Напоминаю, что в этом конкурсе приглашаются к участию все желающие.

(Рассказ)

Было время!

Было счастье!

Утром, днем, вечером, на пыльной улице, на заснеженной улице, на залитой лужами улице, мы, пацаны, гоняли в футбол!

Мы могли делать это бесконечно! До одури, до темноты, до угрожающих криков взрослых:

- Если ты, паразит, сейчас же не придешь домой!..       

                 Мы всегда были на улице. И поэтому знали о ней и наших соседях всё.

        Мы знали, в какое время придут молочницы, когда приедет керосинщик, а когда старьёвщик. Когда инвалид войны дядя Юлдаш развезет на своей бричке уголь и станет угощать нас конфетами, карамельками-подушечками, перемешанными с махоркой. Знали, что рано или поздно забредет на нашу улицу неизвестно откуда Сёма-дурачок со своей балалайкой.

     Сёма-дурачок…

Он принадлежал всем улицам.

И все улицы принадлежали ему.

Мы, мальчишки, относились к существованию Сёмы с веселым любопытством. С его круглого монголоидного лица не сходила улыбка. То искренняя, до ушей, то смущенная, испуганная, если кто-то кричал на него или пугал его.

Ему можно было дать  и 25, и 40 лет.

В любую погоду Сёма ходил в тельняшке, пиджаке и разноцветной шапочке, похожей на тюбетейку. Такой, как у писателя Горького на фотографии в учебнике.

        Репертуар у Сёмы был обширный, заёмный и путанный.

Пел он шепеляво, но вдохновенно: перевирая слова, связывая на ходу обрывки разных фраз и мелодий, дополняя их своими озарениями. Словом, доводил песни до ума. До своего незлого, свободного от сомнений ума.

Сёма перемещался в пространстве семенящими шажками.

Всегда неожиданно, словно вспомнив о чем-то, он вдруг останавливался и начинал петь.

Как всякий дурачок, он был доверчив.

Взрослые мужики иногда заводили Сёму в пивную у реки, возле бани и подпаивали. Для забавы они учили его частушкам с грязными словами. А потом гоготали, слушая, как он пел их под балалайку. Нам, мальчишкам, было жалко его. «Зачем его поить?! – думали мы. — Ведь он и так всегда такой улыбчивый, смешной, добрый…»

Неожиданно приходила какая-то пожилая сухонькая женщина. Она стыдила мужиков и уводила Сему.     

А в футбол мы играли всегда в одном и том же месте.

Между деревянным забором дома учительницы Афанасьевой и стеной дома соседей–узбеков Согдиевых, которые жили напротив. Именно в этом пространстве мы были в безопасности: взрослых этих домов наш футбол не раздражал.

Семья Согдиевых состояла из мужа и жены, их сына, подростка Ибрагима и двух его старших сестёр – Наргизы и Юлдуз. Соседи уважали Согдиевых за спокойный нрав, доброжелательность. А мы, пацаны, были счастливы от того, что во  дворе дома Согдиевых жил великан.

Великан! Гигант! Огромный тутовник!

Его крона нависала над всем двором, виноградниками и даже над переулком, разделявшим двор Согдиевых с двором соседнего дома. Когда тутовые ягоды созревали и, падая с дерева-великана, застилали белым ковром траву во дворе, мама Ибрагима выходила на улицу и звала нас:

        — Болалар! Дети! Идите ягоды кушать!..

        Под предводительством Ибрагима мы шли в его двор. Собирать, а вернее – поедать, пожирать до отвала эти нежные сочные ягоды.

        И надо же!

Именно в этом дворе, где росло необычное дерево, выросла и дочь наших соседей, красавица Наргиза.

        Красавица!

        Когда она выходила из дома, все – и взрослые, и дети — заглядывались на нее. Это была настоящая восточная принцесса!

Смутно помнятся черты лица Наргизы. Но не забыть ощущение, возникавшее при виде нее! Ощущение праздника, радости от того, что есть такая красота на свете! И чувство гордости от того, что эта красота живет рядом с нами, на нашей улице!.. 

Однажды Сёма забрел к нам на Набережную и увидел Наргизу.

Она выходила из своего переулка. Сёма остановился. Открыл рот. А потом поднял голову и стал рассматривать что-то вверху, на небе. Может, хотел понять, откуда спустилась на землю красавица, которую он только что поймал взглядом?

Сёма редко смотрел прямо перед собой. Чаще всего взгляд его был устремлен или вверх, к небу, или на землю, под ноги.

Когда Наргиза скрылась за поворотом, Сёма вдруг запел:

- Здравствуй, моя Мурка,

здравствуй, дорогая!..

Ты много-много радости

детискам принесла-а-а!.. 

 Он пел с такой нежностью и  радостью, каких в его голосе мы не слышали никогда.

Спел. Вздохнул. Скромно встал у входа в переулок возле фонарного столба. Стал ждать, когда небесной красоты девушка появится снова.

        Стоял он долго.

        Несколько раз в пылу футбольной борьбы мы налетали на Сёму. Несколько раз в беднягу попадал мяч.

Наконец кто-то крикнул:

- Сёма! Отойди в сторону! Чего ты тут встал?!

На что Сёма улыбнулся до ушей и сказал:

- Сёма здёт красивую девуску.

Мы остановили игру. Кто-то сказал:

- О! Видали? Это он Наргизу ждет!

Послышались веселые голоса:

- Ой! Сёмка в Наргизу влюбился!

        — Сёма! Иди домой! Она не скоро придет!

После встречи с Наргизой Сёма стал появляться на нашей улице каждый день.

Он становился обычно у входа в переулок и, задрав голову, разглядывал небо сквозь провода с птицами и ветви деревьев. Если ноги его затекали, он присаживался на корточки и наблюдал жизнь муравьев.

Мать Наргизы, обратившая внимание на необычного часового, выносила ему иногда яблоко или кисть винограда.

Никто не трогал, не гнал его.

Впрочем, нет!

Живодёр!

Вот кому не нравилось, что Сёма зачастил к нам.

Живодёром мы называли соседа, дом которого находился в самом начале нашей Набережной улицы. Вообще-то его звали дядя Петя. Он работал охранником пересыльной тюрьмы. Это был толстый мужчина с неожиданно маленькой головой. Жена Пети была очень похожа на него – фигурой и характером.   

Такого забора, как у них, мы не видели ни у кого! Высоченный! Из больших квадратов серой жести! А наверху —  несколько рядов колючей проволоки!

Как на «пересылке», в тюрьме.

Живодёр был единственным человеком на улице, который не возвращал залетавшие в его двор мячи. Он выносил мяч только для того, чтобы медленно, с садистским удовольствием, разрезать его ножом на наших глазах.

Такой подлянки не вытворял никто!

Ну, поворчат соседи, если мяч попадет на грядку с помидорами или цветами, и все равно возвращают его нам.

Мы объявили Живодёру войну!

Наша мальчишеская ненависть кипела!

Мы забрасывали ему во двор дохлых крыс, «взрывпакеты» — огромные газетные кульки с пылью. Из свинцовых пугачей, выменянных у старьевщика на бутылки, стреляли по его забору глиняными пулями, начиненными порохом. Писали на этом заборе мелом или обломком кирпича всякие смачные словечки.

Взрослые тоже терпеть не могли Петю. Поначалу они пытались хоть как-то вразумить его. Но он так на всех орал, с такими матюгами, что и взрослые плюнули, махнули на него рукой. Перестали здороваться с ним.

Любоваться красотой Наргизы нашей улице пришлось недолго.

Однажды осенью ее родители стали приглашать соседей на свадьбу. В их дворе вокруг тутового дерева расставили столы, за которые сели взрослые гости. Зазвучали рубабы, дойры.  На айване*, под занавешенными клетками с перепелками-беданами появился певец. Он был в розовой нейлоновой сорочке и темно-зеленой праздничной тюбетейке. Прикрыв от удовольствия глаза, он запел свадебную песню. Гости чинно пили из пиал водку, которую им разносили в чайниках незаметные помощники хозяев застолья.

        В углу двора, в стороне от взрослых, за двумя низкими столиками, сидела ребятня. На каждом столе стоял ляган с пловом, лежали лепешки. Ибрагим в белой рубашке ходил по-хозяйски от стола к столу. Показывал нам, как нужно есть плов руками. Старался быть важным и серьезным. Но когда щепотка риса рассыпалась у кого-то  из нас на стол или коленки, он не выдерживал и прыскал в кулак.

Жених увез Наргизу на белой «Волге».

И наша улица как-то сразу опустела, осиротела.

В тот день было особенно жарко.

Живодёр сидел в своей выцветшей шляпе под палящим солнцем, помахивал газетой «Правда», как веером, и ждал момента, когда же наш мяч отскочит к нему или перелетит через его забор, чтобы насладиться как следует нашим отчаянием и унижением.

Мы, футболисты, были в поту, в пыли и уже собирались на озеро в парк Шумилова, когда появился Сёма-дурачок.

Только тут мы вспомнили, что его давно не было видно.

Он похудел. При нем не было балалайки. Болел, что ли?

* айван – терраса перед домом

ведущему к дому Согдиевых. Скромно встал у входа в него.

- Опять приперся? Иди отсюда, дурак! – крикнул Сёме Живодёр.

- Эй, дядя, не трогай его, — сказал Колька, самый старший из нас.

Живодёр побагровел.

        — Заткнись, шпана! Опять в колонию захотел?

        Колька, действительно только что вышедший из колонии, сплюнул себе под ноги.

        — Если б такой козел, как ты, мекал в нашей колонии, тебе бы там быстро рога пообломали.

        Живодёр так резко вскочил со своей табуретки, что опрокинул её, а его шляпа слетела с головы в пыль, скопившуюся возле забора.

        Колька со смехом отбежал подальше, на всякий случай подобрав увесистый камень.

        — Сучара! Мразь уголовная! — кричал Живодёр.

Двигаясь вперед, наблюдая за Колькой и его руками, он не заметил, как сблизился с Сёмой, столкнулся с ним.

- У, придурок! – заорал он. – Тебе что сказали? Вали отсюда!

Сёма сначала зажмурился от этого ора, заслонил голову руками. А потом улыбнулся и объяснил:

- Дядя, Сёма Наргизу здёт.

- Какой я тебе дядя, дурак?! Нету твоей Наргизы! Увезли ее… к  чертовой матери!

Живодёр так разозлился еще и потому, что он и его жена были, наверное, единственными людьми с нашей улицы, кого на свадьбу Наргизы не пригласили.

Сёма растерянно хлопал своими длинными ресницами.

- Нету Наргизы… Ай-я–яй… А сто теперь Сёме делать?

- Сто делать, сто делать! – злорадно передразнил его Живодёр. — Повеситься! Вот сто делать!..   

        Сёма задумался. Посмотрел на небо.

        — А-я-яй… Нету Наргизы…

        Повторяя эти слова, сокрушенно хлопая себя руками по бокам, Сёма зашаркал по нашей пыльной улице прочь.

        — Козел ты, Петя, — сказал Колька, — вонючий козёл.

        Никто не знает, что случилось потом.

Но с того дня на нашей улице Сёму–дурачка больше никто не видел.

И на других улицах тоже.

Во всем нашем Шумиловском городке его больше никто никогда не видел.

        Люди посудачили немного о нем. Пожали плечами.

И забыли.

        Было время!

Уплыло, как мячик по реке Кара-Су.

Укатилось, как стеклянный шарик под кровать.

Улетело, как пионерский галстук с бельевой веревки.

Разномастные дома на улице нашего детства однажды снесли. Со всеми их колодцами, садами, виноградниками, банями, курятниками, тандырами и прочими признаками человеческой жизни. Вдоль берега реки Кара-Су встали огромные коробки административных зданий метрополитена. 

И все мы – набережные, прибрежные люди, соседи -  растворились в нашем огромном Ташкенте.

        А потом — сквозняком по судьбам — рванул ветер перемен. Кое-кого из нас погнал он по всему миру, как листву с веток тутового дерева.

Такое же волнующее чувство прикосновения к прошлому, оказавшемуся вдруг совсем рядом, испытали участники группы «Лангар» на встрече с Ариадной Андреевной Васильевой. Сначала услышали рассказ о предках, дедах и прадедах, это были достойные славные имена. Среди предков — писатель Сумароков, Александр Петрович, создатель первой российской подводной лодки Всеволод Степанович Барановский, академик Василий Павлович Васильев — известный русский ориенталист. Прозвучало много славных имен из истории России, эмиграции и русских участников французского Сопротивления.

Что особенно хочется рассказать — о двух невероятных артефактах от Ариадны Андреевны. Это лишь небольшой фрагмент рассказа об эмиграции и книге о ней.

Не буду копировать биографию писательницы, ее рассказы о возвращении в СССР, о работе с  ТЮЗом, об издании книг, об учебе и пр. Это все очень интересно, но можно прочесть по адресам:

Сайт Ариадны Васильевой, можно скачать обе части романа «Возвращение в эмиграцию»;

Публикация на нашем сайте;

Статья на Культуре.уз;

Статья на Медиакульте Тамары Санаевой;

Возвращаемся к чудесам из прошлого.  В 1923 году в одной из эмигрантских общин был детский праздник. Все девочки вышивали салфетки, размещая на них известную поговорку или пословицу. Потом салфетки сшили в скатерть и разыграли среди детей.  Выиграла скатерть, к недовольству всех участников, трехлетняя девочка, которая не вышивала. Эта девочка, тётя Ариадны Андреевны, жива поныне, узнав, что Ариадна Андреевна собирает материал для книги прислала ей эту скатерть. И мы ее увидели!

Как трогательно читать салфетки, вышитые девочками на чужбине, с любовью к родному языку… который их детям предстоит утратить, растворившись в странах проживания.

Еще уникальный документ из прошлого. В 20-х годах СССР потребовал от Турции вернуть всех эмигрантов на родину. Турция, в силу политических реалий, была склонна принять такое решение.  Европейская общественность была обеспокоена таким ходом дел, так как естественно, что большевики всех расстреляли бы. Было предложено переместить эмигрантов в другие страны Европы, но была проблема: у них не было паспортов. И было предложено решение о выдаче эмигрантам временных паспортов, об это подробно написано в романе. Нам был предъявлен этот паспорт, возможно, единственный сохранившийся экземпляр. Вот он.

Еще много интересного мы услышали, например, об Указе Сталина 1946 года о приглашении вернуться на Родину всем эмигрантам.  Почти все они по прибытии в СССР были репрессированы.

Ну и конечно беседа коснулась светских тем: о русском языке, об издателях, о горах, дачах и виноградном вине… Спасибо, Ариадна Андреевна за встречу! Ждем новых произведений, в эпоху Интернета бумажные книги вовсе не обязательны, мы прочтем Ваши книги с экрана..

Наш сосед слева — Мирхай-сапожник. Он был черноват и вислонос. Отец мой не раз с восхищением говорил, что сосед не просто мастер своего дела, а художник, музыкант. И впрямь, обувь, побывавшая на ремонте у Мирхая, выглядела иногда лучше новой. Будь то детские сандалии, женские туфли на высоких каблуках, ботинки, сапоги — они не просто блестели на ногах владельцев, а пели, если так вообще можно сказать об обуви. Их хотелось носить. Поэтому к Мирхаю обычно тянулась очередь.

Будка его притулилась на краю старогородского базара, а точнее Октябрьского рынка. Вся обклеенная цветными «огоньковскими» репродукциями маршалов в орденах и томными индийскими красавицами в атласных сари и с веерами, она была для нас, как музей.

Тут же, рядом, с ножами и щётками, баночками с гуталином, с клеем и дратвой, резиной и кожами, запасными подмётками и другим необходимым сапожным имуществом, сияли большой медный чайник и маленькая китайская пиала.

Мирхай даже обедать ухитрялся в своей тесной будке.

Попивая зелёный чай в редкие минуты отдыха, он с любопытством наблюдал за прохожими.

На стене будки висел репродуктор. Из его металлического зева струились восточные мелодии.

Мирхай неожиданно отставлял в сторону пиалу, приподнимался с колченогого стульчика.

— Гражданин хороший! — окликал он кого-то, отчаянно шепелявя, будто у него всегда во рту торчат гвоздики.

— Вы меня? — мужчина в широких парусиновых штанах, соломенной шляпе и с туго набитым портфелем оборачивался.

— А кого же ещё? Вас, именно вас!

— В чём дело?

— Подойдите.

Пока прохожий недоверчиво приближался к будке, Мирхай, качая головой в мелких кудряшках, уже добродушно стыдил его:

— Ай-яй-яй, гражданин, такие прекрасные штиблеты, югославские, а правый каблук совсем стёрся, через месяц и колодка полетит. Надо срочно «лечить» обувь.

— А как вы узнали, что у меня?..

Мирхай довольно усмехался и виртуозно принимался за дело.

Да, недаром он считался чудо-сапожником. Глаз у Мирхая, как у ваятеля, мог выхватить самое скрытое.

Минут через пятнадцать прохожий, расплатившись с мастером и, не забыв дать ему «на чай», довольный покидал будку.

Неудивительно, что Мирхая дома видели редко. Зато жена его, Махля, всегда была на «слуху» у соседей. Полная, как пузатый кувшин с водой, добродушная, а голос её напевно переливался день-деньской из одного конца дворика в другой:

— Зита! Где Яник?

— На горшке.

— Зита! Умой Яника.

— Он плачет. Говорит, дай бублик, тогда умоюсь.

— Бог с ним, пускай растёт неумытым, как его отец. Борик, Борик, а ты куда убежал?

— Тута! — доносился звонкий голос с чердака.

— А ну слазь скорей, паршивец! Кто за тебя будет делать уроки? Дядя Пушкин?

— Зачем дядя Пушкин? Дядя Альберт уже сделал.

— Всё равно слазь! Надо чистить картошку.

— Счас.

— Бакир! Помоги Зите умыть Яника.

— Он сам умылся… в луже!

— Откуда на мою голову столько бед? —  ворчала Махля. — Это всё отец виноват: «Дети — цветочки!» Хоть бы один день сам посидел в этом цветнике. Узнал бы, почём эти цветочки!

У Махли и Мирхая семеро детей. Один меньше другого. Махля еле успевала по хозяйству — накормить, постирать, заштопать, сбегать на базар. Но справлялась. И была довольна понятной не для всех вечной своей           материнской усталостью.

… В один из обычных дней размеренная жизнь Мирхая вдруг круто изменилась. В дом его, а точнее, во двор, прикатило неожиданное, будто с небес свалившееся счастье в образе новенького «Москвича» цвета маренго.

Дело было так: Мирхай с полгода откладывал заначку. Когда скопилась внушительная сумма, он взял да и купил на неё лотерейных билетов.

Риск — благородное дело. В этом случае он оправдал себя. Мирхай прикоснулся к миру роскоши и относительного совершенства.

«Москвич» господином стоял во дворе. В его блистающих стёклах улыбчиво отражалась детвора и бесчисленная родня Мирхая. Притягательно посверкивали никелированные ручки дверей. И уже чей-то нетерпеливый мелок начертал на запаске, висящей над задним бампером, имя владельца автомобиля.

Заглядывали соседи, знакомые. Пожимали Мирхаю руку. Поздравляли. И он на радостях устроил угощение для всей махалли. Плов готовил настоящий ошпаз — отец моего друга Акрама.

Однако счастье никогда не бывает слишком продолжительным. Машина хороша только пока она новая.

По воскресным дням Мирхай со всем семейством торжественно выезжал со двора. Соседи выглядывали из окон, из распахнутых калиток.

— На базар покатил, — говорили одни.

— Наверное, в гости к брату, — замечали другие.

