. Присмотреться, разглядеть под слоем столетней грязи уникальную резьбу по камню, в старом замызганном окне — ярчайший цветной, никогда не тускнеющий витраж. Оглядеться вокруг и представить, что произойдет, если мы снесем «неказистую» постройку, разбросаем старинные тесаные камни, выкорчуем неудобные деревья, а на месте разрушенного здания установим опалубку, зальем бетоном. Облицуем полученную многоэтажку каменными плитками. Заполним огромные проемы стеклом. И получим в результате стандартное промышленное здание, которое назовем ешивой, или синагогой, или Талмуд-Торой, по потребности.

В самом сердце Иерусалима, в Бухарском квартале. Какой эффект сие действо окажет на остальную застройку? На менее неказистую, не такую запущенную?
Поддержит ли характер квартала или разрушит его? Как отразится на понятии тонком, эфемерном, но часто ключевом в оценке специалистов: патина старины?

В 1944 году иерусалимский городские власти издали постановление, разрешающее облицовку фасадов пиленым камнем. Так окончилась эра каменного строительства в Иерусалиме и началась эра камня, как облицовочного материала.

Современный иврит совсем, как моя тезка-людоедка, полюбил богатое слово архитектоника и тычет его повсюду, со смыслом, но чаще всего без оного.
Фактически, словом архитектоника заменили понятие архитектура. Самое абсурдное из слышанных мною словосочетаний: архитектоническая деталь.

Но следует признать, что старая иерусалимская постройка, «дооблицовочного периода», наполняет слово архитектоника особым смыслом. Ибо, как утверждает архитектурный словарь, «архитектоника — это художественное выражение закономерностей, присущих конструктивной системе зданий».
И еще: » А. выявляется в ритмическом строении форм, делающем наглядными усилия конструкции».

Стены старых зданий Бухарского квартала, сложенные из тесаного камня, земли, извести, гравия, горшечного боя и строительного мусора, выявляют архитектонические закономерности этих «неказистых», на первый взгляд, построек. Известь, грамотно вмешанная в заполнитель, столетиями остается свежей и влажной, сохраняя необходимую вязкость.

А это значит, что стены, построенные из камня, со швами, расшитыми известковым раствором, не только сохраняют зимой тепло, а летом прохладу, -они дышат, они живут и, для внимательного взгляда, они — яркое «выражение закономерностей, присущих конструктивной системе здания». Архитектоника, одним словом…

Как-то я увидала на балконе истинно неказистого здания, большой плакат.
Плакат содержал цитату из масехет Шабат. В вольном моем переводе, цитата гласила следующее: » Много ли в мире городов, подобных Иерусалиму, чтобы осквернять в нем субботу? »

Хочется перефразировать цитату и спросить: — Много ли в мире Иерусалимов, в Иерусалимах — Бухарских Кварталов?

И следует ли в тонком конфликте между сохранением и разрушением, между развитием и консервацией бездумно выбирать развитие и обновление, как бы оптимистично и радостно эти слова не звучали?

Истина, как водится, балансирует на тоненькой средней линии. Следует возрождать, улучшать, перестраивать и обновлять.

Но делать это следует Нежно.

Из Бухары в Иерусалим — на спине льва

Легенда гласит, что одним из первых еврейских праведников, мечтавших о возрождении Иерусалима был Авраам Хаим Гаон из Бухары. Хаим Гаон столь страстно мечтал поселиться в Иерусалиме, что пренебрег всеми нескончаемыми опасностями, которое таило в начале XVIII века путешествие из Средней Азии в Святую землю, и добрался в Иерусалим на …спине льва. «Авраам Хаим Гаон решил во что бы то ни стало приехать в Иерусалим. Он долго готовился сам, собрал группу приверженцев и вместе с ними отправился сюда через полный опасностей Афганистан. В субботу он сказал своим ученикам, что надо остановиться на отдых до исхода субботы. Однако его ученики послушали проводника, который предупредил, что в этих местах нельзя оставаться даже на несколько часов, так как они кишат опасными зверьми. Ученики пошли за провожатым, однако Авраам Хаим Гаон остался. Он прочел кидуш, лег спать, а затем встал и начал читать субботнюю молитву. Неожиданно он заметил льва, шедшему ему навстречу. Хаим Гаон замер и начал отчаянно молиться, думая, что часы его сочтены. Но лев, вместо того, чтобы напасть на него, посадил его к себе на спину и бережно донес до безопасного места», — пишет внук Хаима Гаона, Рафаэль Гаон.

Трудно сказать, откуда родилась на свет история со львом, но она отражает то уникальное религиозное рвение, которое двигало бухарскими купцами и раввинами. И если бы не неблагоприятное стечение обстоятельств, возможно, именно они, потомки и наследники Авраама Хаима Гаона, а не светские сионисты-кибуцники стали бы основателями возрожденного Иерусалима. И центром этого нового Иерусалима без сомнения стал нынешний Бухарский квартал.

…Сегодня трудно найти район в столице, который был бы столь запущен, жалок и малопривлекателен. Расположенный на выезде из квартала Меа Шеарим, Бухарский квартал может соперничать с самими бедными религиозными районами столицы по неопрятности, захламленности и хаотичности построек. И трудно поверить, что всего лишь столетие назад это самый роскошный и богатый квартал возраждающегося Иерусалима.

Но сегодня мы наблюдаем новый и неожиданный поворот Истории. «Кама ле-тхия!» («Мы воскрешаем для новой жизни!»), — декларирует 82-летний раввин Давид Нисаноф, главный раввин бухарской общины квартала, местный патриарх и легенда.

В синагоге «Баба Тама», главной синагоге квартала, необычайно светлой и просторной, украшенной богатым орнаментом, несмотря на неказистый внешний вид, он рассказывает о перепетиях развития Бухарского квартала: его возвышении, былом великолепии, падении, обнищании, и, наконец, стремительном возрождении.

«Посмотри вокруг, — говорит он. — Походи здесь, и ты увидишь строительство повсюду. Всюду работы, всюду обновление. Это как более ста лет назад, когда сюда приезжали бухарские купцы. Здесь был пустырь, пустошь, ничейная земля. Они приезжали на ослах и верблюдах, и покупали, покупали, покупали. Покупали и строили. Они были первыми сионистами. Сегодня здесь тоже запустение. Но подожди несколько лет, и увидишь, как все изменится…», — предрекает он.

Раввин Нисаноф — не только духовный глава Бухарского квартала. Он еще и один из его старейших жителей. Когда его семья перехала сюда, ему было четыре года, и с тех пор он не покидал ни Иерусалима, ни Бухарского квартала. «Мы отстроим все, что было разрушено, уничтожено, разъедено временем», — обещает он.

Мавританско-итальянско-немецкий букет

Проезжая мимо узеньких улочек этого квартала вдоль улицы Ихезкииль и неказистых, обтрепанных зданий, трудно поверить, что когда-то то это был один из богатейших кварталов города, которому судьба обещала блистательное будущее.

Возник Бухарский квартал в конце 80-х годов XIX столетия, когда в находившуюся под Османским правлением Палестину начали пребывать небольшие группы богатых евреев из Бухары и Самарканда. В массе своей это были люди с очень высокой религиозной мотивацией, и в то же время состоятельные, стремившиеся не только жить в Иерусалиме, но и возродить его величественный и благоговейный дух.

Крохотная еврейская община в Иерусалиме, периодически пополнявшаяся выходцами из Восточной Европы и Йемена, существовала в крайней бедности и униженности, полностью завися от правителей города и арабского окружения. Лишенная каких-либо доходов и ничего не производившая, она могла надеятся лишь на еврейских меценатов и влияние европейских держав, использовавших «еврейскую карту» в своих политических играх. То было нищенское и жалкое существование, и еврейские кварталы того времени отражали это безрадостное положение вещей.

Еврейский квартал Старого города поражал путешественников своей запущенностью, нищетой и безысходностью, а вновь возникавшие за городской стеной районы представляли собой импровизированные крепости с глухими внешними стенами, воротами, запираемыми на ночь, и домишками с зарешеченными окнами для защиты от бедуинских банд и арабских погромщиков. Это было стихийное нагромождение построек, создаваемых без всякого плана и архитектурного стиля, хаотичный лабиринт узеньких улочек и переулков. Так возникли сефардский квартал Маханей-Иегуда (Лагеря Иегуды), курдский Шаарей Рахамим (врата Милосердия), Эвен-Исраэль (Камень Израиля), Бейт-Яаков, позднее слившийся с Маханей-Иегуда.

Совсем по-другому развивался Бухарский квартал. Прибывавшие сюда с семьями еврейские купцы и меценаты стремились совместить роскошь Востока с современными для того времени архитектурными стилями Запада. Улицы Бухарского квартала отличались необычайной для того времени шириной и просторностью, а богато украшенные дома, синагоги и ешивы напоминали восточные дворцы, вызывая восхищение иностранцев. Роскошь и архитектурное разнообразие, сочетавшее восточный орнамент с западной строгостью, создавали неповторимый колорит. Бухарские купцы, разбогатевшие на торговле шелком, чаем и хлопком, не жалели средств, чтобы подчеркнуть великолепие создаваемого ими квартала. Они щедро тратили деньги на приобретение земель и их освоение. Для строительства домов и синагог приглашались европейские архитекторы, в частности, немецкий архитектор Конрад Шик, который разработал планировку квартала.

