Глава из книги «АНТРЕ. История одной коллекции».

У Кеки были фантастические уши. Огромные, отдельно произрастающие с затылка, всегда красные, как вареники с вишнями, такие, словно его каждый день поздравляли с днем рождения. Когда-то виновника торжества дергали за уши ровно столько раз, сколько лет ему исполнялось. Уши потом горели несколько дней.

Кека в кепке — это анекдот, который пересказывать хотелось каждому встречному, прибавляя каждый раз что-то необыкновенное. Как светились уши на солнце, как плакали маленькие дети, увидев дядю с будто приклеенными огромными ушами, из которых росли пучки жестких волос.

Клоун из кошмаров.

Кека свое несовершенство чувствовал очень остро. И всегда и во всем хотел победы. Он выигрывал в ошички*, нарды, стоклеточные шашки и «очко». Он быстрее всех собирал вишню, делал отличную наливку, лучше всех чинил керосинки и керогазы. На этом таланты Кеки не заканчивались, еще он умел свистеть, и у него были лучшие голуби в округе. Взрослые, которых он зазывал на поле сражения, каждый вечер, шли, как на заклание, предчувствуя проигрыш. А играл он, между прочим, всегда на деньги.

Выходил на тропу победы во всеоружии (так и хочется написать — с томагавком), в пижаме (мода была такая) и в галошах на босу ногу. В карманах куртки имелся кисет с табаком, коробка спичек, бумажник и простой карандаш.

Он был человеком очень обстоятельным, долги записывал.

И никогда их не прощал.

Наш двор населяли разные народы — русские, украинцы, узбеки, евреи, крымские татары, поволжские немцы и один поляк, пан Милашевский. Он был из Армии генерала Владислава Андерса, командующего польской армией, которая формировалась на территории Средней Азии, и должен был воевать вместе с советскими частями на Восточном фронте, но Андерс настоял на выводе польской армии в Иран.

Пан Милашевский, случайно оказавшийся в водовороте событий и нелепых зигзагов судьбы, навсегда застрял в Ташкенте, хотя домой собирался до последнего дня своей жизни. И выпив, читал по себе поминальную молитву: «Марек был образцом терпения и искренней веры в промысел Божий».

Жили мы дружно, хотя взрослые очень много ругались, — громкими, визгливыми и противными голосами. Ссоры вспыхивали просто так, ни с того ни с сего, из-за мангалки, помойки, фининспектора, который точно знал, что в нашем дворе тайно шьются брюки из коломянки. И, конечно, из-за музыканта Алика Войциховского, который играл на трубе в цирке. Когда он напивался, а напивался он часто, теща тетя Лиза в дом его не пускала. Она выкидывала в палисадник старую раскладушку, на которой он и спал, свернувшись клубочком. Под утро обычно холодало. Одеяла она не давала ему принципиально. А он, проснувшись, тоже принципиально, начинал играть на трубе. Все буквально сходили с ума, когда часов в семь утра, а то и раньше, двор оглашался плюющимися звуками «Выходного марша» из фильма «Цирк».

 Дуть, видимо, ему было тяжело, дыхалки не хватало после принятого накануне. И тогда он переходил на вокал: «Да, я шут, я циркач, так что же? — орал он. — Пусть меня так зовут вельможи, как они от меня далеки-далеки, никогда не подам им руки», — показывал тете Лизе фигу и хохотал, как Мефистофель.

— Когда это кончится, Лиза! — не выдерживал кто-нибудь, стоя в очереди в дощатую уборную, которую называли «кабинетом задумчивости». Одну, между прочим, на тридцать человек.

— С моей смертью, не раньше! — кричала она с веранды.

— Этот же не умрет никогда!

— А вы что, мадам, не любите музыку? — пытаясь прокашляться, иронично кричал Алик. — Позовите Аню, Аню позовите! Мою жену!

— Твоя жена, между прочим, моя дочь, — ядовито парировала тетя Лиза. Она знала толк в скандале. Это был ее любимый жанр, освоенный виртуозно, ее личное Бородино!

— Нет! Она не ваша дочь, она хороший человек!

— Люди добрые, вы послушайте, моя дочь уже не моя!

Так пропить мозг!

Но это все была ерунда, так, разминка, физзарядка перед долгим днем, как говорится, упражнения для тонуса жизни. Потом Алик шел завтракать в семью, а днем тетя Лиза рассказывала, сколько получает ее зять, он все-таки закончил консерваторию, и не у кого-нибудь, а у самого Тимофея (она говорила Тимофэй) Докшицера в Москве, имел две работы и знал классический репертуар. Цирковой оркестр тетя Лиза презирала, что с него возьмешь, контрамарки, да кому они нужны, эти бумажки. Нам были нужны эти цветные бумажки, но детей ведь за людей не считают до поры до времени. Приличные люди в филармонию ходят Ойстраха слушать, а не в цирк, где один разврат, актерки — ни кожи, ни рожи, одни жилы, искусство называется — голую задницу всем показывать и с семейными музыкантами романы крутить с хитрыми намерениями.