— С детьми, значит, в парк Горького, — судачили женщины.

И как только тесный «Москвич» вмещал в себя столько народу, когда заднее сиденье чуть ли не целиком занимала одна Махля! Детвора высовывалась из открытых окошек, кричала, хохотала, кому-то строила рожки… Настоящий детский сад! Мирхай уверенно объезжал выбоины, лихо крутил баранку.

С такой же охотой, как собственное потомство, катал он и соседских пацанов. «Москвич» цвета маренго, надо сказать, очень оживлял пропылённую, глинобитную махаллю, делал её нарядней.

Вскоре, однако, начались самые настоящие мытарства. То одно выйдет из строя, то другое, то шина спустит. Теперь соседи видели Мирхая больше под машиной, нежели за рулём. Часто стал барахлить мотор или что там ещё. Тогда на помощь приходили пацаны. Мы скопом не без удовольствия толкали «Москвич».

Механик дядя Сергей, размахивая длиннющими жилистыми руками, забегал вперёд и дирижировал:

— Нажимай на газ. Ещё, ещё! Отпускай сцепление.

Внутри «Москвича» что-то скрежетало. Он выпускал из трубы выхлоп мутного дыма и вилял по неровной мостовой.

— Ур-ра! — неслось ему вдогонку. — Завёлся!

Лицо Мирхая в полосах мазута светилось страданием и счастьем.

Находились и остряки, которые советовали:

— Да выбрось ты, Мирхай, своё «ведро с гайками» на свалку. Купи осла, как у Садыка-арбакеша! И дешево, и не сердито. Зато гарантия: никогда не подведёт!

Как-то поздней летней ночью я вышел за калитку. Не спалось. Над крышами плыла, выглядывая из-за облаков, ребристая луна. Струился, дыша прохладой, арык. Шелестела широколистная орешина. И тут мой слух царапнул чей-то всхлип. Я обернулся и увидел на скамейке у мирхаевского дома согбенную фигуру. Подошёл поближе. Сам хозяин!

Он плакал.

— Что с вами, дядя Мирхай? — удивился я.

— Не спрашивай, сынок. Садись рядом.

Я присоседился с краюшку. От Мирхая сильно пахло вином. Никогда раньше я не видел его пьяным.

Он приобнял меня за плечи, и в его глазах отразился лунный свет.

— Сынок, — сказал он. — Ты знаешь, отныне я  самый счастливый человек на свете.

Вот тебе на! Плачет от счастья?.. О таком я ещё понятия не имел.

— Понимаешь, я утопил свой «Москвич… И теперь всё пришло на свои места. Я снова стану лучшим сапожником города!

— Как это… утопили? — Я думал, Мирхай шутит. Ведь «Москвич» не игрушка.

— Очень просто: буль-буль-буль — и на дно! — Мирхай залился смехом. И смех его был странен в лунной пустоте ночной улицы. То ли от радости смеётся человек, то ли от горя, то ли от того и другого  вместе…

Беда — не шило. Но её тоже не утаишь в мешке. Наутро все соседи узнали, что произошло с Мирхаем, точнее, с его машиной.

Вечером он возвращался из гостей на «Москвиче». Дорога вилась под уклон. Внизу холодными бурунами кипел Анхор. Вдруг мотор заклинило. Мирхай  еле вырулил на обочину. Вылез из кабины, открыл капот. Какого-то ключа недоставало. Вышел на дорогу, стал голосовать. Обернулся на то место, где стояла машина, и… обомлел. «Москвич», не поставленный на тормоз, стремительно набирая скорость, катил к реке в районе будущей киностудии «Узбекфильм».

— Стой, стой! Кому говорят! — в отчаянье завопил Мирхай.

Секунда, другая… Скрежет, удар, тяжёлый всплеск — и машину поглотили прожорливые волны.

Мирхай ещё долго стоял на высоком откосе и смотрел на большие радужные пузыри. Потом он громко захохотал. А потом поймал такси и с горя (а может, всё же от счастья?!) укатил в ресторан.

Поди пойми сердце человека.

Скачать формат .doc (230 Кб).

Какие отзывы?

Вел вечер народный артист Узбекистана Ёдгор Саъдиев. Постоянно шутил, превратив немного официальное мероприятие в дружественное, все участники смеялись над шутками любимого актера и выступающих с речами поздравляющих.

Получился настоящий праздник творчества и общения с замечательным писателем. Вспоминали разные эпизоды съемок фильмов «Шайтанат» и «Иблис девори» («Стена дьявола».)

После поздравительных речей и ответного слова писателя состоялся просмотр фильма «Иблис девори», созданного по сценарию Тахира Малика.

С  утра  сегодня  не  заладилась  погода  в   Москве,   блин,  солнышко    уже  неделю  как  исчезло,      пасмурно,    мороз  под  тридцать,   три  часа  ночи,   скоро   утро  и   домой,  смена   заканчивается,    а   в  кармане  как  у  латыша,  ни  шиша.         В  этот   момент    замерцал  фарами,    слегка   вихляющий  на    пустынно —  снежной   трассе   мерин,   напарник  кричит  мне,  -  Узбек,  останавливать  или   как?  Конечно  останавливать,    отвечаю  ему.   Мерин  остановился и  из  него  выходит  пьяная  девица  из   »мажоров»,   с  ходу  суёт  мне   пятьсот  баксов  и   без  слов  хочет  уехать,  но  не  тут  -  то  было,  я    попросил  у  неё   документы,   посадил  её  в  служебный  »Форд»,  где  она  чуть   не  заснула,   видать  разморило   её,    но  я  привёл  её  в    чувство,   дал   ей  воды,  и  так напугал  её  страшилками   из  жизни  простого   »гибэдэдэшника»,  что  она  дала  мне  ещё   полторы   тысячи  долларов,  мой  напарник  удивился  нашему  неожиданному   ночному  улову,    я  разрешил   даме  немного   поспать  на  заднем   сиденье   служебного   автомобиля,    потом  вернул  ей   водительские  права,  и  отправил  её  домой  вместе  с  напарником,   посадив   последнего   за  руль   её  машины. Напарнику  я  дал   восемьсот баксов,  а  себе  оставил  скромные  тысячу  двести.

Меня  все  в  управлении   ГАИ  кличут  Узбеком,   так  как  я,     родом  из   Ташкента,  по  русски   разговариваю   с   узбекским     акцентом,   и   всё   узбекское,  начиная  от   языка  и   кончая    кухней,   для  меня  это   самое   родное,   а  вообще — то,  меня  зовут  Денисом   Владимировичем  Клевцовым. мне  тридцать  лет,  работаю  в   управлении  ГАИ.  Моя   рабочая  трасса,   это  Ярославское  шоссе  от  МКАДа   до  Пушкино  и  далее  до  бетонки,   и часть  МКАДа,       Мы  с   женой не  собирались  никуда  уезжать  из  Ташкента,  я  и  дома,  в  Ташкенте,    был  гаишником. Но  несколько  лет  назад  умерла  моя  тётя,   сестра  мамы,   и  моя  мама переехала  в  Щёлково,  у   тёти  Кати ,  маминой    сестры,     детей  не  было,    её  сын      погиб   в   Афганистане,   внука  она  и  не  видела,  так   как   невестка,   жена  покойного   сына,   сразу   после   смерти  мужа,    переехала    жить  из  Алма аты    в  Германию,  а  после   её    переезда,     тётя  со   своей   невесткой  и  внуком  больше  ни   разу   общались,   её  бывшая  невестка   нашла  в   своём   Франкфурте  какого  -  то  бюргера  и  вышла  за  него   замуж.   

Поэтому  тётя  Катя,   и  завещала   свою  однушку  моей  маме,  то   есть,    своей   сестре,   а  сама   тётя   Катя,  пока  была  жива,   на  зиму   всегда  приезжала  жить  с  нами   в  Ташкенте. Работа  в  Ташкенте  у  меня    была   хорошая,  мы  жили  не  бедно,   у  меня  была  своя  »Нексия»,  у  жены  »Матиз»,   квартира  у  нас    была  на  Юнусабаде,  квартира   была  отличная,   современная,   большая   и   уютная.  Вот,  только  продали  мы  её  не  очень  дорого,  но  ничего,  запасы  были,  мы  добавили  и  купили  однушку рядом  с  мамой,  тоже  в Щёлково.  Мать  сразу  переписала  на  меня  и  тётину   квартиру.    

 А  в  Ташкенте,    в  нашем  доме     на Кукче,  остался  жить   мой   братишка   Виктор,  вот  он  настоящий   узбек,  и  ещё  какой    узбек,  он  и  по  русски — то,   толком,   не  умеет    разговаривать,   да  и  в   махалле,   все   зовут  его  Валиджоном,   а  не  Виктором. Валиджон  закончил  узбекскую   школу,   учится   как     все  спортсмены   в  Физкультурном   Институте,     играет  в  футбол  за             ташкентский   »Трактор»,   Валиджон   женился  на  соседской   девушке   Ойгуль,   она  родила    мальчика,  и  они  все   вместе,       живут  на  Кукче,    год  назад,   самарские   »Крылья  Советов»    приглашали    братишку  поиграть  в  России,  но  он  отказался,  так   как  финансовое  положение  у «Крылышек»   было  в  тот  момент  нестабильным,  да  оно  и  сейчас,   спустя   полтора   года,    это  самое   финансовое   состояние,  у   футбольной   команды,  под  названием   »Крылья  Советов»,    не  ахти  какое.  Значит  прав  был  Валиджон,   что  отказал   »Крылышкам»,  а  в  московские   команды  Валиджона    пока  не   приглашают,   но  ему   всего   двадцать   три   года,   может  и  пригласят   ещё. Я,  когда  приехал   в  Щёлково  несколько  лет  тому  назад, то  у  меня,  матери   и  жены   были  справки   о  гражданстве  России,  мы  их  получили  в  своё  время в   посольстве    России,    сделали   это    так,    на  всякий  случай,   а  вот  и  пригодились   эти  справки.   Пока  я  вступал  в   тетино   наследство   и  оформлял     всякие   бумаги,   я  на  всякий  случай  сходил   в  ГАИ,   узнать,  нужны   ли  им  сотрудники,   они  оценив  мой  рост ( 198  см),   мои  данные  по  службе  в  ташкентском  ГАИ,  моё  звание,   старший  сержант,  сразу  приняли  меня  на    службу  в  ГАИ.  Я  работаю  в  российском  ГАИ   всего   несколько   лет,  и  уже     успел  понять   как  можно   заработать   хорошие   деньги  на  трассе,  но  я   никак  не  пойму  этих    местных   гаишников,  ей  Богу  не  понимаю,   ну   скажите,   если  у  вас  есть  перспектива  заработать  за      ночь  несколько  тысяч   долларов,   или  поехать  с  девочками  погулять  и  заодно  нажраться  водки  как  свинья,  то  что  выберите  вы?    

Я  для  себя   всегда  выбираю   заработок,   а  вот  мои  коллеги,   чаще  выбирают  бухаловку  и  девочек.  Наверное  они  все  уже  наелись  и  сытые,  а  мне  надо  расширяться   и  обустраиваться,  я  никогда  не  поеду  бухать  когда  есть   возможность   заработать  деньги,  да  и  вообще,  не  люблю  я  эти  пьянки —  гулянки,   у  нас  на  Кукче  считается,  что   мужчина  должен  зарабатывать   для   семьи,   и  это    самая  главная    функция    мужчины.  А    эти  россияне,  да  ладно  не  буду  о   наболевшем,     пусть   они,   что  хотят,  то  и  делают. А    ведь,   какой   это    кайф  поработать  ночью  на  трассе,    вот    едут   по  трассе  груженные   фуры,  а  я  им,    а  ну  ка,   ребята,   остановитесь,  не  проезжайте   мимо,  а это   едут   пьяные  мажоры,    будьте  и  вы   любезны,   остановитесь,    не  проезжайте    мимо,   загляните  на  огонёк   моего   служебного  »Форда»,  а  если  едут  нарушители  ПДД,  то  им   тоже,  пожалуйста,    заезжайте к  нам  на  пост,   облагодетельствуйте.   Даже   если   проезжают   старые  и   ржавые  »Нексия»  или  »Лада 2109″,  по  народному  »девятка»  ( в  Ташкенте  называют  эти  автомобили  »ноль  девятыми»),  то  я  их  тоже  останавливаю,  так   как   знаю,   что  на  таких  машинах,    в  основном,   ездят    мои  земляки,   приехавшие   на   заработки   из  разных  областей   Узбекистана.   

С  ними  я  отведу  свою   узбекскую  душу,  поговорю   от  души  на  узбекском   языке,    напою     земляков   чаем    с  конфетами  и  печеньем,   предупрежу  их  о  том,   что  на  таком  -  то  километре    сегодня  стоят  плохие   гаишники,   и  чтобы   они   ехали    поосторожней.    Эти   знакомые  ребята  -   узбеки,    они   работают  в  мастерских   по  ремонту  автомобилей. Работают   они   без  отдыха  и  в  морозные  дни,  и   в  дождь,  и  в   знойную   духоту,    летом и  зимой   они  живут   прямо  в  гаражах   по  месту  работы,  не  приведи  господь  никому  жить  в   таких   условиях,   но    мои   земляки  довольны  тем,   что  они   зарабатывают,  а  на  остальное   они  не   обращают   внимания,    заработок  у  них  неплохой,   иногда,   выходит  на   каждого,    что  - то  около   двух  тысяч   долларов   в  месяц,  иногда   меньше,     но   они   всегда     зарабатывают  больше   тысячи  баксов  в  месяц,    а  то  что  они  живут   в  нечеловеческих   условиях,   что   гробят  своё   здоровье,   работают  на   холоде,   не  питаются    вовремя,    они  в  расчёт  не  берут.     К  ним   можно   приехать  хоть  в   три  часа   ночи,    ребята  отремонтируют   вашу  машину,  а  если  нет  запчастей,  то  они   на  старенькой  »Нексии» ,   быстро  смотаются  на  знакомый   склад,   где   кладовщиком   работает,   тоже  наш   земляк. Я,   сам     себя   в  Москве,    ощущаю      человеком   временно   работающим   заграницей,   мол,  приехал   сюда,  заработаю   деньги,  а  потом  обязательно    вернусь   в  Ташкент.  Никак  не   свыкнусь   с  мыслью  о  том,   что  я   уже    являюсь    гражданином    России,   и    поэтому    все   свои      действия  и   поступки,   я  соизмеряю   по  своим   ташкентским      традициям  и   привычкам. За  два  года  работы  в  ГАИ,  я  заработал   хорошие    деньги,   мой  напарник     Степан,  живущий   в  Тёплом  Стане,  тоже  был  любитель   погулять,   но  я   быстро  отучил  его  от   частых   гулянок,     сказав  ему,   что  со  мной  он  заработает  на  квартиру  за  пару  лет. Совет  землякам   гаишникам,  если  вы   переедете  в  Москву,  и  будете  работать  в  ГАИ,    проситесь  на  трассу,   трасса   вас  накормит,  напоит  и  даже  жильё  вам  даст,    это   если  вы   будете  работать  умело,    включив   свои   мозги,  а  не   ударитесь  в  загулы  с  девочками.   

А  ещё  я  понял то,   что    руководство       ГАИ  в   Москве,   это   сплошь   одни   завистники  с  чёрной  душой.  Ведь   скажите,   что  я  им    плохого   сделал,  наоборот,   заносил    конверт   после   каждой   смены  и  они,  вроде  бы,   своё    недовольство  не   выражали. Короче   говоря,   я   продал  тётину   однушку,  добавил  своих,    кровно   заработанных    тёмными   ночами    денег,   купил   небольшой   дом,  с   участком  всего  в   двадцать   соток,  ну  есть  у  меня  на   участке    пятнадцать   сосновых  деревьев,    у  россиян  эти   дурацкие   сосны     особо  ценятся,    а   по   мне,    лучше  бы   гранатовые и   персиковые   деревья   росли,  да  и  виноградник  был  бы.  Домик   совсем   небольшой ( 500м2),   из  тёмно — красного   кирпича,    всего   в  два   жилых   этажа,  ну  там  есть   ещё    мансарда,  подвал,  в   подвале  есть   сауна  с  бассейном    и  подземный   гараж,  но   тоже  небольшой,    всего  на  две   машины.  Ни  тебе  отдельной   баньки ,  ни  тебе  отдельного  дома  для  гостей,   ни  домика   для   прислуги,  ни  шестиметрового   забора   из   кирпича    вокруг  дома.   Забор  у   нашего  дома   совсем   низкий,   высота  у  него   всего   три  с  половиной  метра ,  да  и  сделан  он не   из  кирпича,  а  из  металла   и   досок.   Короче  говоря  домик   как  домик,    ну  ушло  у  меня  на  этот  домик   и  ремонт   четверть   миллиона   баксов,  так  ведь  я   ещё  и  баньку  сам  пристроил,   и  гараж  расширил  до  трёх   машин,   ну   мебель  купил  итальянскую,  жена  ездила   в  Милан,  сама   выписывала по  размеру  комнат,   ну  кухню  переделали,    и  ещё  кое — что  по  мелочи. Но  я    целых  два  года  года ,  день  и  ночь,   пахал  на  трассе.  Вы  что    думаете   это  так   легко   заработать  на  трассе  такие  деньги,   да   вы  их  и  за  десять  лет   не    заработаете  не   зная  специфики   нашей  работы,   спасибо   ташкентскому  ГАИ   за  отличную   школу  по  работе   с  нарушителями  ПДД.  

Но  я  с  москвичами   своими   секретами   не   делюсь,    во  время  работы    на  трассе,    я  сразу  определяю   сколько  можно  взять   с  нарушителя  ПДД,    сколько   с   пьяного   водителя,   сколько   за  левый   неоформленный   груз,  сколько  просто  так,  с  водителя  -  чайника,   ведь  я  его  не  просто  так   остановил,   а  раз  тормознул,  то  пусть   немного,    но  заплатит.   Мой  ташкентский    наставник    по  работе  в  ГАИ    Шухрат  ока,    человек   опытный,    мудрейший  из   мудрейших,  он  многому   меня   научил,    как — то  останавливает  он  одну  машину  у  Дома  Кино,    что   на  Узбекистанской   улице,    водитель  Чайник  из    Чайников,    ничего  он  не  нарушал,   просто   Шухрат  ока  решил  развести  его  на  несколько   баксов,   он  и  так  крутит,  и  сяк,    Чайник   никак  не  реагирует,  он    уже  минут  пять     пытается   расколоть   Чайника,   и   вдруг      Шухрат  ока  спрашивает   Чайника,  -   А  кем  вы  работаете?      Чайник  ему  отвечает,  -   Переводчиком,   а  Шухрат  ока  громко  так  говорит,  и   якобы   не    Чайнику,    а    поворачиваясь  ко  мне,   но  так,    чтобы   Чайник     всё   услышал,   - « Ох  и  щедрые  же  ребята  эти   переводчики,  уж  я  знаю».