По описанию путешественников конца XIX века архитектурные изыски местных купцов содержали элементы немецкого, итальянского, арабского и, конечно же, среднеазитского зодчества. Так, окна выполнялись в неоготическом стиле, были высокими и узкими, крыши делались из черепицы, как Европе, а сами дома включали мавританские арки и мозаику. Дома подпирались выполненными в античной традиции колоннами с элементами итальянского зодчества. При этом меценаты из Бухары и Самарканда всячески подчеркивали еврейский характер квартала. Фасады синагог и жилых домов украшали шестиконечные звезды, заповеди на иврите из Торы и Талмуда. Строители стремились перещеголять друг друга не только в богатстве, но и в благочестии. При этом зодчество содержало зачастую намек на тайное знание и философскую мудрость. Например, ассиметричность зданий была не прихотью, но проявлением талмудической мудрости: человек не может стремиться к симметрии, ибо симметрия — это выражение мировой гармонии и совершенства, которым обладает только Творец. Человек же не должен пытаться стать вровень со Всевышним, и потому любая попытка соблюсти симметрию — признак недалекого ума и гордыни.

Планировка домов была выдержана в традициях Востока: двух- трех этажное массивное каменное здание с богато украшенным декором парадным входом, большой внутренний двор, обнесенный высокой стеной, а в центре двора — колодец или водосборник. Для многих бухарских купцов дворцы, выстроенные ими в Иерусалиме, были своего рода дачными резиденциями, куда они приезжали на время, чтобы отдохнуть, заключить выгодные сделки с турками и европейцами, и при этом продемонстрировать религиозное рвение.

Бухарское, самаркандское и ташкентское отделение Союза Ховевей Сион ( Любящих Сион) в 1891 году выпустило декрет о застройке квартала, в котором говорилось, как будет устроен район. «Улицы и прямоугрольная рыночная площадь будут спланированы так, как в больших европейских городах. Стиль и стандарты строительства будут соответствовать европейским образам архитектуры. Квартал должен стать одним из лучших и ухоженных кварталов города», — говорилось в этой декларации.

И, действительно, чуть более чем за 15 лет строительство в квартале приобрело поистине масштабный характер. Достаточно сказать, что улицы Бухарского квартала не только отличались прямотой и четкостью планировки, но были в три раза шире, чем все остальные улицы Иерусалима. Обилие скупаемых земель позволяло вести строительство с поистинне царским размахом, не ограничивая аппетиты, оставляя места для больших дворов, площадей и восточных садов. В квартале строились синагоги, бейт-мидраши, ешивы, ткацкие фабрики, мастерские и пекарни. Некоторые сохранились до сих, как синагога «Баба Тама», однако все они потеряли свое великолепие и изысканность. Лишь маленькие фрагменты жилых зданий здесь напоминают о былом величии Бухарского квартала.

«У бухарских купцов были грандиозные планы, и достаточно денег, чтобы эти планы осуществить. Они хотели скупить и застроить весь Иерусалим, а не только один квартал. Они уже готовили соглашение с арабами о покупке земли. Но сионисты из Восточной Европы были против. «Сион нельзя выкупить, Сион нужно освободить! Мы освободим его!», — провозгласили они. Наши купцы ответили им: что-ж хотите освобождать — освобождайте! Мы же пришли сюда, чтобы жить и строить. И они жили и строили! Та земля, на которую ты ступил, — твоя земля», — цитирует Тору раввин Нисаноф.

«Если бы Храм остался здесь, я бы бросился к его подножью»

В то время, казалось, все сулило процветание Бухарскому кварталу и превращению его в коммерческий и религиозный центр возраждающегося Иерусалима. Этот район не был нуворишеским, как большинство из тех, которые возводятся на средства богатых коммерсантов, желающих лишь покрасоваться друг перед другом. Среди тех, кто активно участвовал в его застройке, были обладатели не только материальных, но и духовных богатств. Таковым был, например, раввин Шломо Моуссаиф. Родившийся в Бухаре в 1852 году, Моуссаиф стал одним из создателей Бухарского квартала. В Бухаре Моуссаиф учился у знаменитых среди местных евреев раввинов Давида Чафина и Иеошуа Шошана. Он очень рано получил звание раввина, а его религиозное рвение не помешало ему стать успешным купцом в самых разных областях: в частности, торговле чаем и недвижимостью. Он основал один первых банков в Бухаре и вел дела с российскими и европейскими коммерсантами. В 1893 году, он, движимый религиозным чувством, перебрался в Иерусалим, и стал одним из основателей Бухарского квартала.

В книге » Хукат Олям», написанной и изданной им, он описывает религиозное чувство, подвигшее его отправиться в Иерусалим: «Мой дух сподвигнул меня к тому, чтобы оставить землю, где я родился и рос, и отправиться в землю, где некогда наши предки пребывали в счастье и довольстве, в землю, память о которой хранится в сердце каждого из нас и упоминается в молитвах, которые мы произносим ежедневно. Я, без сомнения, благодарен Творцу за все, что он сделал для меня. Трижды он позволил мне благополучно перебраться через море, сохранил меня в живых, привел меня в землю, которую я мечтал увидеть, для благополучной и мирной жизни. Если бы Храм остался здесь, я бы бросился к его подножью. Но из-за наших грехов Храм разрушен, и нет более священников, приносящих здесь жертвы. Но я мечтаю помочь живущим здесь евреям. Я выпущу молитвенники, по которым они смогут молиться. Молитва связывает Израиль с его Отцом на небе, хотя Израиль и был ввергнут в изгнание более чем восемнадцать веков назад».

В своем завещании Шломо Моуссаиф написал, что лишь те из его потомков, которые будут жить в Эрец-Исраэль, получат право на наследство. Он умер в 1922 году, и его завещание все эти десятилетия оставалось в силе.

Еще один известный духовный лидер общины в Бухарском квартале, раввин Шимон Хахам (1843-1910) создал в Иерусалиме своего рода литературную религиозную школу, в основе которой лежал еврейско-таджикский диалект. Школа раввина Хахама занималась также переводом на этот язык с иврита произведений восточно-европейского еврейства.

На новом витке истории

Поток бухарских евреев, порой усиливаясь, порой ослабевая, продолжался вплоть до начала первой мировой войны. К 1914 году здесь насчитывалось около полутора тысячи бухарских евреев, что было отнюдь не столь уж и мало в то время. Они составляли около восьми процентов населения Иерусалима, а их их экономический и культурный вклад был несопостовим их численности. Последующие трагические события, включая Октябрьскую революцию и установление советского правления в Средней Азии, привели к прекращению репатриации из Бухары и, как следствию, обнищанию и запустению Бухарского квартала.

Как и вся еврейская община в Эрец-Исраэль, Бухарский квартал стал объектом ненависти арабов в конце 20-х годов, хотя и пострадал значительно меньше других районов и ишувов. Во время погромов в 1929 году один человек здесь был убит, и его похороны вылились в массовые беспорядки, во время которых местные евреи попытались расправиться над жившими по соседству арабами. Англичане, боявшиеся арабских погромщиков, проявили редкостную «решительность» и сдержали негодовавших евреев.

Хотя первая мировая война и Октябрьский переворот положили конец развитию Бухарского квартала, он на протяжении еще ряда лет сохранял свои блеск, богатство и притягательность. По словам Нисанофа, здесь проживали в разные годы многие руководители еврейского ишува, в том числе и Давид Бен-Гурион.

Однако отсутствие притока средств и людей, сколько-нибудь заинтересованных в развитии квартала, привели к его упадку и увяданию. Здания, выстроенные в конце XIX века, теряли свой облик, отсутствие планирования вело к хаотичной и сумбурной застройке, разрушалась инфраструктура. Обеспеченные жители Бухарского квартала покидали его, перебираясь в более комфортабельные районы, на их место приходила городская беднота; синагоги и ешивы закрывались, также как ткацкие фабрики и мастерские художественной вышивки, некогда в изобилии присутствовавшие здесь. Постепенно Бухарский квартал обретал тот не слишком привлекательный облик, в котором сохранялся до недавнего времени.

«Новая эра» Бухарского квартала наступила с наплывом бухарских евреев и появлением предпринимателей, которые, как бухарские купцы в свое время, готовы были не жалеть средств, чтобы вернуть ему утраченное достоинство и изысканность.

В последние годы здесь появились новые здания, некоторые из которых по своему убранству и богатству напоминают канувшую в прошлое архитектуру квартала начала прошлого столетия. Таковыми, например, являются ешива » Шавей Нофши» в нео-мавританском стиле, выложенная из розового камня; синагога «Лишкан Шалом» с восточным арками, продолговатыми белыми окнами на розовом камне и цветником на входе;

восстановленное здание Бейт-Давидофф; выделяющийся среди окружающих приземистых сумбурных построек прямоугольное сооружение Бейт-Мидраш ле-Тора «Зихрон Иегуды». На выезде с улице Ихезкииль привлекает внимание современное массивное здание Lehmann building , в котором находится синагога «Кдушат Тора», с синим стеклом и массивным круглым серебристым куполом. На протяжении десятителий это был заброшенный каменный остов с голыми купольными перекладинами.

По словам Нисанофа, с момента большой алии в Бухарском квартале обосновались тысячи выходцев из Средней Азии, полных желания вернуть утраченный мир Шломо Моуссаифа. «Никто не верил, что Бухарский квартал может возродиться к жизни. Здесь не осталось камня на камне, лишь развалины и нищета. Сегодня мы возвращаем эту землю к жизни. Возвращаем все, что было разрушено временем и людьми. Изхиру А-Тора ле-ешна», — улыбается, прощаясь со мной патриарх Бухарского квартала.