А вот похоронным оркестром гордилась. Похороны, говорила она, это хороший кусок хлеба с маслом. Плохих людей без музыки провожают, а хороших — с почтением. И, действительно, только заслышав звуки похоронного оркестра, мы с дикими криками: «Хоронят!» выбегали на улицу и бежали за музыкантами чуть ли не до кладбища. Все пространство от неба до земли заполнялось звуками красоты и печали. Даже трудно было дышать. Кроме траурного марша Шопена, крошечного фрагмента из «Реквиема» Моцарта, еще играли и «Адажио» Альбинони. Покойник нас не интересовал вообще — ни сострадания, ни слезинки. Одно удовольствие, как в цирке.

Мы все тогда мечтали умереть с музыкой.

Однажды, уже потом, через целую жизнь, приехав в родной город, я пошла на кладбище навестить папу и маму.

На абсолютно пустой аллее старый человек играл на трубе.

— «Адажио» Альбинони, мадам? — спросил он вежливо и тихо. Я мгновенно его узнала.

— Спасибо, нет, — и протянула сто рублей.

Денег Алик не принял.

— Я не нищий, мадам, я музыкант, учился у Докшицера в Москве. Мои все здесь лежат, а я им играю, вот и все. Поиграл бы и вашим родственникам, мне все равно.

А тогда все еще были живы. И Алик приносил из цирка вкусное печенье, и тетя Лиза угощала нас, каждому по одному строго в руки. «Безе» было воздушным и очень маленьким.

Время было такое, есть хотелось все время. Иногда от Начальника выносили целое блюдо недоеденного плова и лепешки. Мы, конечно, налетали, как галки, но это почему-то считалось стыдным. Начальник ведал вопросами религии.

Иногда в наш двор проникали, будто проходили сквозь стены, черноглазые, смуглые тени в халатах, в зеленых бархатных тюбетейках, обвитые белыми чалмами. В руках у них обычно бывали какие-то свертки, узлы. И стоя перед закрытыми дверями на почтительном расстоянии, перед ступеньками, ведущими к заветной цели, они что-то просили негромко и протяжно. Дверь открывалась, словно они произносили магическое заклинание. Пришельцы скользили за эту дверь. И снова воцарялась тишина. Так же тихо они уходили, в руках, кроме хрустящих деревянных четок, уже ничего не было.  Никогда.

Двор мужественно нас подкармливал. Иногда на всех детей покупались огненные пирожки из требухи, которые в народе назывались «ухо, горло, нос». «Копыта и хвост» — добавляли мы сами от себя. Приходилось просто подпрыгивать, чтобы удержать горячий пирожок в руках.

С этими пирожками связано еще одно воспоминание, правда, уже школьное. Ломоносов глотает слюнки, глядя на толстую укутанную бабу, которая орет на весь Невский: «Подходи, налетай! Пирожки с луком, перцем, собачьим сердцем».  Мальчик еще не был памятником и примером, он был маленьким и голодным, и мы его тогда очень жалели, как будто он из нашего двора.

Но больше всего мы любили православную Пасху. Весна. Тюльпаны. Верба. Чистые полотенца с вышитыми красными петухами. Куличи. Яйца на блюде вокруг проросшей пшеницы, всегда двенадцать, по числу Апостолов. Вот когда мы наедались до отвала. Наши рахитичные животы раздувались, как арбузы. Марь Васильна, жена Кеки, специально для нас пекла маленькие куличики в банках из-под сгущенного молока. Своих детей у них не было. Куличики стояли у нее на столике в палисаднике, солдаты в белых шапках. А потом можно было самим выбрать  яйца, кому какое нравится. Красные всегда были нарасхват, потом шли зеленые, желтые, в самую последнюю очередь — мраморно-коричневые, которые красили луковой

шелухой.