Чайник  покатился  со  смеху,    достал    двадцать  баксов,  и  отдал  их    Шухрат — ока.    Вот  так   шутками  -  прибаутками   мы   работали  с   Шухратом -  ока,  и    делились     последним  баксом.     Шухрат  ока  не  стал   полковником,  он  как  был  капитаном,  так  им  и  остался,   но   зато   он   построил  три   дома   в  Ташкенте,    имеет   дачу   в  Той — тюбе,    и   недавно   выйдя  на  пенсию,   сразу  приехал  ко  мне  в  гости,  и  здесь   у  меня  дома   руководит   строительно —  ремонтными  работами.   Шухрат  ока   руководит  строителями   не  потому   что  он  нуждается   в  деньгах,  нет,  он  просто   соскучился  по  мне.  Как  никак,  он   мне   передал   весь  свой   »боевой  гаишный   опыт»,  вот  и  приехал  отдохнуть,   подышать  сосновым   воздухом, который  я  ненавижу,  а  Шухрат  - ока  обожает  этот   воздух.   После  окончания  ремонтно  -   строительных    работ,    я  решил   под   Новый  Год,    справить  новоселье,  и  пригласил  весь  наш   взвод вместе  с  женами    и,  конечно  же,    командира  нашего  батальона,  Вячеслава    Михайловича,  народ  хорошо  оттянулся  у  нас,   до  утра  они   веселились,  танцевали,    пили  и  ели.    Вячеслав   Михайлович  охал  и   ахал   разглядывая   наш   домик  и   обстановку,  раз  пять  обошёл  дом ,  заглянул  во  все   комнаты,  щупал  мебель  и  ковры,  снова  ахал  и  охал,   а   на  второй   день он    вызвал  меня   к   себе   в  кабинет  и   сказал  мне,   чтобы  я  написал   заявление   об   увольнении   по  собственному   желанию. Вот  после   этого   скажите   мне,   разве   эти   россияне   не   завистливый  народ,   нет  чтобы  порадоваться   за   подчинённого,  что  его    сотрудник,   всего   за  два  года  работы   в    ГАИ,     купил   и   отремонтировал   дом,  а   вместо   этого  ему  приказывают   написать   заявление   на  увольнение. Когда   мы,   в   Ташкенте,      гуляли   на  новоселье  третьего   дома    Шухрата  ока,  то  мы   все   желали    Шухрат  ока,    чтобы   он   построил   ещё  три  дома  для  внуков,  и    ведь  никто  из  руководства   не   предлагал    Шухрат  ока   написать   заявление   на   увольнение.    

У  нас   в   Ташкенте   умеют   радоваться   за   человека,  не  то   что   в   этой   холодной   Москве.    Я  подчинился   приказу    начальства   и   написал   заявление,  Шухрат  ока  мне  сказал  не  бойся,   без   работы  не   останешься,    и  посоветовал   мне,   чтобы  я   занёс   своему   командиру   толстый   конверт,   не  тонкий  как  я  это  делал   раньше,   а  очень  и   очень    толстый,     я  это   сделал   в  тот  же  день,   а   уже    на  второй   день,    меня   по  звонку  моего  шефа  приняли  на  работу  в   ГАИ    Центрального   Административного    Округа   Москвы. Спасибо  Шухрат  ока   за  совет,   и  сейчас  я  работаю   в  центре   Москвы,    правда,  новая   работа   какая  -  то   бумажная,    а  я   не  люблю      возиться  с  бумагами,    кое -что  капает   конечно,  но  это   не  те  заработки,   и  меня  тянет  на   оперативный   простор,  на   трассу.  Шухрат  ока  мне  по  телефону   сказал,   чтобы  я  занёс   командиру   два     толстых   конверта,  и   тогда   меня   переведут  на  мою  оперативную  работу,  может  не  сразу,  но    максимум    через   полгода   переведут  НА  ТРАССУ.   Спасибо  Всевышнему  за то,  что  у  меня   есть  мудрейший   из   мудрейших   Шухрат — ока,   мой  гаишный  наставник,  советчик  и  коллега.       А  мой  напарник   Степан   всё  таки    заработал   со   мной   деньги,   и   купил    квартиру  в  новостройке,  но   он   никого  из  ГАИ  на  новоселье  не  позвал,   только,    я   и  Шухрат -ока   были   у  Степана   в  гостях   в  его   новой    квартире,     и   Степан   оформил   свою  квартиру  на   имя   своей  матери.

            Я   всё   тут  кумекаю,    как  бы   нашего   Шухрата  ока   пристроить    на   работу   в    московское   ГАИ,   может  каким  -  нибудь  консультантом  по  обучению  молодых  гаишников  работе с  водителями  на  трассе,   или   открыть  фирму  по  защите  прав  гаишников  на  зарабатывание   денег  на  трассе,     а  также   защите       уже  заработанных   ими   денег  от   Службы  Собственной   Безопасности.    Ведь  столько   способов   честного   заработка   на  трассе,    сколько   знает  Шухрат — ока,   не  знает   ни  один   Остап   Бендер,   да  и    лучшие    умы  всего  российского   ГИБДД   никогда  не  додумаются  об   этом.   Вроде  бы  всё  есть  у  меня,   семья   и  дом,  работа  и  машина,  и  офицерское    звание   лейтенант   мне  присвоили   недавно,  спасибо  за  это  Шухрат  ока,   это     он   надоумил  меня,  в   своё   время,     пойти  учиться   в  автодорожный   институт (ТАДИ),   но    почему  меня  так  тянет  на  своё  прежнее   место  работы,   на  ташкентские  трассы,  мне   всё   время   хочется     стоять  рядом   с  Шухратом  ока,  пусть  и  заработки  у  нас   в  Ташкенте  несопоставимы  с  московскими,  да  я   согласен    и  без  заработков    поработать   в  Ташкенте,  и   почему — то     ежесекундно   вспоминается   моё   родное  мирабадское   ГАИ,  и  наши  ребята,   простые   гаишники,  которые    после   хорошего  и  удачного    дежурства    обязательно   едут  завтракать   на  Чигатай  -  Дарвоза,    и    эта   неимоверная  тяга  по   Ташкенту,  только,  усиливается   день  ото  дня….                                                    

P.S.      Вы  не  знаете  почему?

Во  время   проживания  у  Валентины  Петровны  я  очень  много  работал,  заказы  на  ремонт  квартир  и  сантехники поступали   еженедельно,   Валентина  Петровна,   добрая  душа,  не  требовала  с  меня  никаких  денег,  но  я  сам  стал  ей  понемногу  платить  за  своё  проживание.  Два  раза  в неделю,    после  работы  я  ездил  в мечеть,    я  начал  вслушиваться   в слова  наших  наставников,  Анвара  Хазрата,  Ахмада  Афанди,  Анаса  Афанди  и  других,  я  стал  посещать    курсы,  типа,  молодого  мусульманина.     Там  нас  обучали,  в  основном,  Фикху (понимание  религии), Сунне (жизнеописание  пророка  Мухамеда),  Шариату (комплекс   закреплённых Священным  Кораном предписаний,  формирующих  нравственные   ценности мусульман)  и  научили  правильно  молиться.

  Как я  уже  говорил,  я был  неверующим,   но  слушая  наставления  наших  преподавателей,  я  всё  больше  и  больше  проникался  тем,  что  я  жил  очень  неправильно.     Нас  обучали  простым  вещам,  в  двух  словах  это  звучит     старо  как  мир:   Не  убий,  не  укради,  не  возлюби  жену  ближнего  своего,  помогай  бедным  и  неимущим.

Мне  всё  это  твердили  и  мои   покойные    родители.   Но  дошли  эти  слова  до  меня   только    тогда,     когда  я  начал  ходить  на  хутбы (проповеди)   и  учёбу  в мечеть,   я  ведь  в  первые  месяцы  даже  не  молился,   и меня  никто  не  заставлял,  я   просто   сидел  в  уголке  мечети,  смотрел  как  молятся  другие,  меня  никто  не  гнал,   я  видел  ребят  разных  национальностей,   мечеть  посещали  как   коренные  жители  Москвы,  так  и  приезжие,   тут  были   и   несколько   русских  ребят  принявшие  ислам,   было    много  ребят  из   Средней   Азии,  выходцы     из    Кавказских  республик,   много   иностранцев  из  разных  государств,  но  они  все  приходили  только  на  молитву,   а  на  учёбу,  в  основном,  приходили  ребята  из  Узбекистана,   реже  из  Киргизии,   а  вот  таджиков  не  было  вообще.

  Как — то  вдруг  я  увидел  одного  корейца  принявшего  ислам,    и  я  вспомнил  слова  отца,  он  говорил  о  том,  что  если  я  собираюсь  оставаться  жить в  Узбекистане,  то  надо  обратить  своё  внимание  на  мусульманскую  веру,   мол  жить   рядом  с  мусульманами,  и  ничего  не  знать  об  их  вере,  это  неправильно  для    интеллигентных  людей ,  мой  дорогой   отец  причислял  меня  к  интеллигенции,   ведь  я  закончил  институт,  защитил  кандидатскую  диссертацию,      а  отец  закончил  всего  семь  классов,  но    деловая  хватка  и  природная  смекалка  позволили  ему  крепко  встать  на  ноги.   Моя  мама   закончила школу,  но  дальше  не  училась,  поработав  некоторое  время   в  колхозе,  она  стала  домохозяйкой.

Чем  больше  я  слушал  незатейливые  слова  о  том  каким  должен  быть  настоящий  правоверный,  тем  больше   они  мне  нравились,  и  той  прошедшей  холодной  зимой  я  принял  ислам,   и  когда  я  произнёс шахаду (признание),  то  мне  стало  легче  на душе,   а  когда  Анвар  Хазрат  спросил  меня,  какое  мусульманское  имя  я  хочу  себе  выбрать,  то  я  ответил  ему,   что  мне  нравится  имя  Мухамадали,    вот  таким  образом,   я,    Вячеслав   Николаевич  Ким,  стал  мусульманином.

Прошёл  ещё  год,  я  накопил   немного   денег  и  связался  по  телефону с  кредитором,  живущим  в  Ташкенте,  и  он  неожиданно  ответил  мне,  чтобы  я  ничего  не  боялся   и   вернулся в Ташкент,   а  он  найдёт способ  как  простить  мне  мой  долг,    я   испугался   его  слов,  и  поделился своим  сомнением  со  своим   товарищем   Камилем,    Камиль  ничего  не  ответил мне  сразу,  попросил  у  меня   номер  телефона  моего  кредитора,   а  через  две недели   Камиль  сказал,  что  Анвар  Хазрат  звонил    моему  кредитору,   и  долго  разговаривал  с  ним,    в  конце  концов мой  кредитор,    узнав о  том,  что  я  больше  не    играю  не  то  что в  азартные  игры,  но  даже  в    шашки,   и  что я  стал  правоверным,   задумался  и  ответил  Анвару  Хазрату ,  что  он  перезвонит    через  неделю.   Человек,  которому  звонил  Анвар Хазрат,  был  картёжник  и  очень  богатый    человек,  он   не   был  даже   кредитором  в  прямом  смысле  этого  слова,  а  это    я,     просто  и   банально   проиграл   ему   в  одном   корейском  притоне  сто  пятьдесят  тысяч  долларов,    на пятьдесят  тысяч   долларов   я  принёс  ему драгоценности  и   написал   дарственную  на  последние   десятки  гектаров  отцовских  земель,  ну    а   остальные   сто  тысяч   долларов,  я   остался  ему  должен.

    Теперь  то я  знаю,  что   все  эти,     так  называемые  »игроки» ,  были  подсадными утками,  и   они  все  были   заодно  и    играли  против  меня,  эдакого   картёжно  -  балдёжного   придурка,  строящего  из  себя  »крутого  мэна».  Но  тогда - то,  мои    мозги  были  затуманены   виски  и  коньяком,   да   и  девицы   прижимавшиеся   время  от  времени  ко  мне,  внимательно   изучали  мои  карты,  а  потом………….. ,  да  что   потом,  сам я  во  всём   случившемся  виноват.

  Через  несколько  месяцев ,    во  время   выхода   из  метро,    я  попал  под  облаву   ФМС на  станции   метро  »Беляево»,  и   меня  увезли  в  накопитель,   оттуда  меня  не смогли   вытащить,   хотя   Анвар Хазрат  и  обивал  все  пороги   руководства  ФМС.    Я   пробыл  в  накопителе ( это  только я  называю  это  место  накопителем,   а  народ  называет его   совсем  по   другому)   три  месяца,      ребята  меня  навещали,  привозили   продукты,    а  вот  бывшая  жена  и  дочки,  хотя  им   сразу  же  сообщили  обо  мне,  так  ни  разу  и  не  проведали  меня,    а   поздней    весной,    меня  депортировали  в  Ташкент,  в  Ташкенте  меня,  естественно,  никто  не  встречал.      По  совету   Анвара  Хазрата,  я  сразу  поехал  в мечеть  на  Кукче,   у  Анвара  Хазрата  там был    знакомый  Домулло,  который , после  дневного  намаза,  внимательно     меня  выслушал,   и  оставил   пожить  в  каморке  при  мечети,  через  несколько  дней  он  сказал  мне,     чтобы  я  поехал  в  Чирчик,   там  меня  возьмут  на  работу  в   местную  больницу  врачом  терапевтом.  Устроившись   работать  врачом  -  терапевтом   в  Чирчике,    я  снял  квартиру  недалеко  от  больницы  и  с утра  до  вечера    проводил  свои  дни  в  больнице,   зарплата  мизерная,  поэтому  я  работал  на  две  ставки,   а  пациенты  приносили   фрукты  и  овощи  в  знак благодарности,  денег  я принципиально  не брал  у  них,  мне  начали  вдруг  помогать  из  Москвы,   это  мой   товарищ  Камиль   и  Анвар Хазрат      присылали  мне  через  проводников  в  поездах   московские сладости  и  сушки «челночок»,  которые  я    очень  любил   уминать    за  милую  душу,    после  лекций  Анвара  Хазрата  на  посиделках  с  чаем.   Иногда  я  звонил  Анвару  Хазрату,   он  у  меня  никогда  не  спрашивал,  совершаю ли  я  намаз,  и  хожу  ли  я  по  пятницам  в  мечеть,   единственное  о  чём   он  просил,  это  чтобы  я  помогал  больным  от  чистого  сердца,    и  никогда  не  просил  у  них  денег  за  лечение,  а  я  никогда  и    ничего  не  просил  у  больных.  Анвар  Хазрат  говорил нам,  что  Господь  всегда   найдёт  способы  и  пути  отблагодарить  тех,  кто   помогает   беднякам.

   Что  касается  религии,   то  не    скажу,    что   я   стал   слишком   набожным,   но   старался  не  пропускать  молитвы,  держать  пост,  а  в   пятницу ходить в  мечеть.  Мне  больше  всего  нравились   московские  лекции  Анвара  - Хазрата,  так  как  он  простыми  словами   доводил  до  моего  сердца   те  истины,  которые  не  могли  в  меня  вбить  ни  мои  родители,  ни  школа  с  институтом,  ни   родственники   с  друзьями,  а  может,   я  уже   созрел  по   возрасту,  для  того  чтобы  стать  немного  мудрее,  не  знаю,  но  мне   не  хватало   лекций  моего  наставника  Анвара  Хазрата,   и   наши   с  ним  телефонные  разговоры,   всегда   улучшали  моё  настроение.

  Через   какое  - то  время   работы   в  больнице,  будучи  у  метро  Горького,  что    на   Луначарском  шоссе, я  встретил  Назиру,    заведующую  нашей    лабораторией в   ТАШМИ,   мы  с  ней  разговорились,   у  нас    всегда   были  дружеские  отношения,  мы  часто,   семьями,   бывали  у  друг  друга  в  гостях,   и   Назира     попросила       меня   вернуться   работать  в   лабораторию,  в  нашу  родную  лабораторию,     у  меня  от  волнения начался  нервный  тик,   Назира  увидев  моё  состояние,  схватила  меня  за  руки  и   успокаивала  меня,   а  я,    тихо,  стыдясь  своих  слёз,    рыдал  от  радости,   ведь  я  оттуда  ушёл  не  очень  красиво,     эх,  да  что  об  этом  теперь  вспоминать,  даже  больше,  я  поступил     очень  некрасиво,   уволился   и  перед   увольнением,  я   не  выполнил   ответственного  задания     минздрава,  всё  бросил  из -за  своих   карточных  игр,     а  бедная   Назира   выполнила  мою  работу,   вовремя  сдала  и  отчиталась  за  меня.

         В  своё  время,  я   гулял   на  свадьбе  Назиры и Уктама,    она  была  очень   счастлива,   но  через   несколько   лет  они   развелись.

  Вернувшись    на  своё    прежнее    место,  я  работал  в    лаборатории  на  полставки,  так  как  я  уже  успел  привязаться  к  больнице,  а  потом………,  а  потом,  через   несколько   месяцев,    я  женился  на  Назире,   Она  развелась  с  мужем  ещё  в те времена,    когда я  работал  с  ней,   они  развелись   из — за   того,  что   у  них  не  было  детей.   Помню,  что  Назира  очень  переживала  развод,    и я  чтобы  облегчить  её   состояние   привёз  её  к  нам  домой,  и  Назира,  вместе  с  моей   бывшей   женой,    выпили   полторы   бутылки  водки,    а  я  их  потом  всю  ночь  откачивал  ташкентской  минеральной  водой  и  катыком (простокваша),   они  проплакали  весь    день,    и  Назире  стало   немного   легче.  Назира  моя  ровесница,    но  выглядит лет  на  десять  моложе  меня.