Фото автора.

«Новости недели-Репортер», 30.08.07

Израильские студенты проявили неожиданный интерес к Центральной Азии. После двух десятилетий стагнации, в Израиле постепенно возрождается школа изучения постсоветского пространства. Ключевую роль в этом играют специалисты из числа репатриантов алии 90-х.

В конце февраля в Тель-авивском университете в рамках факультета востоковедения впервые откроется курс «История Узбекистана». Как рассказал порталу IzRus его руководитель доктор Зеэв Левин, в группу уже записались 17 студентов. «Я приятно удивлен количеством записавшихся, — отметил он. - В последнее время советология и все, что касается изучения региона, вновь набирает силу, и я рад, что мы смогли сформировать целую группу».

Зеэв Левин (фото: Йотама Фрома)

1-го апреля студенты вместе с преподавателями отправятся в Узбекистан, и до 8-го числа будут ездить по историческим центрам центрально-азиатского региона. Они посетят Самарканд, Бухару и жемчужину Хорезмского оазиса «город-музей» Хиву. В Ургенче израильтяне встретятся с исследователями и студентами факультета востоковедения Государственного университета Узбекистана. «У нас очень обширная программа, — рассказал Левин. - Мы посетим древнейшую крепость Арк, Медресе Улугбека – единственное строение такого масштаба, сохранившееся в Бухаре со времен правления династии Тимуридов в 15 веке, мечеть Джума и мечеть Магоки-Аттари, а также десятки других древних памятников культуры».

Всего в составе делегации в Узбекистан полетят 38 человек, включая студентов и преподавателей, в том числе главу факультета профессора Узи Раби. Стоимость поездки – 1700 долларов, из которых университет спонсирует лишь около 200 долларов.

В Ташкенте делегацию Тель-авивского университета примет израильский посол Хилель Ньюман, и Зеэв Левин надеется, что получится организовать и встречи с рядом узбекских официальных лиц. По его словам, посол этой республики в Израиле Ойбек Эшонов горячо поддержал идею поездки, и со своей стороны очень помог в ее организации. 7 марта он лично выступит перед студентами курса.

Курсанты из стран Центральной Азии поделились с порталом IzRus впечатлениями от семинара по использованию водных ресурсов, который проводился Центром международного сотрудничества и помощи (МАШАВ). Все они сходятся во мнении: Израиль — мировой лидер в этой сфере.

На этой неделе завершился семинар в сфере использования водных ресурсов, который проводился Центром международного сотрудничества и помощи ( МАШАВ) для представителей стран Центральной Азии и Южного Кавказа. Министр иностранных дел Авигдор Либерман, придающий большое значение развитию отношений со странами этого региона, лично приветствовал курсантов, отметив, что израильская наука всегда готова помочь друзьям Еврейского государства. Начальник отдела » Евразия-2» Юваль Фукс, курирующий связи с республиками Южного Кавказа и Центральной Азией, заявил порталу IzRus: »С помощью МАШАВ мы создаем тысячи послов доброй воли, которые познакомились с нашей страной, оценили нашу науку и наши разработки».

Портал IzRus попросил участников семинара из республик Центральной Азии поделиться впечатлениями от увиденного в Израиле, и своими соображениями о возможном внедрении здешних технологий у себя на родине.

Инженер Исматулло Рахматов из Таджикистана рассказал, что система капельного орошения приятно его удивила. «У нас в стране нет проблем с водными ресурсами, но в современных реалиях воду надо экономить, даже если она имеется в избытке. Надеюсь, мы сможем внедрить ваши разработки в Таджикистане. Не скрою, вряд ли у нас это получится раньше, чем через десять лет, но хотелось бы надеяться, что и мы сможем когда-то использовать эти уникальные системы».

Глава МАШАВ Хаим Дивон и директор CINADCO Юрий Озиранский

Д-р Юрий Барвинок из Кыргызстана выразил удовлетворение организацией курса, проходившего полностью на русском языке: «Все что надо было донести, было донесено очень хорошо и понятно, спасибо Юрию Озиранскому и Центру международного сотрудничества CINADCO. Израильские проблемы с гидроресурсами не похожи на наши, но все что касается экологии и гармоничного вклинивания в природу, представляет очень большой для нас интерес. В Кыргызстане есть нерешенная проблема со сточными водами и с охраной окружающей среды, и я рад был увидеть новые разработки в этой сфере. Мы постараемся донести полученные здесь знания до тех людей, которые занимаются у нас вопросами экологии». По словам Барвинока, это его второй визит в Израиль, и после первого раза, по его рекомендации, была закуплена израильская технология. «Если бы не финансовые затруднения, мы бы купили намного больше», — отметил он.

Д-р наук Бахтиар Матиакубов из Узбекистана выразил признательность МАШАВ за то, что благодаря курсу «водники» всего региона стали «одной большой и дружной семьей». «У нас нет национальности, как и у экологов, — подчеркнул  он. - Проблемы водных ресурсов не знают границ, что доказала трагедия Аральского моря, ставшего на моих глазах символом неразумной и разрушительной деятельности человека. Именно поэтому израильские разработки, особенно неоднократно упоминаемое капельное орошение, имеют столь огромное для нас значение». По словам Матиакубова, МАШАВ правильно делает, что приглашает на подобные курсы людей из разных сфер и специальностей. «Среди нас есть агрономы и инженеры, финансисты и специалисты по мелиорации. Все это очень помогает имплементировать полученные знания на разных уровнях, что и является главной целью подобного рода курсов. Перед нами стоят большие проблемы нехватки питьевой воды, и мы намерены не только внедрять новейшие технологии, но и делать акцент на проблемах окружающей среды», — отметил представитель Узбекистана.

«Водники» из Центральной Азии

«О том, как важно нам внедрять ваши разработки я расскажу на примере нашей республики, — вступил в разговор гость из Казахстана Сеильхан Мухамадиев. - В советское время у нас орошалось около 2.4 млн. гектаров, а сегодня – лишь 1.5 миллиона. Проблема нехватки воды стала настолько острой, особенно на севере и западе страны, что надо принимать срочные меры. Думаю, капельное орошение, эта блестящая разработка, является именно той панацеей, которая нам нужна. Наше государство намерено спонсировать до 80% внедрение систем капельного орошения, и я думаю, что во всем, что касается экономии воды и ее переработки, Израиль может нам очень помочь».

Кому из стран нужна большая помощь, решить трудно, однако Мухамадиев считает, что именно потерянные 900 тысяч гектаров земли должны стать объектом внимания международных организаций и правительственных структур. Казахстанский представитель предложил провести круглый стол с участием ведущих «водников» региона и мировых экспертов, чтобы разработать многолетний план действий. «Решение должно быть комплексным», — заключил собеседник портала IzRus.

Кстати, в следующем месяце  состоятся германо-израильские консультации с целью определить страны Центральной Азии, которым Иерусалим и Берлин будут совместно оказывать помощь в сфере водных ресурсов (при активном участии МАШАВ).

Книга Леона Циммермана «Нехронологические воспоминания» переведена на иврит специалистами «Яд ва-Шем» и готовится к изданию. Предлагаем вам главу, не вошедшую в книгу на русском языке

Редакция еженедельника «Мост»

Леон Циммерман

ЗА ДВУМЯ ЯЙЦАМИ

На протяжении долгих лет коллектив театра им. Т.Г.Шевченко подталкивал руководство театра осуществить гастроли в Ташкенте. Уж очень хотелось им вернуться к тем местам, где театр был эвакуирован во время Отечественной войны. Однако гастроли театров в другие республики всегда были сопряжены с требованием центральных партийных органов и министерств культуры осуществить обмен театрами, что называлось «обмен культурными ценностями». Я уехал в Ташкент и договорился с русским драмтеатром им. Горького поменяться помещениями. Получив согласие директора театра, я начал обходить сильных мира сего, дабы добиться согласия на такой обмен. Надо сказать, что руководство Узбекистана проще смотрело на такое событие: обмен так обмен, им не привыкать к гостеприимству, но в Министерстве культуры Украины иначе смотрели на это. Там постоянно велась борьба между директорами многочисленных театров республики за получение лучших городов союзных республик для гастролей. Кто был ближе к кормушке Министерства культуры, тот и получал лучшие города. Ташкент считался, несомненно, престижным городом. Лето там начинается рано, погода благоприятствует, четыре часа полета – и ты на месте.

Не следует забывать, что в Узбекистане отношение к евреям в корне отличалось от антисемитской Украины. Этим и объясняется благоприятное ко мне отношение со стороны работников отдела культуры ЦК Компартии Узбекистана. Но я прекрасно понимал, что на Украине никто не захочет считаться с моим мнением, и Ташкент отдадут другому театру. Поэтому во время переговоров я достиг согласия ЦК Компартии Узбекистана, что если Украина отдаст предпочтение не Харькову, а другому городу, то ЦК Компартии Узбекистана свою точку зрения не изменит, мотивируя свою позицию тем, что именно Харьковский театр во время войны нашел пристанище в Узбекистане и его ещё помнят с тех грозных лет.

Узбеки сдержали своё слово, и Украине пришлось утверждать нашу поездку в Ташкент. Я договорился, что ЦК Компартии Узбекистана сделает со своей стороны всё возможное, чтобы устроить встречу коллектива с первым секретарём ЦК – известным Рашидовым. Коллектив действительно был приглашен в ЦК, где перед ним выступил Рашидов.

Гастроли, как помнит читатель, закончились тем, что по приезду в Харьков на меня был написан известный фельетон, и я был уволен с работы по надуманным антисемитами Харькова причинам. Но сами гастроли прошли успешно, хочется вспомнить несколько эпизодов. Гастроли должны были начаться спектаклем «За двумя зайцами» Кропивницкого. Эта комедия широко известна зрителям и любима во все времена. Но художественный совет театра задержал приём премьеры этого спектакля, и пришлось открыть гастроли спектаклем «Такое долгое, долгое лето». Об этом расскажу позже.

Я объездил накануне приезда театра все райкомы партии, добиваясь приглашения прийти райком для вручения билетов на месте. Я хорошо понимал, что если билеты будут вручены партийным активистам в райкоме, то возврат будет минимальным (кто захочет испортить из-за этого отношения с райкомом?). Так оно и произошло. Однажды я приехал в райком вместе с моими двумя помощниками, и в зале оказалось человек двадцать. Как ведётся, я рассказал о театре, актёрах, подняв их на небывалую творческую высоту (после Голливуда театр Шевченко второй!) и сказал, что гастроли откроются прекрасной комедией «За двумя зайцами». Когда я окончил свою до жуткости лживую речь, мне был задан такой вопрос:

- Скажите, пожалуйста, Леонид Самойлович, сколько длится спектакль «За двумя яйцами»?

- Не яйцами, – ответил я, – а зайцами.

Женщина, задавшая мне этот вопрос, повторила его снова с вариантом «яйцами», после чего случилось совершенно невероятное: Рита Сагалова, готовившаяся к раздаче билетов, не выдержала и от душившего её смеха упала в буквальном смысле со стула, рассыпав во все стороны билеты, а узбечка продолжала докучать меня своими «яйцами». Восстановить боеспособность Риты Сагаловой оказалось невозможным. Тогда моя жена Лия Борисовна отвела «Яйценоску» в сторону и тихо внушила ей правильное название спектакля.

Когда, наконец, на открытие гастролей собралось возле входа в театр огромное количество зрителей, то никто не решился переступить порог из-за замены спектакля «За двумя зайцами» на другой. Описать моё состояние в эти минуты невозможно. Мне казалось, что зрители ждут момента, чтобы всем вместе повернуться и уйти домой. Это означало срыв гастролей и грозило неприятностями для театров Украины. Вдруг откуда ни возьмись, появилась большая семья, которая переступила контрольный порог, и вся толпа мигом хлынула в театр. Поскольку тема первого спектакля была близка зрителям, и актеры играли его талантливо, можно было легко вздохнуть, наслаждаясь долгими аплодисментами. Но мне нечего было беспокоиться. Задел был сделан основательно, и гастроли проходили при аншлагах.

Когда они подходили к концу, в Ташкенте появился небезызвестный читателям заместитель начальника управления культуры. Ему было доподлинно известно, что гастроли проходят хорошо, и он приехал стричь купоны. Когда я сообщил в управление культуры, что приехал заместитель начальника из Харькова, оттуда было отдано распоряжение приготовить специальный обед в комнате ресторана, где постоянно обедает сам Рашидов. Отобедав вместе с Нагорным, я собрался было заплатить, на что мне ответили, что всё оплачено давно. Описывать блюда, подававшиеся в честь этого ублюдка, не стану, только скажу, что стол благоухал всяческими восточными запахами, и мне, наверное, больше не доведётся кушать такую вкуснятину. Еда была поистине царская.

Да, узбеки – гостеприимные люди. В первое наше появление с женой в номере гостиницы «Узбекистан», построенной в виде раскрытой книги, мы обнаружили в холодильнике расфасованные в разные красивые кулёчки фрукты всех сортов: от клубники, которая только что появилась, до дыни. Не поняв, в чем здесь дело, я обратился к дежурной по этажу с просьбой убрать всё чужое в холодильнике, на что она ответила: «Нет, нет, это вам, кушайте на здоровье».

Настало время отправить «дорогого» гостя в Харьков. Нагорный предложил повести его на рынок. Рынок кишел всем. Нагорный подходил то к одной хозяйке, то к другой, делая вид, что торгуется с ними, чтобы купить подешевле. На самом деле, он ждал, чтобы я оплатил не только его покупки, но и вложил ему в карман сотню-другую рублей в качестве благодарности за его приезд. Я не стал делать ни то, ни другое, хотя предчувствовал, чем это для меня кончится. Но выдержать его цинизм я был не в силах.

Нагорный улетел в Харьков. Именно он в содружестве с начальником отдела кадров, антисемитом Головиным, инициировали фельетон на меня, и мой удел был решен. Как читателю уже известно, по приезду в Харьков после гастролей в Ташкенте меня сняли с работы без всяких на то причин, если не считать мою национальность.

«Мост» № 511. Материал предоставлен редакцией.

Прислал Р. Миллер.

Всех, кто помнит ташкентского учителя математики

Савелия Исааковича Купчинецкого,

извещаем, что он скончался 23 января 2010 г.

в г. Нетании (Израиль), на 84 г. жизни.

Благословенна его память!

Станислав Сергеевич М. уважал чай.

Каждый день, примерно в десять, он доставал старый дореволюционный, залатанный на Алайском, китайский фарфоровый чайник и приступал к процедуре заварки.

Лаборатория терпеливо ждала и через четверть часа сотрудники разбирали пиалушки и приступали к чаю.

На чай захаживали и гости.

Среди гостей мое особое внимание привлекал Григорий Семенович Гуткин, высокий, со шрамом на левой щеке, в элегантном костюме и сверкающих полуботинках.

Григорий Семенович служил в экономической службе, но уважал нас, технарей и достаточно уверенно поддерживал общую беседу.

Со Станиславом Сергеевичем у них была постоянная общая тема: « Ленинское училище ».

И хотя Григорий Семенович окончил пехотное училище в войну, а Станислав Сергеевич в середине пятидесятых, оба они ощущали себя более чем коллегами по прошлой жизни.

Вообще, Станислав Сергеевич пил не только чай.

Но редко. Только в запои. В эти дни и недели он на работе не появлялся и старый чайник зачастую скучал.

Через вот это, второе свое увлечение, Станислав Сергеевич загубил свою армейскую карьеру, вернулся из Читы, где служил в штабе округа, без красавицы жены и сына.

Григорий Семенович увлечения Станислав Сергеевича не разделял, хотя в крепких напитках разбирался.

После очередного запоя, посиневший Станислав Сергеевич, забивался со своей пиалой чая в угол и сосредоточенно молчал. Григорий Семенович подсаживался к нему.

Бас Григория Семеновича, как тихая, но ясная музыка, обволакивал и отогревал Станислав Сергеевича, и глядишь, через полчаса, последний возвращался к жизни.

Григорий Семенович был известной личностью в нашем многотысячном КБ.

В те годы гордостью нашего КБ был биг-бенд « Модуль ».

Руководил им джазмен композитор Эдуард Каландаров, а вот неизменным ведущим выступал Григорий Семенович. Делал он это с любовью, непринужденно, с оптимизмом и юмором, придавая особый шарм всей программе.

В конце шестидесятых в Ташкенте состоялся джазовый фестиваль. Он стал событием, перешагнувшим за рамки республики, событием, получившим союзное признание.

Вне конкурса выступили три больших состава (все три возглавлялись известными композиторами) – это биг-бэнд Гостелерадио Узбекистана под управлением Евгения Живаева, государственный эстрадный оркестр под управлением Евгения Ширяева и биг-бэнд нашего КБ, « Модуль » Эдуарда Каландарова.

Биг-бенд « Модуль » под управлением Эдуарда Каландарова просуществовал десять лет, с 1963 и по 1973 годы и отмечен в энциклопедическом справочнике « Джаз. ХХ век » ( http ://slovari .yandex .ru/dict /jazz _xx ).

Все эти годы, и я тому свидетель, душой коллектива был Григорий Семенович.

Г.С. Гуткин. Семидесятые годы.

Он вполне мог стать артистом эстрады. Таланта хватало. Многие менее талантливые, но более нахальные и менее чистоплотные так и сделали и мелькают перед нашими глазами и по сей день.

Вообще то, призванием Григория Семеновича была юриспруденция.

Это был юрист от бога.

И он в свое время сделал все необходимое для реализации этого промысла, но судьба не благоволила к нему и, вследствие этого, он занимался другими делами, оставаясь юристом до мозга костей.

Григорий Семенович Гуткин родился в Ташкенте в 1923 году.

Семья его происходила из правобережной Украины. Отец Григория Семеновича был участником гражданской войны, участвовал в ликвидации банд украинских националистов, а затем наводил порядок в Средней Азии.

У Григория Семеновича хранилось уникальное издание, об еврейских погромах на Украине в годы гражданской войны. Книга была снабжена многочисленными фотоиллюстрациями. На одном из фото в числе других красных командиров-освободителей евреев фигурировал и отец Г.С. Гуткина.

Детство Гриши прошло в Ленинграде, куда отец был переведен на партийно-хозяйственную работу.

Через некоторое время, во время очередной чистки, отец Григория Семеновича был арестован, обвинен в каком-то уклоне и во вредительстве: попытке отравления водозаборов в Ленинградской области.

Когда следствие закончилось, старший Гуткин не досчитавшись большей части зубов, посчитал за благо исчезнуть из центра и вернуться в Ташкент.

Так или иначе, войну семья Гуткиных встретила в Средней Азии.