   Женитьба,   шаг   очень    ответственный,    а   я  всё  ещё  боялся  своего  »кредитора»,    ведь   он  таки  и    не    позвонил  в  Москву   Анвару  Хазрату,  но  я   отбросил   все   тяжёлые    мысли  ради   Назиры,   и     когда  мы  с  Назирой  съездив  на  машине   её  брата  Уктама    в  ЗАГС,  на  обратном  пути  к  ней  домой,  я  повёз  её  к   Домулле   в  мечеть  на  Кукче.     При   входе  в   мечеть,  Назира  бедная,  чуть  дар  речи  не  потеряла,   но  взяв  себя в  руки  она  с  достоинством   держалась  во  время  процедуры  »Никоха» (    бракосочетание  мусульманина  с  женщиной),    после  женитьбы,   я  несколько  недель  рассказывал  Назире  о  своей  московской  жизни,  о  ночёвках   на  складах,   об   ужинах  с  ребятами  во   время  ифтара,   о  моих  голодных  и   холодных   периодах      жизни  гастарбайтера  в  Москве,  и  о  том   как  я   пришёл  в  религию   ислам.   Через   пару   месяцев   после   женитьбы,  потихонечку,  под  мудрый  и  постоянный   нудёж  моей  супруги,      я  взялся  доделывать  свою   заброшенную   докторскую  диссертацию,   и  хотя  уже   прошло   около   десяти лет,    как  я  писал  докторскую  работу,  но  тема   эта  не  потеряла   своей    актуальности.       Назира  взяла  на  себя  всю  писанину,  а  я   взялся  за  опыты.   В  один  из  дней  мне  позвонил  домулло  из  Кукчинской  мечети,  он  пригласил  меня  приехать  на  пятничный  намаз,   а  после  намаза  он  привёл меня  в  комнату,  где  сидел  мой  »кредитор»   -  картёжник,    Домулло  так  интенсивно  начал  расхваливать  этого  картёжника,   и  так  продолжалось   минут   десять,    я уже     приготовился  было  услышать  слова  о  том,  что  я  теперь   должен  не  сто тысяч  долларов,  а  как минимум  миллион,   но  вместо того  Домулло  сообщил  мне,  что  уважаемый   правоверный ,  назовём  его  Игрек,  прощает  мне  мой  долг.   После  этого  он прочитал

          Фатиху   (Открывающая),  основную  молитву   мусульман,  пожелал  здоровья  моему  »благодетелю»   на  тысячу  лет  вперёд,    принял  у  него   Садака  (  подаяние,  даваемая  с  целью  обретения  благоволения  Бога),  и   отправил  его  восвояси,  а  меня  оставил.    Закрыв  за   ушедшим   «благодетелем»  дверь,    Домулло   сообщил  мне,  что  Анвар  Хазрат  позвонил    Имаму — Хатыбу   кукчинской   мечети,   а  тот     одному   из   заместителей   Муфтия    Узбекистана,   а     заместитель    Муфтия    через  уважаемых  людей  попросил    Игрека  -  Игрока  в  карты  приехать  в  мечеть ,  и  сам  уговорил     Игрека   простить  меня.     Домулло   был  настоящим     дипломатом,  он  прекрасно  знал  что  это  за  человек  был  перед  ним,   но   своим   красноречием   он   сделал  того  человека  своим  сторонником,    Домулло  попросил   меня,  чтобы  я   выразил    свою    признательность   и   благодарность    Анвару  Хазрату,   ведь    это  он  поднял  всех  на  ноги,   сообщив,    что    простых   мусульман  сбивают  с    пути  истинного,      заманивая   их   играть  азартные  игры.  Я  от   всей  души  поблагодарил   Домулло  и  Имама  Хатыба,   пригласил   их в  гости,  и    счастливый   покинул  мечеть,    дома  я  сообщил  Назире  радостную  весть,   она  была счастлива  даже  больше   чем  я,  так   как   теперь  на  наши  накопления (я, кое  - какие  средства    собрал  для   возвращения   долга),     мы  могли купить  скромную  двухкомнатную  квартиру,  и  я  перестал  бы  быть   примаком  в  глазах  её    родни.   Мне  вообще — то надо  было  ехать в  Москву,  там  в  одном    медицинском   НИИ  было  нужное    мне   оборудование  для  проведения  исследований,   но  мне  оставалось   ещё  полтора  года  запрета  на  въезд в  Москву.    И   хотя   мне  говорили,  что  можно  поменять  паспорт,  и  въехать  в  Москву  свободно,   если  не  через  московский  аэропорт,  то  через  питерский,  или  поехать  железной  дорогой,       так  как  база  данных   на  депортированных,    пока  не  приведена  в   порядок,  и    соответственно,    не  введена  в  компьютеры,  то  можно  и    воспользоваться   ситуацией.   Но  я  поменяв  свой  паспорт  на  новый,  не  стал  нарушать  законы,  а  послал  в  Москву  Назиру,  она  пробыла  там  три  недели,   встречалась  с  Анваром  Хазратом,  передала  ему  мои  приветы  и  наши   традиционные  сухофрукты,    и  услышав  о том   Анвар  Хазрат  ждёт   нас  с Назирой  в  гости   очень  обрадовалась.  Назира  рассказала  ему  о  нашей  жизни,  о  том  что  у   меня  на  носу  защита  докторской  диссертации,   и  тогда  Анвар  Хазрат   пожелал  мне    успехов   и   сказал  ей,  что  если  нужна  помощь  в  жилье   в  Москве,  то  он  всегда  готов  принять  нас   с  Назирой  в  своей  квартире  в  Бутово.

            Мы  с  Назирой  решили    привести   мой  отцовский  дом   в   Сергелях  в  порядок.   Когда    мы  вошли  в  заброшенный   дом,   то   сосед    Тохир ока обрадовался  увидев   меня,    и  сразу  отдал  мне  накопившиеся    квитанции   и  счета  из  налоговой  инспекции,    коммунального  хозяйства,  Горгаза   и   Горсвета.  Чтобы  привести  дом  в   божеский   вид,  требовалось   куча  денег  и  времени,   но   Назира   настояла  на  том,   чтобы  мы   вместо  покупки  квартиры,   занялись  ремонтом  дома,   сам  я  уже  не   хотел   жить  в  этом   доме,   слишком  многое  в  нём   напоминало   мне   о   моём   недостойном  в   недалеком   прошлом   поведении.   Но  Назира  уговорила   меня,    сказав   мне ,   что  я  быстро   привыкну   к   своей  родной   обстановке,  я  не   любил   спорить  с   женщинами,   ведь,    как  ни   спорь  с  ними,  но  почему — то,    они   всегда  оказываются   правы.    Тохир  ока   принёс   мне   мои   документы   на  дом  вместе  с  домовой  книгой,    а   я  то   думал,   что  потерял   их,   но  оказывается   моя   бывшая   жена,    перед   отъездом  в   Москву    отдала   документы   на  дом   Тохиру  ока ,   считая  ,  что  так   будет   надёжней,  так  как,  в  те  годы,   я   в  пьяно —  карточном   угаре  мог  бы   и   проиграть  дом.     Я  всё  время   откладывал     возвращение  домой,   боясь  встречи   с  прошлым,    совесть    мучила  меня  за  мои   проигранные  в  карты  годы  и   отцовское   наследство,  и  я  оттягивал      момент  возвращения   домой  как  мог   дольше,     утешая  себя  тем,   что  надо   ведь   восстанавливать    все  бумаги,   а  на   это  нужны   деньги  и  время,  и  т.д.  и  т.п..

  Но   Назира,   развеяла   все   мои  сомнения  двумя  -  тремя  словами,   типа,   не  будь  мямлей  и  пойдем   посмотрим    состояние  дома,  может  быть  сосед  Тохир  ока  пасёт  своих  баранов   в  твоём  дворе.   Назира  оказалась  права,   Тохир  ока  держал  в  моём  дворе  десяток  овец,  но  я   был  только  рад  этому,   от  вида  что  -  то   жующих   баранов,  у  дома   хоть   немного,    но  был   жилой   вид.

 Мы  с  Назирой,  её  братом  Уктамом,  и    тремя   нанятыми  работягами,    привели    в  порядок  дом    за один  месяц,  я  заплатил  кучу  денег  за  все  накопившиеся  счета  и  пен.  Но  жить  в  отцовский   дом  мы  не  переехали,   заболела  мама  Назиры  и  Уктама,  и  Уктам  слезно  просил  меня  не  переезжать,  а    пожить  с  тещей,   так  как  Назира   и  я   врачи,  и  лучше  нас   никто  не  сможет  смотреть  за   их  матерью.

  Тёща  давно  выздоровела,  но    я  по  прежнему  живу   у  неё,    да  и    привык  я    уже  к  махалле  »Агрошкола»,  что  недалеко   от    центра  Луначарского  шоссе.    В   мой   отцовский  дом  переехал  жить  Уктам,  так  как  ему  это    было   очень   удобно,     две   его   фирмы   базируются    в  Сергелях.

Защита  моей  докторской  диссертации   прошла  как  -  то  обыденно,   мой  научный  руководитель  постарел,  и  ни  во  что  не  вмешивался,  только   шутя  просил    меня   успеть  защититься   до  его   смерти,    после  защиты  диссертации  я стал  заведующим  одной  из  кафедр   ТАШМИ,  но  работу  в  Чирчике  я  не  бросил,   туда  я  езжу  два   раза  в  неделю.     Назира   предлагала    открыть  свою  клинику,    её  брат  Уктам  обещал  всё  организовать,   но  подсчитав  сколько  стоит   современное  оборудование,  мы  отказались  от  этой  идеи, а  старого   оборудования,   и  у  нас  в  ТАШМИ   хватает.       Всё  чаще  и  чаще  ловлю  себя  на  мысли   о  Москве,   о  ребятах,  об  Анваре  Хазрате,  а где —  то  в  душе  зреет  тайная   мысль,  а  не  поработать  ли  нам  с  Назирой  в  Москве,   тем  более,  что   нас  уже  приглашали  работать  в   одну  из  больниц.      Но  это,   только,    мысли   вслух,  а  на  деле   нам  никуда  не  деться  от  тещи,  она  часто  болеет,   за  ней  нужен   постоянный   уход,    да  и  я  к  ней     очень  привязался.  Назира  тоже  мечтает  поработать  в  Москве,  тем  более,  что  она  свою   защиту  кандидатской   провела  в  Москве,  причём   в  Первом  Медицинском  Институте.

Как бы там  не  было,  но  я  никогда  не  забуду  свои  гастарбайтерские  годы  в  Москве,  не  забуду   как  скрывался  и  откупался  от  милиции,   как  боялся      посланных   за  мной    нукеров  своего   кредитора  и  обирателя  в  одном  лице,   как  мне  помогали   с  работой   и  жильём  простые  москвичи,  как   мои  земляки,  сами   находящиеся  там  на  птичьих  правах,   всегда  радушно  принимали  меня.     Москва  научила  меня   дружить  и  ценить   дружбу.       Москва  не  только  научила   меня   выживать, самое  главное,      Москва    вылечила  меня  от  игровой  зависимости    и     выпивки,   от  заносчивости  и  понтярства,  в  Москве   я  понял  настоящую  цену  простому  куску  хлеба,   а   также    значение   простых,  но  самых  истинных  человеческих  качеств,  —-  Честность,   Доброта  и  Милосердие.   Спасибо   за  это   Анвару  - Хазрату ,  москвичам  и   моим   землякам   живущим  в   Москве.

Церемония награждения лауреатов проекта, посвященного 80-летию выхода романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок» 20 декабря в 15.00 в столичном Международном караван-сарае культуры Икуо Хираямы Академии художеств Узбекистана состоится церемония награждения лауреатов научно-творческого проекта, посвященного 80-летию выхода романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок».

Здесь же будут представлены выставка работ лауреатов конкурса рисунков и лучшие театральные постановки. Творческой составляющей проекта стали конкурс на лучшую театральную постановку среди учащихся лицеев и колледжей и конкурс юмористических рисунков. Свое видение творчества Ильи Ильфа и Евгения Петрова представили самодеятельные творческие коллективы учебных заведений г.Ташкента и Ташкентской области. Предварительный просмотр постановок прошел с 25 ноября по 3 декабря. По его итогам участие в церемонии награждения примут участие 5 самодеятельных театральных коллективов.

В конкурсе юмористических рисунков «По страницам творчества Ильфа и Петрова» участвовали профессиональные и начинающие художники, предоставившие около 80 работ. По итогам работы жюри, в состав которого вошли представители Академии художеств Узбекистана, лучшие рисунки будут отмечены дипломами и памятными подарками от имени Представительства Россотрудничества. Научной составляющей проекта стала конференция «Ирония, комизм, юмор, сатира в современной филологической науке», прошедшая 16 декабря в УзГУМЯ, по итогам которой намечено издание сборника докладов. В ней приняли участие: профессорско-преподавательский состав, аспиранты и магистранты ведущих вузов республики.

Проект, стартовавший 5 октября с.г., проводился совместными усилиями Академии художеств Узбекистана, Российского центра науки и культуры в Ташкенте и Факультета русской филологии Узбекского государственного университета мировых языков (УзГУМЯ), при поддержке Посольства Российской Федерации в Республике Узбекистан.

(На основе информации переданной РЦНК rscuz-press@inbox.ru )

Подготовил Сергей Савчук-Курбанов

- Еще раз придешь к нам, собак спущу!

- Спускайте. Приду.

- Тьфу ты! Холера тебя забери!

Иосиф Клементьевич сплюнул в сердцах. Решительным жестом захлопнул калитку.

Афанасий вздохнул. Пошел прочь.

Ростом, статью он был похож на тургеневского Герасима из рассказа «Му-Му». Только разговаривал. Иногда.

Вдруг калитка снова распахнулась.

- Дурак ты стоеросовый! Она ж тебя у первого цыгана на коня выменяет! – крикнул хозяин с веселой злостью.

Афанасий не обернулся.

Он знал это. Как знал уже и то, что Мария замуж не собирается. Не только за него, вообще ни за кого. Что в свои восемнадцать лет больше всего на свете любит коней. Только их.

Год назад на коне он ее и увидел.

В соседнее местечко Кунево они, Афанасий и его отец, Василий Степанович, привезли выполненные заказы: два изготовленных ими сундука и несколько резных ларцов. Раздали их. Получили деньги. Ехали, довольные, на своей подводе по местечку, мимо крепких домов, цветущих садов. И вдруг…

На повороте к реке вышла им навстречу шумная компания.

Возглавляли ее двое на конях. Брат и сестра Федюковские.

Мария раскраснелась, поправляла ладонью пряди волос, выбившиеся из-под косынки. Вся светилась от какой-то мстительной радости. Победно, гордо смотрела перед собой.

У ее брата Игната было совсем другое настроение.

Он сидел на коне в разодранном на груди, испачканном грязью мундире, со ссадинами на лице, скрючившись и сморщившись то ли от острой боли в сломанном ребре,  то ли от стыда и обидных реплик в его адрес.  Веселая гурьба парней и девиц лупила по его спине картечью острот.   

        — Что, Игнат? Обдурила тебя сеструха?

        — Точно! Как мальца какого-то!

- Видали, как она его ловко заманила?! Сама от оврага на всем скаку в сторону ушла, а Игнаха – кубарем! в грязь! в крапиву!

- Тоже мне! Нашел с кем в скачках тягаться! С Маруськой! Она ж не в дому живет, на конюшне!  

- Эт ты, кавалерист, еще легко отделался! Мог бы и шею сломать! 

- Не, братцы! Там, в кавалерии, их с карачек вставать учат! А вот скакать…

        — Да пошли вы, — огрызался Игнат, оттирая грязь с георгиевского креста, — брешут, как собаки…

Афанасий натянул поводья. Притормаживая, направил  лошадь вправо. Остановил повозку у плетня. Неотрывно смотрел на разрумянившееся лицо Марии, ее светящиеся радостью карие глаза.        Как же она была хороша! Как смеялись ее босые ножки! Как шутил ветерок с подолом ее алого сарафана!

«Вот бы такая, разгоряченная, счастливая, скакала ты на свидание со мной!» — вдруг подумалось ему.

- Фонась! Ты заснул, чи шо? — крикнул отец. – Трогай!

Поехать — то он поехал.

А вот сердце его в Куневе осталось.

Засылали сватов. Получили отказ.

Мария, та вообще, как только услышала про сватов, вскочила на своего Голубчика и рысью – в прилесок! Старшие Федюковские тоже посчитали такой брак невыгодным: семье Садовых трудно было соревноваться с их, известной во всей округе семьей в достатке.

Казалось бы, все: смирись, столяр, плотник, сундучных дел мастер!

Куда там…

Афанасия, словно красной тряпкой быка, алым сарафаном Марусиным раздразнили! Его тянуло в Кунево. Он стал наведываться туда по делам и без дел. Передавал кареглазой насмешнице всякие гостинцы через младших сестер. Дежурил неподалеку от ее дома в надежде хоть мельком увидеть.

Над ним смеялись оба местечка.

Он ничего не слышал. Никого не слушал.

Однажды Афанасий поехал в город за лаком, красками, гвоздями, другой нужной мелочью. Пробыл там четыре дня: помог сестре Фросе крышу покрыть. Вернувшись домой, заводя под уздцы во двор лошадь, услышал голос старшего брата, Ивана.

- Фонь! В Кунево заезжал?

- Нет, — ответил Афанасий, ища его взглядом.

- Что так? Испугался? – Иван неторопливо слезал по лестнице с крыши.

- Чего мне пугаться? – спросил Афанасий.

- Ну как же. Тиф там начался.

- Тиф?

Афанасий посмотрел на брата, словно что-то вспоминая.

Стал не снимать – сбрасывать с повозки ящики, мешки. Звякнула разбитая бутылка.

- Эй, бешеный! Осторожней! – крикнул ему Иван.

Но тот, не говоря ни слова, вскочил на опустевшую повозку, ударил коня кнутом и помчался в сторону Кунева.

Возле дома Федюковских Афанасий привязал дрожащими руками поводья к стволу березы. Стал колотить кулаками в калитку, пинать ногами ворота.

Калитка открылась. Он увидел хмурого, осунувшегося отца Марии.

- Опоздал ты, Фонька, — сказал он, глядя на лошадь, отгоняющую хвостом мух.

Афанасий сжал кулаки. Его глаза предательски увлажнились. Федюковский продолжал сухо.

- Одного у нас Бог забрал, другую забирает. Гриша вот сгорел. Доктор сказал, и Маруся не выживет.

Афанасий сглотнул комок, подступивший к горлу.

- Выживет, — сказал он.

- Ты меня слушаешь али нет? – Федюковский перевел на него взгляд. – Доктор городской сказал. Не выживет она.

- Выживет, — повторил Афанасий.

- Ты и впрямь блаженный, — Федюковский стал закрывать калитку.

Афанасий удержал ее рукой.

- Иосиф Клементьевич, пустите меня к ней, Христа ради.

- Зачем?

- Я ее выхаживать буду. Она выживет.

Федюковский посмотрел на него долгим взглядом.

- Да иди… Выживет, тебе достанется. А не выживет…

- Выживет, — еще раз сказал Афанасий и вошел во двор.

Он стал дежурить у постели Марии.

Если сестры и мать сменяли друг друга, то Афанасий был при Марии неотлучно. Мария горела. У нее участился пульс. Жар сменял озноб. А потом снова жар иссушал кожу, боль выкручивала суставы, мышцы. Она никого не узнавала. У нее начался, как сказал  доктор, второй продолжительный приступ, после которого…

Афанасий вытирал пот с лица Марии, смачивал в уксусном растворе повязку на лоб, давал ей пить лекарства с ложечки. Когда Марию тошнило, придерживал над тазом голову, а потом обмывал лицо. Она смотрела сквозь него. Она смертельно устала.

Иногда, если Мария забывалась и дремала, Афанасий тоже прикрывал глаза. Но стоило ей пошевелиться или застонать, он тут же склонялся над ней.

Тем временем Федюковский велел Петру, одному из своих сыновей – а у него с Соломонидой их было двенадцать – отвезти повозку Афанасия в его местечко. Через какое-то время повозка вернулась назад, уже с Петром и с Иваном, братом Афанасия. Иван привез от своей матери, Анны Тимофеевны, икону Казанской Божьей матери с окладом из речного жемчуга. Передал ее Афанасию. Тот поставил икону на стол у окна.

Прошло три дня.

В ночь на четвертый день Иосиф Клементьевич проснулся в поту. И хотя жара у него не было, и он сразу успокоился, заснуть так и не смог. Он посмотрел на кровать жены. Она была пуста. Тогда он встал, обулся и пошел в другую часть их большого дома, к комнате Марии.  

Жена стояла у дверей этой комнаты.

В щелочку у порога пробивалась полоска света от горящего фитиля керосиновой лампы.

Увидев мужа, Соломонида Аксентьевна прижала палец к губам, чтобы он шел тихо. Указала на дверь. Оттуда слышался голос Афанасия. Федюковский подошел. Прислушался.

- …а потом, Марусенька, мы обвенчаемся. И будем жить долго-долго. Я тебя жалеть, любить буду. Подарки всякие дарить. Ты что любишь больше всего? Ты говори. Я тебе все-все найду, что захочешь. У нас знаешь, какие красивые детки будут… Ты не слушай доктора, он дурак. Он же не знает, что я тебя люблю больше жизни, что нам Бог поможет. Ты только борись, слышишь? Цепляйся каждым пальчиком за жизнь! Нам врозь, Марусенька, нельзя. Если Бог меня не услышит и заберет тебя к себе… я ведь тоже здесь не останусь, туда пойду, за тобой. Но он услышит… Обязательно услышит…

Жена взяла Федюковского за руку. Сильно сжала ее. Они отвернулись друг от друга, чтобы скрыть брызнувшие из глаз слезы. Осторожно ступая на половицы, пошли на свою половину.

На шестые сутки Мария открыла глаза.

Впервые за эти дни, когда ее тело и все существо горели в огне, осознанно посмотрела перед собой. В рассветной полумгле комнаты трудно было что-то разглядеть. Тогда она, словно вспоминая что-то важное для себя, прислушалась. Ей захотелось услышать голос, который ей снился, к которому она привыкла. Ждала, что он сейчас вернется, зазвучит и все объяснит.