Впоследствии, когда мои отношения с Григорием Семеновичем переросли из простого знакомства в дружбу, насколько это возможно было при разнице в возрасте в двадцать пять лет, гуляя по огромной Аллее Парадов в центре Ташкента, где находилось наше КБ, он, указывая на несколько огромных чинар в северной части архитектурного ансамбля, отмечал, что когда-то они были в его дворе.

Когда началась война, восемнадцатилетний Григорий Гуткин записался добровольцем в Красную армию и был определен в Ташкентское пехотное училище.

В процессе подготовки этих заметок, на сайте Клуба выпускников Ташкентского пехотного (Ленинского) училища http://www.tvoku.ru/index.php помимо общей информации о тех годах я обнаружил цитату из воспоминаний гвардии лейтенанта запаса Г.Гуткина.

Цитирую абзац полностью.

« В августе 1942 года училище направило для пополнения частей действующей армии несколько сотен курсантов. Многие из них были откомандированы в одну из гвардейских стрелковых дивизий. Воспитанник пулеметной роты училища гвардии лейтенант запаса Г. Гуткин в своих воспоминаниях писал: « Рота имела честь служить в славной боевой гвардейской дивизии. С первых дней она показала себя сплоченным, боевым и инициативным подразделением, и командование решило оставить ее в полном составе, то есть такой, как она была в училище, назначив только командиров. В скором времени рота ленинцев стала примером боевой и политической подготовки не только полка, но и всей дивизии ».

О порядке и методике подготовки курсантов сайт свидетельствует:

« После выпуска 1941 все занятия строились в связи с требованиями военного времени. Переключившись на подготовку офицеров по новой программе, училище в 1941 году дало фронту большую группу молодых офицеров.

Сделав новый набор курсантов, училище перешло на оперативный срок обучения — шестимесячную программу. Чтобы за столь короткий срок дать будущим офицерам необходимые командирские знания, училище перешло на 10-часовой рабочий день ».

Молоденький командир Семен Гуткин вместе со своей пулеметной ротой попал на Калининский фронт. В ходе этих ожесточенных боев в районе железной дороги Великие Луки — Ржев, 24 ноября 1942, когда погиб командир, Григорий Семенович берет командование ротой на себя, продолжает бой и выводит пулеметчиков из окружения.

Курсантам Ташкентского пехотного училища, прошедшим ускоренный курс в и выпущенным в августе 1942 года, офицерские звания присваивали в ходе боев, уже на фронте. Именно после упомянутого боя, Григорий Семенович был произведен в офицеры. Впоследствии, детали этого эпизода принесли ему много беспокойства и боли.

Через некоторое время, в сорок третьем его дважды серьезно раненного и контуженного доставляют в полевой госпиталь, а затем переправляют в тыл, в Казань, где, по его воспоминаниям, госпиталь располагался во Дворце культуры порохового завода.

Медики Григория Семеновича выходили, но на фронт больше не пустили, он подлежал увольнению в запас. С большим трудом он упросил начальство оставить его в армии и был направлен военным комендантом в городок Тетюши, спрятанный в татарской глуши.

Впоследствии выражение: «… глухо, как в Тетюшах… » прочно вошло в лексикон Григория Семеновича.

В начале сорок четвертого Григорий Семенович вернулся в Ташкент.

Г.С. Гуткин в 1943 .

Он спешит наверстать упущенное за годы войны, осуществляет свою мечту: стать юристом. Выбор падает на Ташкентскую Высшую юридическую школу.

Это было время, когда Ташкент, приютивший в годы войны десятки ВУЗов, театров, сотни заводов и НИИ, располагал блестящими кадрами практически во всех областях.

Достаточно упомянуть, что юридическое образование в Ташкенте в послевоенные годы получил известный журналист и писатель Федор Бурлацкий и что свой путь в политику на ташкентском юрфаке начинал Анатолий Собчак.

По окончании Юридической школы в сорок шестом году Г.С. Гуткин получает распределение в Кзыл-Орду, военным прокурором отделения железной дороги.

Кзыл-Орда, ключевая станция железной дороги Оренбург-Ташкент, всегда имела особое значение в системе коммуникации Российской империи и СССР. Был период, когда сюда из Алма-Аты даже была переведена столица республики.

Близость к военным полигонам, огромные потоки беженцев, возвращавшихся из Средней Азии в европейскую часть страны, встречные потоки стратегических грузов в быстро развивающуюся Среднюю Азию, по всей видимости, делали службу молодого офицера и интересной и значимой.

Как это обычно бывает, у удачливого и энергичного молодого офицера, занимавшего видную должность, кроме появившихся друзей, завелись и враги.

Если быть точным, то вчерашние друзья-товарищи в одночасье превратились во врагов. По рассказам Григория Семеновича, у много повидавшей в своей жизни дочери местного руководителя, как сейчас бы сказали, силовых структур появились виды на него.

Григорий Семенович пользовался успехом у женщин, но долговременные отношения не входили в его планы и, кроме того, к этому времени он уже был женат (семья находилась в Ташкенте).

Месть отвергнутой дочери провинциального начальства была жестока. Все пошло по отработанной схеме: Григорий Семенович был обвинен в запрещенных связях и после короткого следствия осужден.

Срок свой, с пятьдесят первого и до марта 1953, долгих два года, он тянул в Каракалпакии, в Тахиаташе, на строительстве Главного Туркменского канала.

Из тысяч работавших на строительстве канала более половины составляли заключенные. После смерти Сталина, в 1953 году, строительство канала было приостановлено, а затем прекращено.

Вот что пишет о « Великой стройке » социолог А..Жолдасов – « На руинах великой стройки. История Главного туркменского канала » ( http ://www .centrasia.ru /newsA .php 4?st=1044278400 ):

« Мы в своем неведении были уверены, что на территории Каракалпакии не было ГУЛАГа. Увы… Великие стройки всегда были неразрывно связаны с рабским трудом местного населения и заключенных. На 1 января 1953 года в зоне строительства ГТК и его подразделений было 8 лагерных пунктов и отделений. Впоследствии Ургенчское отделение (2000 человек) было ликвидировано в связи с тем, что железная дорога дошла до Тахиаташа, и нужда в перевалке грузов из вагонов в баржи и автомобили отпала. В первом квартале 1952 года на строительстве ГТК работало 1521 вольнонаемный рабочий и 4852 заключенных. Во втором квартале 1952 года, соответственно, 1600 и 7221 человек. На 1 января 1953 года на стройке работало 7268 свободных граждан и около 10 тысяч человек заключенных. По плану на строительстве ГТК должно было работать около 11 тысяч человек. » и далее, цитируемый автор свидетельствует о царившей в лагерях « дизентерии, малярии, пыли и морозах. », далее: « Не имея данных о контингенте заключенных и статьях законов, по которым они были осуждены, трудно судить о количестве политических и уголовных заключенных. В архиве сохранилась только сводка о составе заключенных лаготделення №5 (Нукус). Из 478 заключенных только три были осуждены за антигосударственную, политическую деятельность. »

Вот в такую переделку попал Гвардии лейтенант и военный юрист Григорий Семенович Гуткин.

В лагерях Григорий Семенович встретил интересных людей из числа, как он говорил, « контриков » — политических, которые, безусловно, оказали влияние на его мировоззрение и образование.

Спасало его то, что он вместе с другими заключенными организовывал самодеятельность, пользовавшуюся популярностью и у вольнонаемных и у руководства МВД.

После освобождения, уже в достаточно зрелом возрасте, возвратившись в Ташкент, Григорий Семенович был вынужден начать строить свою жизнь сначала.

О работе по специальности не могло быть и речи. Юридической практикой он не мог заниматься даже тогда, когда через определенное время сумел опротестовать приговор, был признан невиновным, реабилитирован и восстановлен в партии, что для него, получившего партбилет на передовой, было важно.

Григорий Семенович поступил на завод « Ташсельмаш », освоил работу мастера термического цеха и одновременно пошел на учебу в финансово — экономический институт. В эти годы он работал, в основном, в первую и третью смену, выкраивая время для учебы.

На Ташсельмаше Григорий Семенович проработал до начала шестидесятых.

В конце пятидесятых в Ташкенте при Среднеазиатском Совнархозе организовывается конструкторско-технологическое бюро машиностроения.

В новую перспективную организацию тянутся специалисты с многочисленных организаций и предприятий Ташкента.

Вместе с друзьями, сюда переходит и Григорий Семенович. Теперь жизнь его, до последней минуты, связана с этим предприятием, с его пульсом и ритмом.

В этом же коллективе (ГПКТБМ, впоследствии — НПО « Технолог » с семидесятого года работал и я.

Собственно, с этого времени и началось мое знакомство с Григорием Семеновичем.

Григорий Семенович, служивший к этому времени замом в копировально-множительном отделе, часто захаживавал в нашу лабораторию обсудить новости и попить чайку, положил на меня глаз.

Его отдел получил тогдашнюю новинку: пару английских « Ксероксов » и под это дело – разрешение о переводе в отдел нужного специалиста из любого другого отдела.

Наше знакомство переросло в новое качество.

Григорий Семенович был хорошим руководителем и добрым товарищем.

Он сумел собрать возле себя надежных работников и построить на этом работу отдела. Ни о каких командных интонациях не было и речи. Все с улыбкой, юмором и пониманием собеседника или подчиненного.

Отношение ко мне со стороны Григория Семеновича было не совсем обычным. В нем сочеталось и отношение старшего к младшему, и отношение к коллеге, огромный кредит доверия, ко мне и моим товарищам, и совершенно равные партнерские отношения.