Но голос не возвращался.

А вот какой-то свет хотел к ней пробиться, приблизиться.

Тогда она напрягла изо всех сил зрение…

И разглядела чей-то лик.  

…Однажды после какого-то праздника, застолья я провожал на автобусную остановку свою пожилую тетку. Мы шли мимо дома деда и бабушки, в котором я провел всё своё детство. Заговорили о родне. Она спросила:

- А ты знаешь, как твой дед взял бабушку в жены?

- Нет.

- Ее не хотели выдавать за него. Потом был тиф, и она заразилась. А он возьми да выходи ее. И они поженились.

Я хотел расспросить тетку о подробностях.  Но она их не знала. Подошел  ее автобус, и тетка уехала.   

Больше о той истории расспрашивать было некого.

С тех пор я стал фантазировать, рисовать для себя картины прошлого и постепенно поверил, что тогда, в 1912 году, в Хмельницкой области или волости все было именно так, как я здесь написал.

На Домбрабадском кладбище в Ташкенте на мраморном надгробии могилы, где покоятся дед Афанасий и бабушка Мария, ушедшие в один год, выбиты слова:

«Любившим от любящих».

Ну, нельзя же было, в самом деле, написать:

«Упрямым от упрямых».

          Вы  бывали  когда-нибудь  на  Арбате  ранним  утром?     Не   бывали?   Тогда,    если  вы   приезжий  из  Узбекистана,   и  вас  одолевает    ностальгия  по  Родине,    по  узбекской  речи   с  его  народным   юмором,    по   узбекскому     мату  с   русскими  вставками    или    наоборот,     тогда   приезжайте  на   Арбат   к    шести  утра.

Вы  увидите    ребят  и  девчат   подвозящих  на  тележках  к   магазинам  и  лоткам      разные  товары.     У  кого -то   тележки  набиты    всякими   сувенирами,  кто —  то  привозит,   разных  видов   красноармейские   атрибуты,  начиная   от  будённовок  и    шапок   ушанок  со  звёздами,  до   поддельных  медалей  и   знаков   различия,    а  большинство   привозит  и  раскладывает  книги,   начиная  от  букинистических  и  до   книг  современных  авторов.    Ошибался  Давид  Самойлов,  когда  он  будучи  в  гостях  у  Игоря   Губермана  написал    юмористический    стишок,   передразнивая    »гарики»  Губермана.

                     Не  бегите  в  магазины,

                     Как  узбеки  и   грузины,

                     Ведь   грузины   и   узбеки

                     Не  бегут  в  библиотеки.

  Ещё  как  бегут  наши  узбеки  за  книгами,   особенно  по  утрам     с  тележками   в  руках  на    книжные     склады  расположенные   в   арбатских  переулках  и  двориках,   ведь  до  восьми  утра  надо   привезти  и  разложить  на  лотке  несколько  десятков  больших  коробок  с  книгами,    да     вы   не  стесняйтесь,     подойдите  к  какому —  нибудь     узбеку,   любому   продавцу   книг  на  Арбате,   допустим    к    Холмату  из   Намангана,   торгующего  книгами  и  другими  товарами    между   Большим    Афанасьевским   и    Денежным  переулками,    и  спросите  у  него   про   какую-либо  редкую  книжицу,   например,   про  историю  американских  индейцев   изданную   в  Лондоне,     в  1870  году,    всего    в  ста  экземплярах,    будьте   уверенны    дорогой   сударь,    Холмат    обеспечит    вас   этой   книгой,   вам  просто  придётся   подождать,     максимум,    до  двух   часов  дня,   и  пока  вы   будет   гулять  по  Арбату  и  его  переулкам,   то  возможно    столкнетесь   лицом  к  лицу     с  актёром  театра  Сатиры  Михаилом   Державиным,   идущим   в   соседний   магазин  за      свежими  молочными  продуктами,    увидите   актёров  вахтанговского  театра    спешащих  на  утреннюю  репетицию,   прогуляйтесь  мимо  дома  где  имеется  квартира  у  Аллы  Борисовны   Пугачёвой,  вот,  только,  вроде  бы  она  там   больше    не  живёт,    но  дом   на  вид  действительно  хорош,    оригинальная   архитектура,    красивый     фасад,    подземный  паркинг,    нешумное  место,    охрана  у  входа,   зимний  сад  и    консьержка  внутри.   Гуляя  по  Арбату,  вы,   не  удержавшись   обязательно  купите  какой -нибудь  сувенир  »А  ля  Русь»,   а  потом    проголодавшись,      отведаете    отличный   плов ( Туй  оши)  в  Плотниковом  переулке  у  памятника   Булата  Окуджавы  (  плов, в  большом  казане на  30  килограмм,   готовят   наши    земляки   из  Ташкента ,  в   двенадцать  дня   плов   уже  бывает  готов),   Холмат  поднимет  на  ноги  всех  книготорговцев,  и  к  вашему  возвращению    к    его   лотку,    сделанный   вами     заказ  уже  будет  ожидать  вас,.

 Сам    Холмат ,    уже  считается  аборигеном   не  только книжного  ряда,     но  и  всего    Арбата ,  он  знает  на  память  все   названия   дефицитных   книг,    разницу   в  денежном   эквиваленте   между  изданиями   одной  и  той  книги  1965  года  и  1935  года,     Холмат   вам  поможет  достать   любую  книгу  и  любого  года   издания,        он  наизусть   помнит  имена  всех  продавцов  букинистов,  всех  жучков  -  поставщиков,     у  него  есть  все    номера   их   телефонов,    но  при  этом    он    сам  не  прочёл  ни  одной  книги,   он  не  читатель,    он  бизнесмен,   для  того  чтобы   войти  в  круг   уважаемых  торговцев  Арбата,  у    Холмата  отсутствует  самая    малость,  у  него  нет российского    гражданства,    а  без  гражданства,  арбатские    владельцы   магазинов  не  хотят   сдавать   Холмату     в    субаренду   часть  магазина,   а  ведь   в  своё  время    Холмат  поленился   получить    гражданство,  для  этого      надо  было  поехать  в  Ташкент,   зайти   в  посольство  России   в  Узбекистане  (  в  1993 — 1995  годах    желающих  принять  гражданство  было  немного,  и   у  дверей   российского   консульства  очереди  были  совсем  короткими),    и      написав  заявление  о  приеме  в  российское   гражданство,  придти  на  второй  день   в  консульство  за  справкой  подтверждающей   ваше  российское   гражданство,   и  тем  самым    Холмат    бы  избавил  себя  от   поборов   со  стороны   репрессивных    органов  Москвы,  а    ведь   в  те  девяностые  годы ( до  1999 года),  в   Москве  для  приезжих  их  Центральной  Азии    всё  было  чинно  и  мирно,    узбеков  продавцов  было  немного,     Холмат  и  другие   »работники  Арбата»,    как  они  себя  называли,     ежемесячно  платили     местным   милиционерам,  и  их  никто   не  трогал,        а  так  как    приезжих  работать  из  Узбекистана  с  каждым  годом   становилось   всё   больше   и  больше,    то    потом  начались  облавы,     и  Холмат,  устав   откупаться   от  всякого  рода  милиционеров,    вкупе  с   представителями  миграционных   служб,   вынужден  был  фиктивно   жениться  на   женщине  по  имени  Дарья,  живущей  в  Рязанской   области,   и      через  полтора  года,    после   женитьбы  на  Дарье,  ему  выдали  вид  на  жительство,     и   теперь  ему,   надо  ждать  ещё  пару  лет,   чтобы  получить   российское гражданство.          

Холмат   работает   в  Москве  с  1993   года.      За  это  время он   поменял  десяток   адресов  своего  местожительства,  но  заработал  неплохие,  по   наманганским     меркам,    деньги,   и  сразу   построил  дом  своей  бывшей   жене  в  Намангане,    женил  двоих  сыновей,   купил  им   два   » Матиза»   но   сам  возвращаться  в  Наманган  и  не  думает,    четыре   года  назад  он  развёлся   с   женой,  якобы    понарошку,    чтобы  фиктивно   жениться  для  получения  российского   гражданства  на  женщине  по  имени  Дарья,    но  Дарья,  эдакая  сдоба    сорока   двух   лет,     приглядевшись   к   Холмату,   прикипела  к  нему,   да  и  Холмат,  откровенно  говоря,  в  свои    сорок   семь,     первый  раз   влюбился  по  настоящему,   а  уж  Дарьюшка  постаралась  своими  телесами   и   пельменями       приручить  и  привязать   Холмата  намертво  к  себе,  мало  того,    сын  Холмата    закончив  ВУЗ  в  Ташкенте  приехал  к  отцу,  чтобы  вместе   торговать  книгами,  но  до  отца  ему  было  далеко,  у  сына   не  было  деловой  хватки,  и  он  пожив  с  отцом  пару  лет,   немного  заработав   денег  и  неплохо  подтянув  русский   язык,    вернулся  в  Наманган,   чтобы  работать  по  специальности   инженером  в  наманганском  городском   управлении  благоустройства,  куда   его  устроила,  его  же   будущая  тёща,    отправляя  сына   из  Москвы    домой,   Холмат  по  телефону   сказал  бывшей  супруге  чтобы  она   скорей    женила   его  в  Намангане,     а  то    сынок,     уже   начал  поглядывать  на  дочь  Дарьи,   двадцатилетнюю   медсестру    Ирину  из  Пироговской  больницы.        Холмат,   однако,   сам   на  свадьбу   сына  не  поехал,   у него   возникли  срочные   дела  в   Москве,    да  и   бывшую  супругу  он  видеть не  очень  - то  желал,   чувствуя  свою  вину  перед  ней,   за то что его   фиктивный  брак  с    Дарьей,  плавно  перетек  в  настоящий,     но  несмотря  ни  на  что,    он  по  прежнему  помогал  семье.     А   его  чувства к  Дарье  только  усиливались  день  ото  дня,    Холмат  никогда  не  думал,  что  он  встретит  свою  любовь  в  лице   Дарьи,    да  ещё   и  обретёт  с  ней  удивительное  душевное  спокойствие,   он  испытывал  постоянную  тягу    видеть  её,  разговаривать  с  ней,  обсуждать  с  ней  все  события  и  новости,  удивляться  тому,  что  они  одинаково  смотрят  почти  на  всё  то,  что  происходит  с  ними, и    Холмат   просто   был  счастлив   от  того,  что  эта  милая  и  добрая    женщина   находится  рядом  с  ним.     Холмата  умиляло  то,  что  Дарья  сразу  начала  доверять  ему  во  всех  жизненных  и  бытовых  вопросах,   доверять  и  предоставлять   главенствующую  роль  в   их  совместном  бизнесе.       

Дарья,   забросив   свою   работу  в  бухгалтерии    строительной  фирмы  в   Рязани   и  приусадебный  огород   у  дома,  перебралась  с  дочерью   к  Холмату    в  Москву.      Они   втроём   снимали    однокомнатную  квартиру  в  районе  Измайловского  парка,   на  одной  из  Парковых   улиц,      Холмат   ранним  утром    уезжал  на  Арбат,   Дарья  с  утра  подметала  двор,  она  устроилась    работать  дворником  в   ЖЭК,     часам  к  двенадцати  она  приезжала  на  Арбат,   заменяла   Холмата,    который  в  это  время    начинал   встречаться   с  букинистами,  антикварами   и  заказчиками,     ведь   кроме  книг ,    они  с  Дарьей  перепродавали   также  и   золото,   и   старинные  серебряные изделия,  и  антикварные  безделушки  в   виде   шкатулок   и    разных   подделок    под  старину,  которые   Холмат    умел   ловко    всучить   приезжим  иностранцам  и    гостям  столицы.   До  четырёх  дня  они  продавали  книги,  а  после  четырёх     часов  дня    перебирались  в  магазин  к  Льву  Моисеевичу  Найдину,    сам  Лев  Моисеевич   в  это  время  уезжал  на  встречи,  а оттуда  домой,     магазин  закрывали  и  сдавали   под  охрану   поздно  вечером  главбух  или  Холмат.      Он  и  Дарья    мечтали  открыть  свой  небольшой  магазин  антиквариата,  или  работать      на  паях  со  Львом    Моисеевичем,    хозяином    антикварного     магазина   и  их  работодателем,       который  и

    научил   Холмата  всем    тонкостям  торговли    как  книг  так  и  других  товаров.  После  разговора  со  Львом  Моисеевичем   на  тему  ведения  совместного  бизнеса,      Лев   Моисеевич   сказал  Холмату,  что  возьмёт  его  и  Дарью  в  компаньоны,  и  пока   на  небольшие  проценты,    только  тогда,  когда  они    внесут  в   дело   не  менее ста  тысяч  долларов.   Сам  Лев    Моисеевич  располагался  в    приватизированном  им     магазине,  неподалеку  от  театра   Вахтангова,     в  метрах  ста  от  книжной

      точки,  которая   также  принадлежала  ему,      Лев  Моисеевич  Найдин,     взял  Холмата  на  работу  по  рекомендации   своей   родственницы,    живущей  в    Квинсе,    родственница   эта    была   родом  из  Намангана,    их  общая      бабушка,   нашла  приют  в  Намангане  во  время  войны,   дедушка  и  бабушка   Холмата   приютили     семью   бабушки  Льва  Моисеевича  в  своём  доме,   где  они  и  прожили  несколько  лет.     Лев   Моисеевич  с  удивлением   поглядывал   на  растущую   торговую   сметливость  и  хватку   этого   узбека  из  Намангана,   он  уже  начал  доверять  Холмату   проведение  мелких    сделок    в  субботние   дни.    По   субботам   Лев  Моисеевич   отдыхал   на   своей   даче   в  Малаховке  и  посещал  тамошнюю  синагогу.   Ах,     эта   чудная  Малаховка,  это  удивительно  красивое     стародачное     место,  этот  золотой,  в  природном  смысле,    сосново  -  берёзовый      уголок  Москвы,       на  тему  Малаховки  существует    притча :

    Однажды,    один  еврей    спросил   у   другого    еврея   где  тот   живёт,   первый    еврей  ответил,  -     »В  Малаховке»,    а  собеседник  ему   говорит, —   » Ааа,       знаю,   это,     уже  таки,   та     самая    Малаховка,   возле   которой   построили   Москву» !!!

Сам  Лев  Моисеевич  родился  в  Москве,  он   никогда   и  никуда,    не  собирался  уезжать  из  Первопрестольной,  несмотря  на  обилие  родственников  не  только  в  Нью Йорке  и  Майами,    но  и  на  Земле  Обетованной,    он,     раз  в два —  три  года,    ездил  в  Америку,   пару  раз  был  в  Израиле,    но  предпочитал  отдыхать   с  семьей  в    Ялте,  у  старого   армейского  друга,   хохла  Николая  Кабака  из  под  Полтавы,     купившего    в   девяностые  годы    коттедж   в  Ялте   для  отдыха   у моря  летом,   куда  и  любил  приезжать  на  лето  Лев  Моисеевич.      В  своё  время  Коля  Кабак    немного   помучил   салагу  Лёву   за то,  что  Лёва  первым  получил   лычку  ефрейтора,    тогда  как  Колю  Кабака,    не  упомянули  в    приказе  по  части,  а  ведь    Коля  Кабак      был  призван   на   службу    на    целых    полгода  раньше   Лёвы,  но  звание  ефрейтора  первым  присвоили    еврею   Лёве  Найдину,    а  не   служаке    хохлу   Коле  Кабаку,    тогда — то   Коля,    из — за   »несправедливости»   армейского  начальства,  и    начал  придираться  к  Лёве .  Придирки  Кабака  к  Лёве  продолжались  около  двух  месяцев,    потом  Коле  Кабаку   тоже  присвоили    звание  ефрейтора,  и  он  пришив  долгожданную    лычку  на  погоны,    успокоился,  со  временем  Коля    стал  для  Лёвы  лучшим  другом.  Своим  рвением  получить  звание  ефрейтора,  Коля  Кабак  подтвердил  поговорку  о  том,     что в  армии    хохол  без  лычки,   что  справка   без  печати.

     Лев  Моисеевич   ожидал    покупателя    из  Ташкента,   ему    привезли  из  Америки  старинный,  крупный  и   дорогой  бриллиант,  и  он    просил    Колю  приехать    в  Москву  и    сделать  оригинальное  кольцо   из  платины  под  этот  бриллиант.    В  своё  время,    по  совету  Льва  Моисеевича,    Николай  Кабак,  его  армейский   друг,  после   службы  в  армии     поступил    учиться   в  профтехучилище  мастерству   ювелира,  и  с тех  пор,  Коля  и  Лёва   являлись  не  только  друзьями,  но  и  партнёрами.    Покупатель  бриллианта  был  из  Ташкента,  вот  это  и  смущало  Льва  Моисеевича,  он  в  Ташкенте  мало  кого  знал,   пришлось  обращаться  за  информацией  к  родственникам  в  Нью -Йорке,  те  долго  молчали,  а   потом  ответили,  чтобы  он  сам   встретился  и  разобрался   в  клиенте,  мол,    тот  ли  это   человек,    который  может  заплатить   большую  сумму   за   редкий  бриллиант,   и  нет  ли  у  него  намерения,  не  дай  Бог,  обмануть  Льва  Моисеевича,   а  вместе  с  ним   и  всю  его  еврейскую   родню,       о    покупателе  из  Ташкента,   никто  ничего  не  знал,   это  был  нувориш  из  хлопкового  бизнеса,  Льва  Моисеевича    также  смущало     имя   покупателя,   оно  было  очень  трудным  для  произношения,   Турсунмурад  Эгамбердиевич  Кучкарбаев.

  Покупателя  рекомендовал  Холмат,   а  ему   Турсунмурада    Эгамбердыевича,    рекомендовали   знакомые   торговцы  антиквариатом   из  Ташкента.

 Но  всё   прошло  гладко,  покупатель  разговаривал  на  очень  хорошем   русском   языке,  он  был  родом   из   Каршинской   области,  но  уже  давно  жил  в  Ташкенте (окончил   Тимирязевскую  Сельскохозяйственную  Академию  в  Москве),   а  жена  товарища  Кучкарбаева  оказалась  просто  красавицей  с    карими  миндалевидными  глазами,  её  звали    Надира,   это  имя  показалось   для      Льва  Моисеевича    очень  красивым (в  отличие  от  труднопроизносимого  имени  её  супруга)  и    особенно   сексуальным.   Надира   называла   мужа  Толиком,    у   Льва  Моисеевича  полегчало  на   душе,   ведь   Анатолий , это  совсем  другое  дело,  это  тебе  не  мучение   в  произношении   имени  Турсунмурад  Эгамбердыевич.   А   после  того  как  товарищ  Кучкарбаев  (Лев  Моисеевич  четко  запомнил   только  фамилию  клиента)   попросил  называть его  просто  Анатолием,    Лев  Моисеевич   совсем  обрадовался.         У   Анатолия   Кучкарбаева   была  своя    компания    по  покупке  хлопка  на  бирже  Узбекистана,  с    его  дальнейшей  перепродажей   в  Россию  и  Швейцарию.   Кучкарбаев  оказался  очень  приятным  человеком,  но  постоянным  клиентом  он  не   мог  стать,  (как  на  это  надеялся  Лев  Моисеевич)  для  него  это  была  разовая  сделка,   он  купил  этот    бриллиант     в   семь  карат  для  своей  супруги  на  серебряную   свадьбу.  Коля  Кабак   за  три  дня    смастерил    очень  красивое   кольцо  из  платины,    и  когда  камень  вставили  в  кольцо,  он  заиграл  во  всём  своём    великолепии,  и  смотрелся  очень   привлекательно,   подчёркивая  чистоту  камня  и   старинную   качественную  огранку,  которая  не  то  что  не  уступала   современным  бельгийским  работам,  но  и  намного  превосходила  их.      Кучкарбаев  не  торгуясь,   цена  была  оговорена  заране,    заплатил   всю  сумму,   заодно  купив  небольшие  в  четверть  карата   каждая,   серёжки  для  дочери,     супруга  товарища   Кучкарбаева,    элегантная   красавица   Надира,     была   просто  счастлива.   Льву  Моисеевичу  совсем  не  хотелось,  чтобы  эта  красивая  женщина   так  быстро  покинула   его  магазин,  он   пригласил    Надиру  и  Анатолия     на  ужин в    »Националь»,  так  сказать,    обмыть   сделку (в » Национале»  до  сих  пор   отменно  готовят   бульон  с  расстегаями),  но  супруги  поблагодарив   Льва  Моисеевича,     и  извинившись,     отказались,   им  надо  было  готовиться  к  поездке  в  аэропорт,   они  улетали  в   Швейцарию  по  делам   фирмы.    А   Холмат,  конечно,    получил  свои  небольшие,  но  заслуженные   комиссионные,   а  также   заработал  бонусы  в  глазах  Льва  Моисеевича,  за   надёжного  и  честного  покупателя.  А  самое  главное  в  этой истории    было   то,  что  бриллиант  этот,    был  российского   происхождения,    вернее из   Якутии,  привезённый  в  Москву   ещё  в  николаевские   времена (  так  в  Ташкенте  по  узбекски  называют  царские   времена),    старинной  работы,    в  годы  войны  камень  попал   в  Ташкент,  его   из  Москвы  привезла  эвакуированная    семья   еврея  Ясмана,  работавшего   в  системе  коопторга,    Ясман   был  другом  семьи     легендарных  братьев   Старостиных ( Кстати,    еврей  Ясман ,   -  негласный  хозяин  магазинов  коопторга  в Подмосковье,     татары   Зиннат   Фатхутдинов  и     Абубакир  Хусаинов,   один  владелец  мясных  рядов  на  рынках  Москвы,   второй   торговец   ювелирными  изделиями,    несколько  других  богатых  москвичей  и  братья  Старостины,  стояли  у  истоков  создания  футбольной  команды  »Спартак»,     вернее  они  и  решили  её  создать,    всё   это   дело  происходило в   один  из  понедельников,   в  Сандуновских  Банях,  в  понедельник   у  всех  торговых  работников  был  выходной  и  многие  из  них  встречались  в   Сандунах,  там      собирался  самый  крутой  московский  торговый  люд,  они    общались  между  собой,  выпивали,     а   заодно    решали  свои  дела),    потом  камень  несколько  раз  переходил  из  рук  в  руки,  а  в  восьмидесятых  годах  бриллиант  вывезли   в  США,  там  его   хранили  в  одной   еврейской   семье,  а  после  смерти   хозяйки   камня,    Берты  Аркадьевны,     бывшей    хозяйки  киоска (  под  громким  названием  винный  бар) по  продаже     вина  на  розлив   на  троллейбусной  остановке  возле   ташкентского   ОДО,   её  внук    Изя,      решил  продать  камень,    а  чтобы  не  платить  в   США  налоги,  да  и   подороже    продать     камень,  он  решил  отправить    его   в  Россию,     ну  а  из  Москвы  камень   прямиком  отправился  в  Ташкент,  и  этот,  редкой  красоты  бриллиант,    побывавший   за  сто  двадцать  лет  своей  истории     у  четырёх  или  пяти  хозяев,   наконец — то   вернулся  домой.

Всё началось с крыс

Ташкент, 1958.
Куда мог пойти человек, давно никому не нужный?
В детский кружок танцев в парке Горького. С аккордеоном, тапером при старой балерине-наставнице, вышедшей в тираж еще до войны, чесеирке*. Oна из Ленинграда.
- Потом, сами знаете, война… Жизель, конечно… Жизель — вот так руками… научу, конечно, научу, …
Начало в четыре, еще трезвый, но уже для вдохновения опрокинул стакашок.
Девочки — все худые с косичками, в сарафанчиках, стали в рядок, ручки подняли и пошли… Под аккордеон.
Что замолчал вдруг? Слезы покатились. Mенуэт невмоготу? А что вмоготу?
- Сергей Васильевич, ну пожалуйста, еще раз, с начала. Подбородки подняли. И-раз, И-два…
Еще полчасика, и можно окурок засмолить.
Еще двадцать минут — и все.
И эта старуха с внучкой угостит — всегда приносит и балерине, и ему по пирожку.
Всё, раскланялись, вот она подходит, из сумки пирожки достает.
- Спасибо, уважаемая, дай бог Вам здоровья.

Руки начинают дрожать, стесняется, берет гостинец, отворачивается, ковыляет прочь.
Это его предназначение? Со скрипкой до войны, с ружьем во время и после с пустыми руками… На дороге подобрал немецкий аккордеон. Ему знакомый сапожник починил, залатал, кнопочки приладил. Играет вот. Хрипит, правда, маленько. но слушатель простой, не ропщет.
После танцев он еще на аллейках поиграет, а завтра у цыган. С вокзала сгонять стали, а там неплохо было, в теньке, и поднесут провожающие-встречающие, и угостят.
Крутиться надо, чтоб с голоду не умереть под забором.
Во все времена, «Блажен, кто посетил сей мир..»- кричит спьяну. Постовой цыкает: ишь, блажен, ты мне религиозную пропаганду не разводи тут, пшел вон.
Надо героическим удобрением лечь для неведомых поколений! Вот ногу потерял на войне,
но не руку же, на аккордеоне могу, только бы из комнаты невыгнали. Непрописанный, медаль пропил.
«..в его минуты роковые..»
А у него все роковые.

____________
*чесеирка — ЧСИР — член семьи изменника родины

                                                       Из всех искусств важнейшим

                                                       для нас является кино.

                                                                            (Ульянов-Ленин)

На виду у всего испанского народа Кармен глумилась над  Хозе. Дразнила его. Провоцировала. Бизе и Щедрин были с ней заодно.

В этот момент из кухни вернулась жена.

 - Ну, семейка!.. Муж смотрит канал «Культура»! Балет! В час ночи!..

Муж кивнул.

- А жена читает на ночь одно и то же. Свою «Каренину». Не развивается.

Жена хмыкнула. Присела на край кровати. Зевнула.

- Да…  Народ  в такое время непристойные фильмы крутит. Или еще чем-нибудь полезным для страны занимается.

        — Мне порнухи на первом канале хватает, — сказал муж, не отрываясь от экрана. – А пользу своей стране я приношу регулярно. — Потом восхищенно выдохнул. — Гениальная баба!

        — Кто, я? – спросила жена.

        — Само собой. И вот, Плисецкая.

        Жена посмотрела на экран. Потом снова на мужа.

        — Эй!.. Мужик! Нам же в полвосьмого вставать! Давай, вырубай…

        Муж успел схватить пульт первым. Спрятал его под подушку.

        — Не, не, не! Щас Годунов ее зарежет — и все.

        Жена смирилась. Прилегла. И тоже увлеклась финалом балета.

        — Вот интересно, — сказала она, — почему у Годунова на западе не сложилось? У Барышникова получилось. У Нуриева тоже. А у него — нет.

        Муж пожал плечами.

        — Судьба, наверное. Так звезды сошлись. А может, терпения не хватило. Или остервенения.

        Наконец Хозе не выдержал публичных издевательств и ударил Кармен ножом. Она вцепилась в его плечи руками. Медленно, очень медленно, словно забирая жаркими ладонями всю энергию, весь пыл его тела, сползла, опустилась вниз. И застыла у его ног. Это было так пронзительно, мощно, словно  Кармен — Плисецкую молнией пронзила сладчайшая любовная судорога.

        — Да… Гениальная баба, — согласилась жена.

        Они выключили телевизор. Улеглись.

Через пару минут жена негромко рассмеялась.

        — Ты чего? – спросил муж.

        — Вдруг вспомнила, как ты маленькой Машке сказки на ночь рассказывал. Ты заходил к ней в спальню. А через минут пять оттуда слышался ваш наглый хохот. Я ужасно злилась на тебя! Тоже мне, Арина Родионовна… Ты чего там ей такое сочинял?

        — А-а… — муж улыбнулся в темноте. — Да просто я делал своих героев бестолковыми. Они все путали. Нарывались на неприятности. Попадали в дурацкое положение. Детям, да и вообще всем, очень нравится, когда не они, а кто-то другой глуп, как пробка, выглядит смешно… Кстати, о сказках! Слушай, Шахерезада Степановна… Расскажи-ка про ту свиданку в кинотеатре. Ну, когда ты с кандидатом в мужья кино смотрела.

         — Чего вдруг? — искренне удивилась жена.

        — Не знаю… Ведь потрясная же история! Помнишь, я тебе еще сказал, что это – тоже сюжет для небольшого рассказа.

        — Ой, — не без удовольствия засомневалась жена, — уже столько раз рассказывала.

- У тебя эта сказка каждый раз обрастает новыми  интимными подробностями.

- Не сказка. Быль.

- Ну, давай, давай…        

        — Ладно! Хорошо!

        Жена тут же забыла, который теперь час. Повествование начала солидно, издалека.

        — Мне было двадцать лет. Я была чертовски хороша. Как сейчас помню.

        — Я тоже.

        — Не перебивай. Ты позже на мою голову свалился. И вот он… Забыла, как же его звали? Андрей? Анатолий?.. Он пригласил меня в кино.

        — Подожди. Напомни, как вы познакомились.

- Да как… Это наши мамочки постарались! У моей была навязчивая идея, что если меня еще год-два не сдать в эксплуатацию, то все, конец. И у подруги ее тот же диагноз.  Паниковала, что сын в двадцать шесть лет не женат. Ну, они и объединились. Разыграли комедию…

Жена поудобнее примяла подушку. При этом успела отпихнуть мужа локтем.

- Однажды мать под каким-то предлогом потащила меня в ГУМ,  — продолжила она. — И возле него – ну совершенно случайно! – мы встретились с этой ее подружкой. Они обе заохали, заахали… Стали ворковать, махать крыльями… И, представляешь, ее дом оказался совсем рядом! Она потащила нас пить чай. Заходим. А там — ну надо же! ну кто бы мог подумать! – ее сынок на кухне сидит. Починяет магнитофон.

- Подожди. Он что, не понравился тебе, что ли?

- Да нет. Почему же… Скорее, вызвал симпатию. Высокий. Видный. Не как некоторые.    

        — Ладно. Не отвлекайся.

        — А ты не перебивай!

 Жена вспомнила, на чем остановилась.

– Да!.. В общем, выпили мы. Чаю. Это была первая встреча. О! Я же самое главное забыла! В разговоре, совсем случайно опять, выяснилось, что жених он завидный: у него своя квартира есть!  Представляешь? И на вторую встречу он меня уже в эту свою квартирку и пригласил. Ну, типа кофейку попить…  Была какая-то коробка  конфет. Джо Дассен.  Шабада-лабуда… Ну, тут  уж он глаза не прятал! Смотрел на меня таким, знаешь, чисто конкретным мужским взглядом.

        — Знаю, — откликнулся муж.

- Но рук не распускал! Наверное, его удерживало то, что наши матери — подруги. Я все как следует успела оценить: и тактичность его, и квартиру. Осталась довольна. И быстренько засобиралась домой. Вот тут-то он и назначил мне то самое историческое свидание. В кинотеатре. Предложил в выходные пойти на «Афоню». Тогда это хит был.  

        — А где вы смотрели? В панорамном?

        — Где? Подожди… Да! Точно! Там. В субботу пошли. Купили билеты. Потом еще в буфете лимонад попили. Сели. Смотрим комедию. Десять минут смотрим… Пятнадцать… И вдруг я начинаю чувствовать какой-то жуткий дискомфорт… какая-то странная паника началась… Я стала следить за собой, за ним. И все поняла.

Мы смеемся с ним — в разных местах!

Это же очень странно, глупо выглядит, когда человек вдруг начинает хохотать, а ты при этом смотришь на экран и не понимаешь, не видишь – чего же тут смешного?! Или когда сама засмеешься и уже на себе начинаешь чувствовать его недоуменный взгляд.  Сечешь?.. У Данелии ведь юмор специфический.   

        — Ну да, да… — согласился муж. — А когда именно его ржачка тебя раздражала, в какой момент? Помнишь?

        Жена задумалась.

        — Когда?  Вот пожалуй… когда Афоня с этой, ну, с Евгенией Симоновой, просыпается утром. Он же вечером пьяный был, да? Он же не помнит, что тут происходило, как она здесь очутилась. Не знает, не понимает, как ему себя с ней вести… Физиономия у него, конечно, глупая, растерянная. Но ему же при этом неловко! Стыдно! И Куравлев все это тонко, здорово играет… А мой сосед в этот самый момент вдруг начинает ржать!

         - Угу, — кивнул муж, — а еще?

- А еще… в финале. Помнишь, Афоня танцует как-то странно, изломанно, нелепо. Как будто хочет стряхнуть с себя, вытряхнуть из себя что-то неприятное, непонятное, мешающее ему… Ведь ему не сладко в этот момент, да? Его тут как-то жалко даже, правда?.. А этот, рядом, опять начинает ржать!.. – Жена в сердцах пнула ногой одеяло. -  В общем, я конца фильма, как спасения ждала. Нет, это ж надо, чтобы у людей до такой степени реакции не совпадали! А ведь всего час назад он был мне симпатичен! Я ведь по дурости могла увлечься им… Выйти за него…

- Да… поучительная сказка, — сказал муж.

Они молча лежали в темноте. Чирикал будильник.

- А после этого случая ты хоть раз его видела? – Спросил муж.

- О-о!.. Еще как видела! Это была вторая серия «Афони»! Это был цирк! – торжественно и интригующе объявила она.

- Ну, вот видишь: про цирк-то ты мне никогда не рассказывала.

- Да? Не может быть… Тогда слушай!

Примерно через полгода мы с подружкой пошли в кино.  Опять, кстати, в панорамный. Стоим в длинной очереди. Треплемся. Вдруг я вспоминаю про этот случай с «Афоней» и – времени-то навалом! – начинаю его рассказывать. Мы смеемся, комментируем все это. Я еще, помню, под конец сострила, что надо издать закон: до свадьбы все люди обязаны ходить в кино, на комедию.

Ох, и изгалялась я тогда! Ну, точно, как Кармен!

 Тут мы подходим к кассе. Подруга отсчитывает деньги. Просит у меня: дай еще рубль. Я достаю кошелек.  Даю рубль. В этот момент кошелек падает. Под ноги соседям по очереди. Я наклоняюсь. Поднимаю его. Оборачиваюсь… И, как Кармен, получаю! За боль и слезы всех испанских мужиков.

Передо мной в полный рост стоит герой моего рассказа.

Держит под руку какую-то девушку. И я вдруг с ужасом понимаю, что все это время, пока продвигалась очередь, они шли следом за нами. И слушали мой рассказ. Все наши чудные остроты и комментарии.

Жена тяжко вздохнула.

- Он глядел на меня так… Знаешь, у него на лице было такое выражение… Ни в сказке сказать, ни пером описать! У меня, наверное, тоже. Потому что я подруге что-то пробурчала и – пулей! ракетой! — вылетела из кассы на улицу.

- Ни фига себе! – Изумленно присвистнул муж. – Да-а!.. Как говорил Машков: «Картина маслом»!

Оба замолчали, отчетливо представляя ту ситуацию.

Электрические часы высвечивали 2. 05. На столике у кровати чирикал маленький китайский будильник.

        —  Нет, ну до чего же я разборчивая была!.. – вдруг сказала жена. — Всё справки у кавалеров наводила: Фолкнера  читал? Булгакова знает?.. Не знает?! Не читал?! Значит — дурак! Гершвина не слушал? Мрак!..

После небольшой паузы жена продолжила.

- Только один раз в жизни про все вопросы забыла. Когда с одним типом столкнулась… на свою голову. И про рост, и про юмор, и про Фолкнера с Гершвиным – про все забыла.

Муж улыбнулся в темноте.

- Что-то и я не припомню, чтобы тот тип спрашивал у тебя про Гайдара или Михалкова.

        Жена возмущенно вскинулась:

- Да ты вообще!.. Ты хоть помнишь, как ты вел себя на первом свидании?!

- Непринужденно. Раскованно,- сказал муж.

Он чувствовал, знал, что жена тоже улыбается.

И вот — словно тумблер щелкнул. Словно дверь вышибло ветром. Плотину прорвало.

Они засмеялись. Взахлеб. Оба. Одновременно.

1

В Ташкенте есть несколько рынков: Паркентский, Куйлюкский, Сергелийский (элитный Ипподром здесь не в счёт) и другие. Бывают и новые. Возникая стихийно в разных уголках города, они так же стихийно и умирают. В народе эти рынки называют по-разному: барахолкой, толкучкой, блошиным. В любых странах мира они особенно ярко «расцветают» в период войн, смут и переустройства быта.

Однако в моём рассказе речь пойдёт об одном, пожалуй, из самых старых рынков города, который в народе называют Тезиковкой или «народным» базаром. Несмотря на всякие исторические всплески, вот уже почти семьдесят лет этот рынок живёт и здравствует. И по воскресеньям со всех сторон города тянутся к нему вереницы людей. Кто со своим скарбом — продавать, кто — купить, а кто — просто поглазеть… Да-да, есть и такие!

Одно время рынок назывался Первомайским. А возник он после революции 17-го года на территории бывшей дачи купца Тезикова. Отсюда и пошло название — Тезиковка.

2

Веди, веди меня, память сквозь толпу калек, недавних фронтовиков и бойких молодок, к пыльным «пятачкам», где разложены бесконечной цепочкой поношенная обувь — женская и мужская, детская и взрослая, примусы, утюги, мясорубки, станки для бритья, иголки, пуговицы, катушки с нитками… В общем всё, что нужно для дома и для человека. И чего пока в магазинах нет. А если есть, то слишком дорого, не всякому по карману.

Сквозь гул голосов, чей-то раскатистый смех и хмельной плач с патефонной пластинки доносится очаровательный тенор Козина:

Давай пожмём друг другу руки —

И в дальний путь на долгие года…

Певца, увы, по осторожным разговорам взрослых, запрещённого. Но, несмотря на тогдашнюю суровость жизни, лица у людей улыбчивы, иногда счастливы, полны надежд… Я, мальчишка, крепко держусь за полу отцовского кителя и внимательно зыркаю по сторонам: не мелькнёт ли у кого лобзик? Я тогда увлекался выпиливанием фигурок из фанеры, и это занимало меня больше всего. Потому и увязался за отцом на базар.

На календаре был 1956 год.

3

Не знал, не ведал, что через сорок лет, сам давно отец, буду приходить на этот рынок уже со своим младшим сыном. И не раз, и не два. Он — в поисках каких-то батареек и компьютерных игр, а я… Просто, как говорится, посмотреть, что к чему, прицениться, да и потолковать. И ничего удивительного — ведь на рынке всегда встречается много знакомых: и тех, кто продаёт, и тех, кто покупает, Извечный замкнутый круг бытия. И в нём мы все попеременно в разных ролях актёры.

4

У всякого рынка свои правила игры, законы, авторитеты. Если хотите — свои особые покупатели. Тезиковка — не исключение.