В конце шестидесятых Григорий Семенович изменил свое семейное положение, уйдя в другую семью, оставаясь при этом, привязанным к своим двум дочерям все душой.

Ему очень недоставало его, как он говорил, « девчонок ».

Часть своих нереализованных отцовских эмоций и внимания он перенес на меня. Мне это льстило и помогало.

Он участвовал во многих наших делах и делал это с удовольствием и широтой присущей коренным ташкентцам.

Григорий Семенович обожал автомобили, не мыслил себя без них, разбирался в них и делал это на почти профессиональном уровне.

В свое время у него был советский джип – ГАЗ-67, восстановленным им из груды металла. На нем он выезжал в горы, безотказно обслуживал друзей и сотрудников. В мое время он довольствовался « Москвичом » и под конец – « Жигулями ».

Он выписывал тогдашний бестселлер « За рулем » и был в курсе всех автомобильных новостей.

В свое время, из поездки в Друскининкай, Григорий Семенович привез тогдашнюю новинку: электронное противоугонное устройство для своих « Жигулей ».

В ближайший выходной он заехал за мной, привез в свой уютный ташкентский дворик и мы занялись монтажом новинки.

Григорий Семенович искренне считал, что отнимает у меня свободное время, сокрушался по этому поводу. На самом деле, я купался в общении с ним, в его манере вести беседу, в неожиданных поворотах его мысли, в великолепной памяти и юморе.

Когда, через пару часов, все было окончено, провода уложены в жгуты, все соединения пропаяны и покрыты лаком и замок закодирован, оказалось, что между делом, Григорий Семенович успел приготовить свое коронное блюдо: ароматную шурпу и разлить коньяк по рюмкам.

По окончании всей процедуры, уже под вечер, Григорий Семенович отвез меня домой и, прощаясь в машине, вручил мне подарок.

« Купил для тебя. В Литве. Ты такое любишь »

Это был роман Григория Кановичуса « Птицы над кладбищем », аккуратное литовское издание с прекрасными рисунками. Память…

Когда Григория Семеновича не стало и нам следовало отогнать его осиротевшие « Жигули », пришлось вспоминать, что и как я кодировал в его машине в тот незабываемый день.

К началу восьмидесятых парк оборудования нашего отдела разросся, только электрографическая лаборатория, например, включала более десятка аппаратов. Я в это время трудился ведущим инженером и отвечал за эксплуатацию аппаратуры.

Руководство посчитало возможным включить упомянутую лабораторию в список объектов, предъявляемых начальству при визитах в наше КБ. Уж очень привлекательно смотрелись машины и симпатичные операторши нажимающие кнопки и сортирующие чертежи.

Как и полагается в таких случаях, произвели косметический ремонт, настелили линолеум поверх деревянных полов, подвесили новые осветительные приборы, сменили мебель.

Через некоторое время мы столкнулись с новым для нас явлением.

Все отечественные аппараты стали давать сбои, затем перестали работать вообще. Внешне все выглядело вполне исправно, однако, основная часть технологического процесса электрографии – трибоэлектрический эффект прилипания тонера (краски) к носителю во время проявки изображения исчез.

Когда чихал наш отдел, нездоровилось всему КБ.

Через пару дней, когда нами были испробованы всевозможные варианты диагностики и рекомендованные методики, когда в Вильнюсском НИИ электрографии стали узнавать меня по голосу, а коллеги с Казанского оптико-механического завода перестали подходить к телефону, напряжение достигло пика и мы лихорадочно размещали срочные заказы на документацию в других организациях, наш Главный нервно сбежал со своего Олимпа к нам и устроил мозговой штурм.

Мои друзья-товарищи, коллеги со всего НПО пытались вникнуть в суть дела. Ни пластмассовики, ни металлурги, ни электрики, ни специалисты по твердым сплавам, ни инструментальщики ничего толкового сказать не могли.

Нервы мои были на пределе.

Мы стали терять надежду и отводить глаза.

И вот тут, Григорий Семенович, потеснив формальных лидеров, произнес фразу, выдавшую в очередной раз кредит доверия нам, успокоившую, вселившую уверенность и настроившую нас на дальнейшую работу.

« Я не думаю, Михаил Израилевич, сказал он, обращаясь к Главному, что кто-нибудь из собравшихся владеет вопросом и разбирается в этом деле лучше наших ребят. Дайте Марку Иосифовичу и его техникам работать спокойно, без паники. Не война! Они найдут решение ».

Затем он отвел меня сторону, положил руку на мое плечо, посмотрел мне в глаза и произнес:

« Марк, иди к ребятам, попейте чаю и спокойно работайте. Лучше Вас никто ничего не сделает ».

Позднее я узнал, что так, примерно, поступают командиры ЦАХАЛа, напутствуя солдат перед боем:

« Это то, что у нас есть. С этим идем в бой и выигрываем ».

К слову, техническая проблема решилась в ближайшее воскресенье, когда все отдыхали, а мы не могли себе этого позволить из-за свалившейся беды.

Подходя в темноте по неосвещенному в выходной день коридору и поднеся ключ к замочной скважине, мой коллега Витя заметил сноп искр проскочивших между замочной скважиной и ключом. Остальное было делом быстрого анализа, вполне объяснимо и решалось в течение получаса.

Григорий Семенович застал нас за сдиранием новенького линолеума с пола.

Мы увлажнили полы и заправили машины новой проявляющей смесью.

Все заработало.

Пластик, уложенный на полы, превратил операционный зал в огромный конденсатор, повлиял на электростатическое состояние проявочной смеси и выводил ее из строя.

В начале восьмидесятых на Григория Семеновича свалилась нежданно-негаданно серьезная для него неприятность. Готовясь к очередной памятной дате, военкоматы занялись переписью ветеранов Отечественной войны. Казалось бы, простая формальность обернулась для Григория Семеновича серьезным переживанием.

В архивах не обнаружили документов военного времени о присвоении ему офицерского звания. И хотя имелись документы об окончании курса Ташкентского пехотного училища и о дальнейшей службе офицером в Кзыл-Орде, не хватало определенной бумажки – приказа о присвоении звания лейтенанта в ходе боев.

Для Григория Семеновича, как и для других ветеранов, Великая отечественная была Главным делом их жизни. Он очень тяжело воспринимал беседы в военкомате, переживал и не считал возможным оправдываться по этому поводу.

В конце концов, все прояснилось и уладилось, но, я уверен, вся эта история здоровья ему не прибавила.

В Григории Семеновиче большой жизненный опыт сочетался с некоторой наивной верой в советский закон и справедливость. Жизнь, к сожалению, периодически разочаровывала его в этом направлении.

В конце семидесятых должность начальника нашего отдела стала вакантной.

Как заместитель, Григорий Семенович автоматически приступил к исполнению обязанностей. Так продолжалось около полугода. Начальство не спешило утверждать его в должности, несмотря кажущееся расположение к нему.

Мне позднее так же приходилось сталкиваться с подобным в нашем КБ.

Говорят, Голда Меир просила американцев при назначении дипломатов на службу в Израиль не назначать еврея послом США в Израиле, справедливо полагая, что такому дипломату придется быть « большим католиком, чем папа римский ».

Аналогично происходило и в нашем НПО. За время нахождения у власти наш Главный инженер — еврей, не способствовал назначению соплеменников на ответственные должности.

Словом, Григория Семеновича обошли. Несмотря на заслуги, несмотря на успехи, несмотря на авторитет и опыт.

Он очень переживал сложившуюся ситуацию и расценивал ее как выражение недоверия.

На самом деле, никто не сомневался в нем, за действиями конъюнктурщиков стояла банальная протекция « своим да нашим ».

Внешность порой обманчива: несмотря на цветущий вид, Григорий Семенович отличался хрупким здоровьем.

Война, ранения, сталинские лагеря, нелегкая послевоенная жизнь сказались на нем.

К моменту нашего знакомства он уже перенес два инфаркта, но себя не щадил, позволял себе абсолютно все, что должен и мог позволять себе мужчина его возраста.

Третий инфаркт свалил его прямо на работе.

Мы с моим другом и коллегой Витей Иванцовым, будучи случайно недалеко от его дома, без предупреждения завалились к нему.

К этому времени он только стал приходить в себя.

Взаимной радости не было предела. На столе тут же появились сладости и коньяк. Григорий Семенович спокойно налил и себе и с удовольствием составил нам компанию.

Женщины обожали Григория Семеновича. Они любили окружать себя им.

Непонятным образом, в любой компании, на любом мероприятии, включая сбор хлопка, он оказывался окруженным женским вниманием, среди смеха, хохота и французских духов.

В те годы увлекались толстыми журналами. Он регулярно снабжал меня ими, комментируя при этом печатаемое.

Григорий Семенович был интернационалистом в той степени, в которой только может быт человек рожденный, выросший и живущий в многонациональном Ташкенте.

Вместе с тем, он, по моим наблюдениям и ощущениям, всегда осознавал свое еврейское начало.

Это сказывалось и в его комментариях к текущей советской политике, когда по популярности тем сионизм занимал второе место сразу после « Продовольственной программы КПСС », и в его способности уместно ввернуть словечко на идише, и в умении в нужном русле и с нужными интонациями рассказать анекдот и развести руками.

В феврале восемьдесят второго Григория Семеновича не стало. Четвертый и последний инфаркт случился прямо на работе.

Мы вместе пообедали, он рассказал мне анекдот о двух гангстерах, взявших почтовый поезд. История иллюстрировала только что оконченную трапезу и наши ощущения после нее.

Каждый из нас направился по своим делам. Я не успел сделать и десятка шагов, как услышал тревожный крик.

Григория Семеновича уже с нами не было.

Мне на своем пути было суждено встретить множество разных людей. Плохих я стараюсь не помнить.

Достойные заняли место в моей памяти.

Некоторые оказали влияние на меня.

Григорий Семенович Гуткин относится к их числу.

Я уже давно преодолел его возрастную планку и старше его.

Я стараюсь относиться к своим молодым коллегам так, как ко мне в свое время относился Григорий Семенович и с удовлетворением констатирую, что получаю от них именно то, что и хотел бы получить: доверие и уважение.

И когда тридцатилетний сабра говорит мне: « Марк, ата бишвили кмо аба » (« Марк, ты для меня словно отец », то в этом, много стоящем для меня обращении, есть заслуга и Григория Семеновича.

Я часто думаю и задаю себе вопрос: « Как это могло сложиться, что в стране где я родился, вырос, где прожил большую часть своей жизни, в стране, культура и язык которой стали мне родными, как могло случиться, что человек, такой, как Григорий Семенович, человек, преданный родине, следовавший всем ее канонам и призывам, искренне и безоговорочно, не пощадивший для нее ничего, человек образованный и толковый, с замечательным характером и талантом делать добро так был недооценен и растрачен.

Я не жду ответа.

Вопрос риторический.

Я часто вспоминаю его, жизнелюба и шутника, надежного партнера и доброго товарища, годившегося мне в отцы.

Прислал Р. Миллер. Источник — форум сайта «Заметки по еврейской истории»

Я знал этого человека. Мы родились в одном городе. Будучи совсем молодым, едва окончив театральный институт, он организовал в Ташкенте театр-студию «Ильхом»(*), где, несмотря на удушливую идеологическую атмосферу развитого застоя, ухитрялся ставить разные «крамольные» произведения или пьесы «допущенные», но, опять же, в «крамольных» интерпретациях. Моя тетя — театровед, полиглот и человек энциклопедических знаний Леля Гершберг дружила с Марком и, если не по-матерински, то как старший товарищ, выражаясь на израильском суржике, старалась «метапелить» (направлять? воспитывать?) его творчество, хотя от прямого влияния Марк был защищен большой самостоятельностью и упрямством. Тем не менее, по крайней мере, когда это происходило при мне, выслушивал ее он, не перебивая, а уж дальше, возможно, поступал, согласно мужскому восточному принципу…

С середины 70-х и до «перестройки» мы были регулярными зрителями «Ильхома». Его спектакли проходили в подвальчике Дворца молодежи, в зале мест на 100-150, где актеры играли на небольшой арене промеж каре рядов, иногда — и прямо среди зрителей, а то и начиная с фойе.

Для того времени и места, да и вообще для Союза это было крайне необычно. Сейчас, по прошествии трех десятков лет, перенасыщенных событиями, в памяти все же ярко сохранились брехтовская «Мещанская свадьба» и инсценировку романа азербайджанского писателя Чингиза Гусейнова «Магомед, Мамед, Мамиш». Автор, работавший в те годы заместителем заведующего кафедрой Академии общественных наук при ЦК КПСС, мог себе позволить многое. Показывая критически в «Мамише» на примере одной семьи коррумпированные до предела нравы и обычаи алиевского советского Азербайджана, Гусейнов не упускал и этно-религиозную составляющую ментальности «строителей коммунизма». В частности, есть в пьесе такой эпизод. Молодой азербайджанец, работавший в Сибири, привозит оттуда русскую жену. Встреча ее с новой свекровью и, если не ошибаюсь, женой старшего брата мужа. У Гусейнова в романе сцена построена так, что мать и золовка разговаривают с мужем по-азербайджански, а с невесткой — по-русски. Смысл говоримого женщинами абсолютно противоположен: снохе они льстят и выражают якобы радость от ее появления в семье, а мужа ее ругают: зачем он на ней женился и как от нее избавиться? Для решения этой мизансцены Вайль вместо азербайджанского языка дал реплики на узбекском. Даже в довольно русифицированном Ташкенте это выглядело шокирующе неполиткорректно. Хотя слово «политкорректность» тогда еще не появилось, лицемерное ханжество под лозунгом «дружбы народов» было официальной идеологией. Сам же Марк считал себя гражданином мира, еврейства своего не педалировал, фантазируя даже насчет своего происхождения. Хотя, как будет видно из приведенного ниже отрывка из его статьи, написанной несколько лет назад, стеснялся своей еврейской неортодоксальности. Вот этот отрывок (**):

«Я же Вайль, мои предки с французского Эльзаса и вроде как в Россию с Наполеоном пришли, во всяком случае, так мне дал объяснение Петя Вайль, отец которого, как и мой, прозаически родились в Воронеже. Но это не все, дальше – больше. Долгого времени соавтор Петра – Саша Генис оказался однофамильцем моей мамы – Полины Генис, а фамилия эта чудом уцелела во время еврейских погромов в прошлом XX столетии в Житомирской области, откуда родом наши матери и бабки. Так что осознаю – со своим нынешним генофондом мог и не родиться. О, нет, никакой идентификации, никакого поиска родства, никаких корней! Деревья со слишком развесистыми ветвями, даже если это генеалогические деревья, долго не живут: на все ветви, веточки, отростки и листочки корней не хватает… Я насмотрелся с избытком на наливающиеся кровью глаза спрашивающих с тебя уже не про готовность умереть за Сталина и Родину (не мое время), но про корни и жизнь на корню! Спрашивали, а ты молчал (просится: как партизан), и не знал, как ответить тебе, читавшему Библию во времена, когда и достать-то ее в Союзе было почти невозможно, ставящему сегодня откровенно запретные для части человечества – пушкинские «Подражания Корану», детей своих поселившему в microsoft ско- jimmyhendrix овском Сиэтле, а себя самого — в самолеты. Потому что жить и репетировать в Москве и Нью-Йорке, управлять своим театром в Ташкенте (к слову, размещенном на пересечении тех же параллели и меридиана, что и Нью-Йорк, то бишь, в той же точке, но на противоположной стороне Земли), – мало не покажется.

То, что Нью-Йорк и Ташкент оказались зеркальными антиподами в 2-х полушариях, явно отложилось в моих собственных полушариях, выработавших свой мировоззренческий свод. Впрочем, игра в классики, жизнь и в театр даром не проходит. И вот уже я тот «космополит безродный», которого предсказали за 5 лет до моего рождения в конце 1940-х, выслав из Москвы и прочих мест в Ташкент театральную профессуру – Абрама Марковича Эфроса и Михаила Полуэктовича Верхацкого. Их коллег, прошедших фронт, а то и лагеря и ссылки: Константина Березина, Кима Кривицкого, Якова Соломоновича Фельдмана, Ираиду Генриховну Бахта, Николая Владимировича Ладыгина – бывшего ученика и второго режиссера у Мейерхольда (согласно сказанию, укрывшись в шкафу, он был свидетелем убийства Зинаиды Райх). Они-то и им подобные и сделали – там Театральный институт. И обучили меня на голову будущим, пришедшим в 1990-гг., искателям чистых национальных корней в Узбекистане. Собственно, проходил обучение я тоже везде. Может быть, поэтому никогда не имел одного отца Классика-Мастера, как нормальные выпускники театральных школ. Более того, был страшным нигилистом и отвергал всегда все авторитеты…».

К началу нынешнего века Марк стал уже признанным режиссером с мировой известностью. Но был до упрямства верен своему «Ильхому», своему все более становящемуся чужим (это мое личное ощущение) Ташкенту. Сентябрьским вечером 2007 г. он был убит двоими неизвестными в подъезде своего дома.

Хотя я никогда не жил особо близко к Скверу, значительная часть моего ташкентского полувека связана с ним и соседними улицами.   И, когда он назывался Сквером Революции, и, когда — Инкилоб хиёбони, и, когда — Амир Темур Хиёбони. Я начал учиться в 32-й школе, на Шевченко, в десяти минутах ходьбы. Потом учился в университете на проезде Романовского, то есть, прямо напротив Сквера, а потом 30 лет работал на ФОТОНе, на Пролетарской — доезжал до Сквера на троллейбусе или метро, а оттуда шел на работу. Так что, связано с ним немало. И часть воспоминаний отразилась в «Мыльной опере» http ://world .lib.ru /m /miller _r /, несколько отрывков из двух ее «юношеских» частей: «Сады Лицея»  и «Искушенная Леди» я предлагаю читателю.

«…Между тем развеселая компания, распевая советскую народную вариацию на тему «Сент-Луи блюза»: «Сент-Луи, передовой колхоз, там вместо хлеба жуют навоз…», двинулась в сторону сквера Революции. Компанейское настроение подхватило Леву, тоска скукожилась, сменилась даже какой-то дикой радостью, и он еще яростней навывал свои джазовые партии.

Вскоре на пути студентов попалось трехэтажное здание, заселенное профессорско-преподавательским составом мединститута. Юрка Калантаров, неожиданно оборвав армстронговский хрип, бросился в подъезд, выкрикивая: «Сейчас пойду к нашему декану Иргашеву и скажу ему, что он сволочь!». Янкель рванул за ним. Леву тоже было потянуло, но его притормозил Сашка: «Помнишь, что говорил Остап Бендер? — Не люблю иметь дела с милицией!». Этого хватило, чтобы удержать Леву на минуту-другую, но потом из подъезда послышались странные скрежещуще-грохочущие звуки, и любопытство затащило Леву внутрь. Сашка остался на улице.