Рынок просыпается рано. Ещё раньше начинает готовиться к торговле. Первыми — близ живущие жители. В большинстве своём это пенсионеры. Они с ночи занимают самые лучшие места. Здесь преследуются две цели; во-первых, больше покупателей, во-вторых, всегда можно прихватить лишнюю площадку, накрыв её предварительно плёнкой или газетами, якобы для соседа, а потом, к началу торговли, удачно «толкнуть» какой-нибудь запоздавшей тётке или мужику. Кстати, раньше таких хитростей не наблюдалось, — они пришли на рынок вместе с перестройкой и нуждой.

Приезжают сюда и на машинах, и первым трамваем, а то приходят и просто пешком за многие километры. И как тут не вспомнить пословицу, только на другой лад: «Кто рано встаёт, тому…»

Люди торгуют всем, чем придётся: и старыми вещами, и новыми. Одни — из нужды, другие — в надежде поправить финансовое положение. Есть и третьи. Это те, кто решил уехать навсегда. В ближнее или дальнее зарубежье. И как ни странно, с годами поток их не убывает, не иссякает… Впрочем, как  покупателей, жаждущих найти здесь что получше и, конечно, подешевле.

Самые первые приходят на рынок затемно, с фонариками. И нетерпеливый яркий огонёк блуждает, бегает по бесчисленным точкам с вещами. Это покупатели особые — коллекционеры. И тут важно опередить своих конкурентов. Им подавай какую-нибудь старинную вещицу. Миниатюру, эмаль, петровских времён пепельницу, мундштук, бронзовую статуэтку… Мало ли что может высветиться возле одинокой старушки или старичка!..

За коллекционерами идут перекупщики. Это завсегдатаи и знатоки рынка. «Санитары». Они покупают всё — любую ходовую мелочь, что можно тут же перепродать. Лишь бы принесло барыш. Хотя бы и символический.

За перекупщиками следуют остальные. Все те, кому позарез нужны такие вещи или детали, которые ни за какие деньги не сыщешь ни в «Комиссионке», ни в каком другом магазине. А здесь можешь встретить совершенно случайно среди рухляди и за сравнительно небольшую плату.

5

Постоянных аборигенов рынка можно заметить издалека. Они раскованы, нахраписты, крикливы… Некоторые живут рядом с Тезиковкой, на самых подступах. Товар их разложен на клеёнках и скамейках прямо возле дома. Счастливчики, у кого имеется телефон, по воскресеньям выносят его на улицу. Своеобразный сервис. Хотите позвонить? Пожалуйста! Только за звоночек отстегните энную сумму сумов. Дороговато?.. Тогда идите в город. Вот и приходится раскошеливаться.  Куда денешься? Выносной телефон — это тоже веяние перестроечного времени. Бизнес, как иначе говорят. Ведь мобильников тогда ещё не было.

Постепенно базар набирает силу… Продана первая вещь или вещица… И тут у торгующего есть своя особая примета, ритуал. Для того, чтобы продажа и дальше пошла удачно, он суеверно обмахивает засаленными бумажками-деньгами свой нехитрый товар.

6

На рынке при внимательном обходе (иногда, правда, и за день не обойдёшь!) практически можно найти всё — от старинной детали к какой-нибудь швейной машинке «Зингер», до новейшего электронного устройства к самому современному компьютеру. Тем Тезиковка и ценна. Сюда на продажу несут мыслимые и немыслимые вещи. Иногда такую рухлядь, про которую нельзя не подумать без улыбки: «Стоило ли возиться с ржавой железякой? Одна дорога с багажом себе в убыток!»

Но подождите, не торопитесь улыбаться. Я сам видел, как над мужичком, притащившем подобную железяку, подтрунивал молодой парняга в адидасах, продававший тут же рядом детали к радиоприёмникам и телевизорам: «И кому нужна, папаша, твоя железяка? Её и на телегу-то опасно устанавливать…» Но вот он куда-то на минуту отлучился, попросив присмотреть за вещами. А когда парняга вернулся и увидел мужичка уже без железяки, странно удивился:

— И где, где твоя штуковина?..

Мужичок лукаво потёр ладони и засмеялся, выставив прокуренные зубы:

— Вот! Продал за пятнадцать зелёненьких! — и победоносно потряс над головой долларовыми купюрами.

Ржавая железяка оказалась редчайшим узлом к довоенному «Опелю». Её и купил какой-то мастер — реставратор редких автомобилей. К тому же и поблагодарил.

А мужичок нашёл железяку на городской свалке.

7

Преподаватель математики Алексей Иванович, как-то обойдя рынок, прикинул в уме и поделился со мной:

— Сколько всего! Полупроводников, болтов, ламп, ключей… Около миллиона наименований деталей наберётся. Можно собрать целую атомную бомбу.

Ну, наверное, о бомбе сильно сказано. И ни к чему она. Оружия смертельного и так на земле хватает. А вот то, что благодаря Тезиковке один инженер от первой детали до последней собственноручно собрал старинный американский мотоцикл «Харлей», а другой умелец — «Победу», вам подтвердят многие. В том числе и автор этих строк.

Иногда, обходя бесчисленные ряды торгующих, сталкиваешься и с курьёзными случаями. Гротескными, абсурдными или просто смешными.

Однажды я стоял возле мужчины средних лет. Он завсегдатай рынка. Перед ним были разложены коробки с выключателями, краники, провода и другая техника — бывшая в употреблении и  новая. Подошёл какой-то паренёк. Присел на корточки. Стал внимательно перебирать вещи. Вот он взял какую-то масляную втулку. Повертел её в руках и так, и сяк, изучая… И вдруг спросил мужчину:

— Что за деталь? Откуда она?

— А чёрт её знает!.. — откровенно признался продавец.

— Зачем же продаёте? — засмеялся паренёк.

— Хочу и продаю, — обиделся торговец и горделиво вскинул подбородок.

— Ну ладно, — смирился паренёк. — Сколько за неё просите?

— А сколько дашь, за столько и бери, — махнул рукой чудаковатый мужчина.

Паренёк протянул деньги.

Через неделю он снова появился на рынке. Разыскал того самого мужчину и горячо поблагодарил:

— Спасибо! Втулка в самый раз подошла к мотору стиральной машинки.

8

Рынок иногда целиком поглощает человека. Он, как наркотик — для натур слабых духом. Стоит такому человеку выйти на базар, продать одну-другую вещицу, и — считай: пропал. И второй раз, и третий потянет его к торговым рядам. Такова магическая власть хрустящих бумажек. Эти люди со временем и становятся авторитетами рынка. А кто сноровистее и башковитее, вскоре сказочно богатеют. Некоторые начинают с нуля. Порою с городских свалок. На рынке всегда найдётся мастер, готовый по дешёвке купить электрический утюг, чайник или детскую коляску, выброшенные за ненадобностью…

Так когда-то произошло с моим знакомцем — назовём его Романом Каземировичем — в прошлом хорошим инженером-строителем. В молодости, придя на Тезиковку, он так полюбил её, что ни один воскресный день не пропускает.

Его седеющая шевелюра видна издалека. Роман Каземирович, уважаемый человек на рынке. Торгует он барахлом, редкими деталями, картинами, книгами, антиквариатом… В общем всем, чем придётся: что отыщет по дешёвке на стороне или кто из знакомых попросит продать ту или иную вещь за соответствующие проценты.

К нему идут за советом: получить нужную консультацию, узнать, что почём. Роман Каземирович в некотором роде — живая достопримечательность Тезиковки. Даже если предложить ему какой-нибудь высокий пост, это равносильно — лишить рыбу воды.

Совершенно противоположной личностью является другая моя знакомая — Полина Яковлевна, преподавательница вуза. Живёт она рядом с Тезиковкой. Тут, как говорится, сам Бог велел… Вынесла она как-то старые вещи. Одни вышли из моды, другие — стали малы. Продала вроде бы удачно… И тут её вдруг охватила совершенно иная страсть. Полина Яковлевна увидела у одной дамочки очаровательную фарфоровую статуэтку — мадьярку, собирающую виноград. Ну, как водится, в таких случаях, поторговались. Сошлись на приемлемой для обоих цене.

С тех пор и обуяла преподавательницу страсть к коллекционированию фарфора. За год-два она собрала около трёхсот фарфоровых статуэток. И почти ни один базар не пропускала. А потом вдруг почувствовала, что рынок затягивает её. И было в этом что-то болезненное. Тогда Полина Яковлевна нашла в себе силы и в одночасье продала всю коллекцию. На вопрос, зачем она это сделала, преподавательница недвусмысленно вздохнула и, посетовав, напомнила старую поговорку: «У базара поселиться — денег наперёд лишиться».

9

Раннее воскресное утро. Я с сынишкой иду-пробиваюсь сквозь разношёрстную толпу. Людей разодетых, сказочно богато и очень бедно. На лицах — сосредоточенность. Улыбка — редкая гостья. Сын внимательно смотрит по сторонам. Он высматривает педаль для своего мопеда «Мини-мокика». Вчера поломалась при заводе. Чей-то магнитофон «Сони» сквозь неистребимый рыночный гул доносит игриво-натужный голос стареющей поп-звезды:

Любовь, похожая на сон,

Сердец хрустальный перезвон…

У каждой эпохи свои певцы. А Тезиковка живёт и здравствует во все эпохи, или  вопреки им.

На календаре 1991 год.

Но вот ты проснулся окончательно, тебя разбудил твой ослик, ему вздумалось проявить усердие, и его копыта дробнее застучали по камням дороги, цоканье показалось тебе песенкой, и ты наслаждаешься начавшимся утром. Ты улыбаешься. Потому что уже выбрал лавочку, где купишь серебряный браслет. Знаешь ты и старика хозяина. Он обрадуется тебе, потому что вы с ним друзья. Расспросит о жене, о ее здоровье, потому что она у тебя изящная, хрупкая. Он наскажет о твоей жене столько хорошего, так проникновенно, так прочувствованно, что и самый неотесанный бродяга, наслушавшись его похвал, сочтет ее достойной золотого браслета. Но ты только вздохнешь. Ничего не поделать, такова жизнь. Ты не король. Ты торгуешь овощами. Вздохнет и торговец.

Навздыхавшись вдоволь, вы отдадите дань почтения недостижимому золотому браслету, и тогда хозяин покажет тебе серебряные, те, что ему больше всего по душе. «Браслет, – примется он объяснять тебе, – должен быть тяжелым. А золотые, они ведь легкие. Смысл браслета мистический. Он – звено в цепи, что привязывает вас друг к другу. И любя, сладко чувствовать тяжесть цепи. Вот жена твоя изящно приподняла руку и поправила покрывало, она почувствовала тяжесть браслета, и у нее стало легко на сердце». Из задней комнаты он вынесет тебе самые тяжелые браслеты, попросит убедиться в их тяжести, взвешивая их на ладони, полузакрыв глаза и прикидывая, будут ли они тебе в радость. И ты тоже взвесишь браслет на ладони и тоже прикроешь глаза. Ты похвалишь браслет и еще раз вздохнешь.

Ничего не поделать, такова жизнь. Ты не караванщик богатого каравана. У тебя один ослик. И ты покажешь на ослика, что ждет у порога, ослика, который не так то силен, и скажешь: «Богатства мои так невелики, что сегодня поутру под их тяжестью он пустился рысью». Вздохнет и торговец. Навздыхавшись вдоволь, вы почтите тяжелый серебряный браслет, и хозяин разложит перед тобой легкие, потому что, в конце концов, самое главное в браслете чеканка, и чеканка должна быть тонкой. Он покажет тебе и тот браслет, который ты задумал купить. Ибо ты все решил заранее, как мудрый государственный муж. И отложил часть заработка на ковер из пушистой шерсти, на новые грабли, на пропитание… Вот теперь вы танцуете сложный танец всерьез, старик ювелир знает людей и, если догадается, что ты у него на крючке, ни за что не выпустит из рук леску. И ты говоришь, что браслет для тебя слишком дорог, и уходишь. Он зовет тебя обратно. Он твой друг. А жена у тебя такая красивая, ради твоей красивой жены он сбавит цену. Он себе не простит, если такой чудесный браслет попадется неуклюжей дурнушке. Ты нехотя возвращаешься. Медленно медленно, будто идешь себе и гуляешь. Недовольно поджимаешь губы. Взвешиваешь на ладони браслет. Они, в общем то, мало чего стоят, если не тяжелы. И серебро, оно всегда такое тусклое. Ты еще не решил, купить ли тебе невзрачный браслет или чудесную пеструю ткань, которую ты приметил в одной из лавок. Но опасно выказать и слишком большое пренебрежение, если торговец потеряет надежду что то тебе продать, он разочаруется и позволит тебе уйти. И тогда тебе придется краснеть, путаясь в неуклюжих причинах, по которым тебе пришлось к нему вернуться. …

Он был шестнадцатым ребенком в семье. Шестнадцать – это не два и даже совсем не пять!
– Мадам Нехама, – говорили соседские дети, – ваш Додик опять целый день был в кузнице, а вам сказал, что в хедере[ хедер- религиозная еврейская школа]. Вы что, не видите, когда он врет, а когда говорит правду?
– Конечно, вижу. Если мой Додик говорит, значит, он врет!
Но это было давно, в той другой жизни, когда земля еще не пропиталась кровью, а небо гарью. Сегодня Давид выезжает из Джиликуля. Поерзал в седле, проверяя, хорошо ли подогнаны ремни и подпруга. Справа слегка похлопывала по лошадиному боку потертая с маузером кобура. Слева – шашка, наточенная и отполированная накануне. Оглянулся назад – не отстала ли тачанка. Нет, все в порядке: увязая спицами в пыли, крутились колеса. Поймал взгляд жены Гинды, сидящей поверх узлов, у самого пулемета. Из-за нее и затеял комвзвода Давид Кислюк эту поездку. Через четыре месяца ей рожать, нужно отправить к родственникам в Ташкент, а до железной дороги 300 верст с гаком по предгорьям, а потом вдоль реки Пянж, Вахш, переправа, Курган-Тюбе, Душанбе и Ташкент.
– Жену к родне повезешь? – спросил комиссар отряда Аршинов.
– Если отпустите.
– Не только отпущу, а еще и поручение дам, в довесок. И охрану дам, и тачанку. Согласен?
– А что за поручение?
– Говорю только тебе. Золото повезешь. Девяносто тысяч золотых рублей. У местных баев конфисковали. Пытались с ним уйти за кордон. Помнишь, наверное, как третьего дня по тревоге поднимали. Твой взвод тогда в карауле стоял. Отвезешь в Душанбе, сдашь в ЧК.
– Мой взвод для охраны дадите?
– Подозрительно будет. Возьмешь Вепа-мергена[мерген-охотник (узб.)]. Он местный, дорогу хорошо знает, а возницей Эркина посади, из твоего взвода. Да, пусть Гинда у пулемета сядет. В случае чего справится. Видел я, как ты ее обучал. Узлы и боеприпасы сверху, а ящичек – на самое дно. Если язык не будете распускать, доедете невредимыми.
Лоб и ладони Давида стали влажными, недавно басмачи поймали красноармейского курьера. Парень успел проглотить записку, которую вез. Так сам Абдувасик-хан, лично, вспорол ему живот и заставил нукеров [ нукер - рядовой воин (узб)]  найти письмо. Как раз на этой же дороге. А уж пулеметчица из беременной Гинды… даже думать не хочется.
– Не робей, Давид, – сказал комиссар, – ты ж парень не из трусливых, и силенка имеется. Кто давеча подковку на спор сломал?
– Робей — не робей, лети, воробей! – Давид никогда не лез за словом в карман.
– Гранаты дашь?
– Дам, трофейные, английские. Все дам, только отвези. Не могу больше здесь этот ящик держать. Неровен час, из-за него налетят.
– Когда выезжать?
– Да хоть завтра.
Давид с тоской посмотрел вокруг. Оглашенный стрекот кузнечиков бил в уши. Часовой на вышке по-прежнему вглядывался в знойное марево. Хитрый казак – этот Аршинов. Да уж ладно, пробьемся.
– Гинда, собирай шмутки! Вепа, Эркин, ко мне! Готовьте коней, тачанку, оружие проверить и доложить. Эркин, комиссар гранаты обещал, забери со склада, да взрыватели не забудь – знаю я тебя. Завтра на рассвете выезжаем.
Так оказался Давид Кислюк на пыльной дороге в Курган-Тюбе. Рядом, на лохматой лошадке  не спеша, трусил Вепа-мерген. Концы халата заправлены за пояс, так удобнее. Из голенища правого сапога выглядывала рукоятка большого ножа – пичака. Из-за левого плеча  виден ствол английской винтовки. Вепа, хоть и молод, а уже знаменитый в Джиликуле охотник: пистолеты, пулеметы не признает. Глаза веселые. На бритой голове платок. Хлебом не корми, дай по горам пошляться. Гарнизонная жизнь для него – скука.
Эркин сверкнул зубами, крепко намотал вожжи на руки. Крепкий парень. У него жена, двое детей. Хозяйство немалое… было – овцы, верблюды. Два года тому назад Абдувсик-хан казнил его брата, а  стадо забрал за старые долги. С тех пор Эркин у красных. Поправил пропотевшую фуражку, уселся поудобнее. Дорога пройдет мимо его родного кишлака Хиштак. Родственников год не видел. Если повезет, и “командир Дауд” (так местные жители называли Давида Кислюка) отпустит – обнимет жену и детей.
Гинда заправила белокурый локон под красную косынку. Жара как будто и не действует на нее – на щеках легкий румянец, а глаза голубизны необыкновенной. Познакомился с ней Давид в Челябинске. В это время работала она в аптеке у своего родственника. Зачем залетел туда красный командир Кислюк, он уже толком и не помнил. Но застыл у прилавка, как каменный, и страшно удивился, когда она с ним заговорила. Оказалось, что это белокурое чудо не глупо, остро на язык,  и тоже с Украины.
– Молодой человек, очнитесь, здесь аптека. А ваше лицо мне знакомо. Вы, случайно, не сын коростышевского Кислюка?
– Я его племянник. Но что “случайно”, слышу впервые. Вы бывали у нас в Коростышеве?
– Много раз! У меня там живет двоюродная сестренка Роза. Я училась в Киевской гимназии и по воскресеньям навещала ее. Ваш дядя  – знаменитость. Вы очень на него похожи.
– Вы окончили гимназию? – удивился Давид. Он хорошо знал, что еврейских детей в гимназию принимали только в исключительных случаях.
– Не закончила, к сожалению. Попросили уйти добровольно. Попечители объяснили директору, в чем его христианский долг. Ну, это дело прошлое. Что брать будете? Судя по Вашей форме – спирт?
– Откуда у такой девушки такие мысли? Разве спиртом вылечишь потертости лошади? Или мое одиночество?
Разговор сам по себе течет, когда тебе двадцать восемь, а перед тобой красавица, которой и двадцать еще вряд ли стукнуло. А уже через неделю Давид на реквизированной телеге перевез Гиндины вещи в маленький домик. Так образовалась, по словам комиссара, “будущая ячейка нового быта”. Уже год, как гимнастерки и рубашки Давида были всегда чистыми и выглаженными, дырки заштопаны, а каждая вещь после очередного переезда занимала отведенное только ей, этой вещи место. Гинда пыталась навести порядок и в его взводной каптерке, но  Давид жестко пресек это “чистоплюйство”.
– И бриться буду раз в три дня! Товарищи скоро меня в ЧК сдадут за буржуазные предрассудки. И не называй при всех нашу каптерку – “большевисткий порядок”! За такие слова знаешь, что бывает! По одной доске ходить у меня будешь!
Ну, а в общем-то зажили мирно и дружно. Прошло три дня пути. Дорога бежала себе  вдоль речки. Кишлаки попадались все реже, тихие и безлюдные: местные жители работали в своих садах и виноградниках и на проезжих не глазели, не заговаривали.
– Что с ними, Эркин? Они забыли, что гость – посланец Аллаха? Или новости уже никого не интересуют?
– Эх, Дауд-ака. Хаким-бек здесь был. Потом Абдувасик-хан был. Разные курбаши [ курбаши - командир, атаман (узб)]  приходили. Всем барашков дай, лепешки дай, лошадей тоже дай! Потом за ними Буден-Кизилбаши [Кизилбаши - прозвище С.М. Буденного-дословно “Красноголовый” (узб)] гонялся. Тоже кормил своих джигитов нашими барашками. Каждый курбаши ребят молодых забирает. Каждый говорит – за святое дело воюю. Они добрые люди, Аллаха боятся. Курбаши боятся. Кизилбаши еще больше боятся.
– Почему же больше?
– Он чужой. По какому закону живет? Ханы, беки, баи [представители мусульманской аристократии] – свои, все по шариату делают. Это всем понятно. Буден – кяфир [неверный, немусульманин]. Его войны забрали все золото у уважаемых людей, куда дели?
– Буденный – большевик. Отбирает золото у богатых, а пойдет оно все на пользу трудящихся дехкан [ дехканин - крестьянин (узб)].
– Ни один дехканин не получил ни одного таньга!
– На эти деньги построят школы, заводы, театры – много чего…
– Прости, Дауд-ака, им это не нужно. Они хотят жить, как жили их предки. Постарайся понять этих людей. Ты же не гяур[гяур - неверный (тюрк.)], а джугут[джугут - еврей (узб.)].
– Сначала заставим жить по-человечески. А потом они сами поймут, что так лучше. Ты ведь понял, с кем надо быть?
– Я беден. Абдувасик-хан – мой кровник. Пока он жив – нет мне покоя! Пока я жив – нет покоя ему. С кем же мне быть?
– Давид, оставь человека, – вмешалась в разговор Гинда, – есть вещи, которые ты не в состоянии понять. Прими это как факт. Вспомни погромщиков в вашем местечке. Убивали только за то, что кто-то когда-то кого-то распял. Ты с ними не пробовал политбеседу провести?
– Чего не пойму, мне революционная совесть подскажет, или комиссар просветит. Вепа, скачи вперед, ищи место для ночевки!
– Впереди роща, загоним туда лошадей и тачанку. Костра с дороги не будет видно, – крикнул Вепа-мерген.
Стоянку Давид оборудовал по всем правилам. Лошади были распряжены, стреножены и спокойно ели изумрудную траву. Тачанку поставил так, чтобы через прорезь пулеметного прицела просматривалась дорога. Со стороны реки, на огромных корнях старой ветлы, разложил несколько гранат. Каждому, даже Гинде, определил сектор наблюдения. Теперь, чем бы они ни были заняты, нужно было косить глазами на “свою” территорию. Если, не дай бог, нападут – сектор наблюдения станет сектором обстрела. Мелочей в этом деле не бывает. Все, как учили на командирских курсах.
На своей неутомимой лошадке прискакал Вепа. Давид невольно залюбовался его посадкой. Он и лошадь составляли как бы одно целое. Но глаза охотника были тревожными.
– Командир, посмотри за реку. Видишь дымок? Там кишлаков нет, а кто-то шурпу[шурпа - суп из баранины (узб.)] варит.
– Может быть, охотники или пастухи?
– Это не пастухи, джайлау[джайлау- горное пастбище (узб.)] далеко. И не охотники – дичь там распугана. Наших на том берегу тоже нет. Стемнеет – схожу, посмотрю.
– Костер не зажигать! Не хватало, чтоб и нас заметили. Роем яму. Как стемнеет, разведем в ней костер, дыма в темноте не увидят. Если ветер не переменится, то и запах от нас не почувствуют, можно будет кашу сварить.
На юге сумерки недолги, ночь падает с неба сразу. Умолкли кузнечики, на смену им завели свою нудную песню сверчки. После жаркой и пыльной дороги от реки приятно веяло сыростью и прохладой. И сна как не бывало. Волнение Давида передавалось его спутникам. Вепа уже час как нырнул в темноту. Оставалось только ждать.