Янкель с Юркой, видимо, изменив намерение, решили выместить свои претензии к декану на телефоне-автомате, висевшем в вестибюле. В конце концов, это действительно было гораздо проще, да и, пожалуй, разумнее, чем искать в полночь деканскую квартиру и ломиться туда. Они изо всех сил дергали несчастную трубку, но та, кроме шнура, была прикована цепочкой, которая подошла бы для выгула средних размеров бульдога. Лева прицепился к тандему, и усилиями троих трубка была вырвана! Троица радостно взвыла и бросилась на улицу. Сашка с откровенным испугом взглянул на них, но остался с друзьями.

И вот — последний квартал до сквера. На улице — никого, кроме наших полуночников. Неожиданно ребята увидели, что шагах в ста не доходя последнего угла, улица перегорожена грузовиками, а за ними в сквере, освещенном прожекторами, что-то творит подъемный кран. Возле грузовиков стояло множество милиционеров, и ребята притихли. Лева, до того шагавший впереди с оторванной трубкой, которую он крутил в воздухе за цепочку, горланя: «Ура! Телефонная трубка! Каждому по трубке! Обязуюсь в этот вечер оторвать четыре трубки!», увидев издалека блюстителей порядка, замолк и нес незаметно, как ему казалось, трубку в руке, обмотав ее цепочкой. Неожиданно Янкель забрал ее из левиных рук и сунул в карман своей умопомрачительной «болоньи».

Свернули на Первомайскую и по трамвайным рельсам дошли до Куйбышева. Однако и со стороны Куйбышева было не подойти к скверу. И там стояло оцепление. Двинулись к Пролетарской, и возле проходной большого завода, ярко освещенного даже ночью, им на глаза опять попалась будка с телефоном-автоматом. Милиционеров поблизости не было. И вообще никого не было.

У Левы взыграл заснувший было охотничий инстинкт, он влетел в будку и яростно рванул трубку. Но и эта была прикована цепью. Янкель помчался Леве на помощь, но и удвоенных усилий не хватало. Они толкались, ругались, трубка и цепь колотили по будке, создавая немалый грохот.

Неожиданно открылась дверь заводской проходной, из нее на шум выскочили два охранника. Один из них схватил Янкеля, торчавшего в дверях будки, за плащ, но Янкель рванулся, «болонья» затрещала, разорвалась, половинки ее остались у охранника в руках, к тому же вохровец потерял равновесие и чуть не упал, поскользнувшись на прихваченной ледком лужице. Янкель, отбрасывая оторванные рукава, умчался в сторону темного переулка, не оставив оторопевшему, подымающемуся с тротуара, охраннику никакой надежы. Зато второй вохровец, здоровенный мужик, зажал Леву в глубине будки и выкрутил ему руки.

Калантаров с Завгородним стояли рядом, буквально в десяти шагах и, стиснув зубы, мучились от невозможности как-то помочь.

Вохровец, держа Леву за заломленные назад руки, пинками погнал его в проходную.

Через 15 минут появился милицейский «воронок», въехал в заводские ворота и вскоре выкатил оттуда, по-видимому, с Левой на борту…

…В сквере напротив университета, неподалеку от Левы и еще нескольких пятнадцатисуточников, подметающих под надзором мильтона дорожку, с виноватой улыбкой стояла Она. Смотреть на Левину работу собралась дюжина знакомых студентов, и все сочувственно веселились, приветственно махали руками, подбадривая его, и хором скандировали: «Живи не по лжи! Живи не по лжи!..» И Леве было весело вместе с ними и ужасно стыдно. Если бы хоть Ее там не было!..

…Лева еще сидел на зачете, когда его приятели-медики узнали от Сашки Завгороднего о благополучном финале ночного похождения. Там же, за раковым корпусом, выпили за это дело бутылочку сухенького. И пошли к университету. Не торопясь, снова брели по Карла Маркса к скверу, дважды заглянув в попадавшиеся на пути магазины за студенческим «Красным столовым» по цене 47 к., включая тару, которое приняли с горла, можно сказать, в гомеопатических дозах, дабы не вернуться ко вчерашнему буйству. Калантаров что-то бренчал на гитаре…

Вот и преподавательское общежитие. Янкель заглянул в вестибюль и увидел, что пока что ничего не изменилось: с телефона-автомата сиротливо свисал обрывок шнура…

Сквер на сей раз был открыт со всех сторон, вчерашних грузовиков и милиции как не бывало. Но еще издалека они заметили, что что-то изменилось. И только перейдя дорогу, и оказавшись на центральной круглой площадке, поняли, что же произошло.

Исчез каменный истукан Отца народов, поставленный ему еще при жизни и простоявший на этом месте 10 лет.

Стоит заметить в скобках, что это место оказалось проходным двором для увековечивания разного рода великих людей.

Сначала разбившие сквер русские колонизаторы установили памятник своему герою-завоевателю генералу Скобелеву.

В революцию его сбросили.

Года через два прижизненно поставили памятник знаменитой эсерке Марусе Спиридоновой.

После подавления эсеровского путча его скинули.

В начале двадцатых устроили сооружение из непригодного промышленно-сельскохозяйственного металлолома в стиле, через десятилетия названном поп-артом, — Памятник Свободному Труду. Вскоре это безобразие убрали, и лет двадцать центральная площадка работала цветочной клумбой.

Вторую половину века начали с сооружения Монумента Отца народов.

Именно, «монумента», ибо за термин «памятник» при жизни Отца можно было хорошо схлопотать.

(Эх, не могли ребята знать тогда, сколько еще пертурбаций ожидает этот пятачок, как, впрочем, и их судьбы!)

И вот, за ночь от монумента-памятника остался лишь пьедестал, который облицевали новыми плитами из коричневого мрамора.

На плите, обращенной в сторону университета, который ранее строгим взглядом обозревал Великий Вождь и Учитель, теперь было начертано:

МИР

ТРУД

СВОБОДА

РАВЕНСТВО

БРАТСТВО

СЧАСТЬЕ

«МТС РБС», — тут же сложилась в голове у Юрки Калантарова новая аббревиатура.

— Ну, ребята, такое дело грех не отметить! — предложил он, — Пошли в «Дружбу»!

И заскочили в недавно сооруженную в сквере модерновую стекляшку «Дружба», где рассевшись на высоких стульях у бара, заказали дешевенькую кислятинку по имени «Белое столовое»…

…Возбужденная чудной музыкой, его юная душа жаждала романтики, приключений, а интуиция подсказывала, что нечто новое совсем рядом… И он решился. В кармане отыскалась двушка, а ближайший телефон-автомат, как он помнил, был рядом с гостиницей «Восток», в двух шагах от зала Свердлова.

Он проходил мимо открытых окон ресторана, шумевшего на первом этаже гостиницы. На улицу вырывался модный шлягер про черного кота. Певица выкрикивала слова, а саксофон наяривал твистовый мотивчик.

«Однако, не Джекки!» — усмехнулся Лева.

За столиком возле окна, на котором возвышались бутылка шампанского и вторая — коньяка, восседал все тот же «армян» Бершадский и его дама-блондинка. И увидев ее вблизи, Лева узнал Жанку, старшую янкелеву сестру. Она была сильно накрашена и соорудила на голове высокую «бабетту». «Во, выпендрилась!» — Подумал он. — «И не узнать издалека!».

А вот и телефон! Лева с бьющимся сердцем затолкал монетку в щель, набрал номер. 33516. Длинные гудки. Никто не отвечает.

Еще раз. Опять — никого…

…А Леву понесло на Энгельса. Тогда, на зачете Бескакотова говорила ему, что живет где-то там, на углу Первомайской. Под курантами пожилая узбечка продавала белые розы. На последний рубль он выпросил у нее семь штук, и с колючим букетом, обмотанным газетой, шел через сквер. Сзади, с танцплощадки парка Горького доносились завывания «Черного кота». Лева пересек сквер и через минуту добрался до пересечения Энгельса с Первомайской. Где?

Из парка ОДО, с самой стильной танцплощадки города, вытвистовывал все тот же «Черный кот».

Лева зашел в телефон-автомат, но трубка его была оторвана. «Получай, фашист, гранату!» — усмехнулся он в душе. Но аппарат в кабинке за углом оказался в порядке. С бьющимся сердцем он набрал номер. На этот раз телефон ответил знакомым приятным голосом:

— Слушаю!

— Светлана Павловна, это я, Лева. Балтер. Я где-то недалеко от вас, у Дома офицеров…

— Ой! Лева! Как хорошо, что вы позвонили! Но я уже там не живу, мой дом теперь на третьем квартале Чиланзара. Вы можете приехать?

— Да, конечно.

— Тогда садитесь на 23-й и доезжайте до Гагарина, знаете?

— Да, знаю. Я ходил в прошлом году туда к репетитору.

— Выйдете из автобуса и идите в сторону арыка. Слева у вас будет стройка кинотеатра. А справа — три дома торцами. Вот в третьем, прямо на берегу я и живу. Второй подъезд, четвертый этаж, двадцать вторая квартира. А вообще, когда приедете, позвоните. Я выйду вас встретить.

— Хорошо! Еду!

Светлана Павловна поглядела на себя в зеркало, обменялась недоуменной улыбкой со своим отражением, а затем стала рыться в шифоньере, пытаясь отыскать гипюровый комплект: лифчик и трусики, купленный в позапрошлом году в Юрмале…»