Можно скачать ее в формате word+zip, 553 Кб. yyh_pokidaet_pesheru.doc.zip.

Мне семнадцать лет. В институт не поступила. Работаю далеко от дома на складе спортивных товаров. Добираться из моего района к месту работы сложно. Необходимо поменять несколько видов транспорта, которые из-за гололёда, дождей или  обычного разгильдяйства  прибывают на остановки не по расписанию, а когда  получится.
Складских помещений, огромных ангаров, несколько. Территория не обжита.   Для работников построена времянка. Вокруг идут строительные работы. В далёком будущем сюда переедет управление спортторга, а сейчас здесь нет ни воды, ни отопления, ни туалетов. Всё  необходимое  появится когда-нибудь.

Выживай трудовой  люд, как можешь, если согласился  на такие условия за скудную зарплату.

Большая часть рабочих  из «летунов»: сегодня они здесь, а завтра  и сами не знают, где очутятся.

У меня иная история: почти полгода искала, куда бы приткнуться, да  безуспешно. Никому не нужна была семнадцатилетняя  неумеха с укороченным на час рабочим днём. Надёжный тыл в виде состоятельных  родителей   отсутствовал.  И блат  тоже.

По доброте душевной помог пожилой сосед. И начала я свой трудовой путь в десяти минутах ходьбы от родного дома в складе спортивных товаров. И попала я после школьных отношений  в самый настоящий гадючник. Народ в нём ел поедом друг друга, а чужаки и вовсе не выживали.

На меня кричали за совершённые описки в документах. От окриков и оскорблений  делала ещё больше ошибок.  Начальство не стеснялась в выражениях. И ходила я в «дебилках», «дурах» и «идиотках».

С  комком в горле,  гулко бьющимся сердцем каждое несчастное для меня утро  подходила я к воротам террариума. Понимала: надо бежать отсюда со всех ног, забыть  навсегда об этом месте и его населении. Мне и в голову не приходило кому-либо пожаловаться. И в своей семье молчала.

А судьба в это же время уже подготавливала сюрприз.  Однажды высокий худощавый человек в военных брюках « галифе» подошёл ко мне  и предложил работать вместе с ним: «условия  не ахти какие, сказал он, но будем дружить». И мы дружили.

Я познакомилась с замечательным человеком Александром Дмитриевичем Тамарой, умным, знающим,  начитанным,смешливым, ироничным. И хотя ему было уже за сорок, скучать рядом с ним  не приходилось.

Из идиотки и дуры я незаметно превратилась в «дитя», «детёныша», «оленёнка».

Александр Дмитриевич лихо управлял мотоциклом с коляской. Иногда  и я ездила с ним. С удовольствием усаживалась  в коляску, а он накрывал меня всем, что попадало под руку.
Меня радовало: можно было без обычных  приключений  попасть  в нужное  место вовремя.

Я успокоилась, перестала ошибаться. Природная аккуратность   позволила  навести порядок  в складских документах.  Со всеми работниками, а  было  их человек двадцать мужчин, установились ровные дружеские отношения.

Жил мой начальник на соседней со мной улице. Был женат вторым браком, подрастал сынишка.

Его дети-двойняшки, мои ровесники, остались с бывшей женой. Хотя разошлись родители  мирно, его отношения с ребятами не складывались.  Это  печалило моего старшего друга.

У Александра Дмитриевича имелось несколько страстей: мотоцикл,  его он ощущал, как близкого товарища,  аквариумы и книги.

В частном доме в небольшой прихожей у стен стояли аквариумы. Мне они казались гигантскими.  Каждый из них был оборудован  руками хозяина всем, чем необходимо. В чистой воде вольготно чувствовали себя рыбки. Мой начальник  сам мастерил мельницы, фонтанчики, подсветку.

Раковины, привезенные друзьями со всего мира, с невероятной точностью и вкусом выкладывал он там, где  их оригинальность и красота  были лучше всего заметны.
Была б на то моя воля, я не отходила бы от этих аквариумов: подводный мир завораживал…

А посредине комнаты на полках-вертушках, им же сконструированных, стояли книги.
Я млела при виде такого богатства. И мечтала перечитать всё.

Незаметно подошёл день 23февраля.  На протяжении нескольких недель пыталась я купить подарки «своим мужчинам». Измучилась. Не спала.  В магазинах, кроме толп таких же страдалиц, как и я,  мало, что можно было отыскать.

Нашла  открывалки  для бутылок.   Повезло:  сделаны они были в виде ключей и упакованы в  оригинальные коробочки.

Народ остался доволен.  Я вздохнула с облегчением: праздники –это такая тяжесть…

А тут и 8Марта подоспело. И меня поздравили «мои» мужчины.  И  получила я  в подарок  книги, завёрнутые в белую бумагу. А сверху на пакете сидели в ванночке два малюсеньких пупсика.   

По дороге домой, не удержавшись, сорвала бумагу и сразу же в трамвае начала читать    Андре Моруа «Жорж Санд» из серии ЖЗЛ.*

Путь был длинным, вагон полупустым, никто и ничто не отвлекало от чтения. Я с головой окунулась во взрослый мир героев.

На вторую, «Рассказы литературоведа», глянула мельком. Вышла она из издательства «Детская литература». Рекомендовалась  для средней школы. Фамилия автора, а я к тому времени  была уже довольно начитанной девочкой,  ни о чём не говорила.   Книгу в пятьсот страниц, довольно объёмную и увесистую, не листая,  отложила в сторону, решив просмотреть  в ближайший выходной день.

Пупсиков у меня забрала соседская девочка Ирочка. Рассталась я с ними без всякого сожаления: куклы меня не интересовали.  Милый, добрый ребёнок,  она часто меня навещала.**

Как  и раньше  случалось со мной  ранней весной, я заболела.  Постоянно находясь в холодном, неотапливаемом  помещении, подхватить простуду было делом простым.  Лишь во вторую зиму  Александр Дмитриевич Тамара  соорудил печь наподобие  легендарной «буржуйки»,  в которую сколько дров не подкладывай, тепла  не получишь.

С высокой температурой, чихая и кашляя  в жарко натопленной комнате, наша печь служила исправно, потянулась ко второй книге.  Автор, некий Ираклий Андроников,*** не был мне известен.  Полистала.  Из книги выпал конверт, а в  нём   деньги: почти половина моей месячной зарплаты. От жара ли или от чего другого, но щёки мои запылали. Я чувствовала неловкость: догадалась бы полистать книгу раньше,  возможно, и отдала бы деньги назад, хотя вряд ли бы  получилось вернуть.

Мама, как и всегда, рассуждала трезво: «это подарок, возвращать неудобно, добавим  и купим тебе, если повезёт отыскать, сапожки».  Как ни странно, но в обувном магазине «Черевычки»  совершенно случайно оказались непроданными полусапожки моего размера, голландские, тёплые. Вероятно, не куплены они были из-за  неопределённого цвета: то ли красного с оттенком коричневого, то ли коричневого, похожего почему-то на красный. Привередничать не перед кем было, и  полусапожки были приняты на «ура!»…

Треволнения по поводу денег улеглись. И я опять взялась за книгу. И потонула в ней.
Куда-то пропали житейские проблемы, далеко в прошлом осталась Аврора Дюпен, госпожа Дюдеван, Жорж Санд. А я вместе с неизвестным, но уже полюбившимся автором,  отыскивала пропавшие рукописи,  разгадывала с ним тайну неведомой Н.Ф.И****, которой юноша Лермонтов  посвятил цикл любовных стихов, с волнением читала о последних часах жизни Александра Сергеевича Пушкина,  участвовала  всей душой в  разнообразных  приключениях  литературоведа,  горевала вместе  с ним при неудачах,  искренне радовалась успехам.

Потом я  ни разу не пропустила его выступлений по радио, телевидению. И  всегда при встрече с этим человеком испытывала восторг и огромное уважение и почитание.

Спустя годы, мне невероятно повезло:  в книжных развалах отыскала ещё одну книгу Ираклия Андроникова, изданную в 1975году. Называлась она:«К музыке».

Эти две  книги любимого автора и сами стали путешественниками, оказавшись вместе со мной на Святой Земле.

Написав о своей встрече с  замечательным литератором,  мне  захотелось  закончить это маленькое простенькое своё сочинение словами Корнея Чуковского:

«Все ушедшие от нас, незабвенные, навеки  умолкнувшие поэты, музыканты, актёры, учёные…   -  все они магией творчества вновь встают из могил и дышат и беседуют снами, живые,  обоятельно  милые, во всём своеобразии мельчайших духовных примет, и я, знавший их, могу засвидетельствовать перед нашим потомством, не испытавшим моего великого счастья, что  воскрешённые Ираклием Андрониковым – в точности такие, какими они были в жизни.»

Вот так через новое место работы — холодный  склад, через  своего начальника Александра Дмитриевича  я  «пришла» к замечательному  автору, талантливому Ираклию Андроникову, возможно, для того, чтобы узнать новое, понять и переосмыслить старое… 

————————————————————————————-
* О том, что перевод этой книги  сделан  женой Михаила Булгакова,  узнала спустя много лет. Помимо работы с творческим наследием Булгакова, Елена Сергеевна  Булгакова занималась и переводами:главным образом, конечно, для того, чтобы хоть как-то заработать себе на жизнь. Ей принадлежат переводы с французского романов Густава Эмара, Жюля Верна и книги Андре Моруа «Лелия, или Жизнь Жорж Санд».

** К великому моему горю, Ирочка не дожила до своего  восемнадцатилетия.  Острая форма лейкемии  оборвала жизнь прекрасного человека.   

***Ираклий Луарсабович Андроников(1908—1990) — советский писатель, литературовед, мастер художественного рассказа, телеведущий. Народный артист СССР. Лауреат Ленинской (1976) и Государственной премии СССР (1967).

****Наталья Фёдоровна Иванова(в замужестве Обрескова) (1813—75), знакомая Лермонтова, предмет его юношеского увлечения; к ней относится большой цикл стихов 1830—32, т.н. ивановский цикл («Н. Ф. И.», «Н. Ф. И….вой», «Романс к И…», «К Н. И.» и др.). Дочь драматурга Ф.Ф. Иванова (1777-1816).

(Предвосхищая вопросы: непосредственного отношения к Ташкенту рассказ не имеет, но к ташкентцам, кажется, довольно сильное ЕС)

Я только что зарезал свою сестру.

Выбросил нож. Пошел прочь. Было душно. Май был в разгаре. На ходу я стягивал с себя взмокший халат, рубаху. Я бы и сапоги с себя стащил на ходу, но уж больно пыльно было вокруг. 

          Наконец я распахнул дверь своей маленькой комнаты. Переоделся. Вышел во двор. Приторно пахло розами.

Охранник андижанского театра драмы, мой сверстник лет тридцати, сидел у распахнутых ворот на скамейке. Я присел рядом. Закурил. У меня вошло в привычку после вечернего спектакля посидеть, покурить вот так, у ворот театра, рядом с этим человеком. Его звали Ахмад. Чем-то он располагал к себе.

          Диктор из транзисторного приемника заверил нас, что к открытию московской олимпиады все готово. 

Ахмад убавил звук. Поинтересовался из вежливости: как прошел спектакль. Я ответил: нормально. Помолчали. И я спросил у него:

          — Ахмад, ты бы мог зарезать свою сестру?    

          Он повернул ко мне голову. Тогда я сказал:

          — Ну, если бы тебе отец приказал, мулла велел. Мог бы?

          — Ты о чем? Не пойму…

          — Ну, представь… Ты живешь не сейчас, а раньше, еще до войны. Твоя сестра нарушила закон шариата. Сняла паранджу. Открыла лицо перед чужими мужчинами. Стала актрисой. Все проклинают ее. Говорят: одумайся, Нурхон, покайся, вернись к прежней жизни!.. А она не хочет никого слушать. И тогда тебе, ее брату, Мамату, велят убить твою сестру. Ты идешь к ней. Умоляешь: «Нурхон, оставь все это, послушайся отца!..» Бесполезно… И ты убиваешь её.

          Ахмад, напряженно слушавший меня, расслабился.

          — А-а… Ты про эту… про артистку. – Он пожал плечами. – Не знаю. Да может, все это выдумка…

          Я перебил его.

          — Нет, почему? Не выдумка. В Маргилане памятник ей стоит. Камиль Яшен, писатель, встречался с нами, когда мы его пьесу репетировали. Говорил, что в этой истории все так и было. Мамат убил сестру. Его судили. Он отсидел срок. Когда вышел на свободу, его позвали на премьеру спектакля «Нурхон». Он сидел в зале. Ему еще раз показали его жизнь. Смерть сестры. Он смотрел. Плакал. Не понимаю только, зачем его позвали…

- Ай… Тогда было другое время, – сказал Ахмад, — законы другие. Все могло быть. 

- Слушай! Но он же любил свою сестру!..

И я стал раскладывать перед Ахмадом пасьянс своих сомнений, который никак не хотел у меня сходиться.

- Вот я актер… Я должен понимать, почему человек, которого я играю, поступает так или иначе. А я не могу понять: как можно убить сестру, которую любишь?!. Вот ты понимаешь? У тебя есть сестра?

- Нет. У меня два брата.

- Ну хорошо… Когда ты женился, ты ведь любил свою невесту?

- Нет. Не любил.

- Как?..- Ответ Ахмада застал меня врасплох.

- Да очень просто. Отец сказал: возьмешь в жены вот ее. И я взял. Какая любовь?! Откуда…

Теперь он достал сигарету. Я дал ему прикурить. Он почему-то улыбался. Я спросил его:

- Вы и сейчас живете вместе?

- Живем.

- Хорошо живете?

- Хорошо.

- И дети есть?

- Есть. Двое.

Мы помолчали. Потом я сказал:

- Да… Чего только ни бывает… Жаль, конечно, что ты не узнал, что такое любовь.

Он заулыбался еще шире.

- Почему не узнал? Узнал.

Теперь уже я смотрел на него с удивлением и интересом.

- Мог бы и не узнать, конечно. – Ахмад продолжал улыбаться чему-то. – Жил бы, жил… И не знал. Я когда влюбился, сразу… так удивился… всему… Я иногда думаю: почему мне Аллах так поздно все это дал? И еще думаю: вот бы обидно было, если бы я так и продолжал жить, и не узнал бы про это… Считай, всю жизнь бы прожил зря, а? Ну да…

Он говорил это убежденно, спокойно, почти весело. Я с удовольствием слушал его. Только не совсем понимал, чего он так веселится.

- Послушай, — сказал я, — а как же…

Ахмад сразу понял, о чем я его хочу спросить.  

- У меня теперь две семьи. Два дома. И детей у меня теперь в два раза больше.

- Хм… Надо же… А у вас тут как с этим, строго? Власти, закон, не давят, не преследуют за это?    

Ай!.. – Ахмад, как от мух, отмахнулся рукой и от властей, и от закона. – Я что, один так живу?

- Да? Ну хорошо… А друзья, родные как на это смотрят?

- Нормально смотрят. У нас считают, если человек может построить два дома, прокормить две семьи, то все в порядке. – Он засмеялся. – Да хоть три! Но мне лично — три не надо. Мне и так хорошо…

  Я смотрел на него. Я верил, что ему действительно хорошо. Ему, наверное, давно хотелось выговориться. Объяснить, рассказать кому-нибудь, как сначала он просто жил и как потом ему вдруг повезло.

Интересно, почему о серьезных вещах с чужим человеком проще  разговаривать?