Странным теперь кажется, что так было — в азиатском городе в маленьком дворике, на улице «Двенадцать тополей» идет битва за красное пасхальное яйцо. Бьются не на жизнь, а на смерть октябрята и пионеры, которые точно знают, что никакого Бога нет и воскреснуть в нашей стране нормальный человек не может. «Христосик» слово ругательное — слабый значит, блаженный. А потом наступал «звездный час» Кеки. Он выходил на арену двора, напевая: «Блеск, шик, иммер элегант»*, пританцовывая и предвкушая. Положив в кепку только одно синее яйцо, высший пилотаж, он предлагал нам сразиться — игра называлась «битки». Принцип такой — два человека берут по яйцу и ударяют ими друг о друга, у кого скорлупа проломится — тот проиграл. Сколько слез было пролито, сколько раз мы давали друг другу страшные клятвы — бежать, как только он появится, но ноги прирастали к земле. Чего мы только ни делали, чтобы обыграть Кеку, на какие шли хитрости, пускались во все тяжкие. И целиком зажимали яйцо в руке, и подставляли тупой конец, казалось, что биться «попкой» надежнее, и поплевывали на руки, и молились даже. Не было нам удачи, мы проигрывали. Кека гордо удалялся с полной кепкой разноцветных, как радуга, яиц.

А Марь Васильна потом страшно ругалась.

— Этот (она никогда не называла его по имени), опять у детей все яйца отнял, — говорила она тете Лизе, — ирод рода человеческого…

— Да, не музыкант! Душа молчит! — сострадала ей от всего своего справедливого сердца тетя Лиза.

— Это все от ушей.

Кека умер буднично — уснул и не проснулся.

Алик организовал своих. Отработав, как родному дяде, оркестр долго поминал и буйствовал во дворе. Соседям, как людям приличным, стол накрыли в доме.

И тут я увидела на комоде синее стеклянное яйцо, выглядевшее, как мертвый камень, гладкое и тяжелое. Кто-то открыл дверь, впуская пыльную струю света, радужные лучи вонзились в синее яйцо, как прожектора. Оно загорелось, хрустально засверкало, стало огромным и неподвижным. А через мгновение на стену прыгнул дрожащий солнечный зайчик, приглашая сыграть в какую-то неведомую мне игру, где правил не будет никогда и нигде. Даже в небесной канцелярии, куда мы так часто обращаемся в бессилье.

Шпрехшталмейстер только объявит, что исполняется смертельный номер. Выжившие будут жить дальше.

 * Ошички — игра бараньими косточками.

*«Шик, блеск, красота». Из «Куплетов цирковых велосипедистов», написанных композитором И. Дунаевским на стихи Лебедева-Кумача для кинофильма «Цирк». Первоисточник — комические куплеты Валентина Петровича Валентинова – автора обозрений, оперетт-мозаик, режиссера и переводчика.

     Любимым  занятием  Мурата-ака,  в  течение  последних  нескольких  месяцев,     было  сидеть   на  травке  или    курпаче,     и  наблюдать  за  жизнью   Кукчи  у  обмелевшей,   но   все  ещё  бегущей  куда  -  то   речушки    вдоль  улицы  Маннона   Уйгура,     через  дворик  уютной  кукчинской    мечети,    мимо   трамвайных   и   автобусных   остановок   «Дарбаза»,  «Аклан»,    «Кукча»,   «Шофоиз»,   «Кукча  -  Актепе»   «Хандамир»,    «Таккачи»     и  т.д.,  не  названия  а   услада   слуха  и  сердца   для   тех,     кто  был  рожден  в  этих   местах,  вырос  в  этих  местах,   учился,   работал   и   женился.      Мурат  — ока  называл  жизнью  все,  что  он  видел  вокруг  себя  за  эти  несколько  часов  проведенных  на   трамвайной  остановке   Кукча,  посидев   немного  на  базарчике,   Мурат — ока  переходил  в  чайхану,  разместившуюся   на  месте  бывшего  летнего  кинотеатра  «Янги  Хаёт»,    там  рядом  с  офисом    махаллинской  комиссии  была  маленькая,  захудалая,  грязненькая   чайхана,   но  Мурата  — ока  это  абсолютно  не  смущало.

    
Он  радовался  каждому  солнечному  дню,    также  как  и  пасмурному,  в  каждой   погоде  он  видел  свои      плюсы.       Ежедневно,     он   приходил  на кукчинский  базар   бахчевых,   который  стихийно  возникал,  каждый   год   ранним   летом,   напротив    сороковой    школы  и   тянулся  вдоль   забора   на   месте  бывшего  зимнего  кинотеатра,  а ныне   территории   расширенного   кукчинского   кладбища,         там  он  садился  на  «курпачишку» (  стёганное  одеяло,   сделанное  под   матрас)  знакомого    продавца  дынь  и  арбузов,      и  наблюдал  за  народом  приходящим  на  базар,  проходящим  мимо,     садившимся  в  трамвай  и  автобусы,    заходящим  в  продуктовый    магазин  за  покупками.   За  несколько   недель   своих  наблюдений   за  жизнью  кукчинцев,    Мурат — ока  мог   безошибочно   определить  сколько  и  чего  купит  сегодня  такая  -  то  женщина ( его соседка),     а  вот  её  муж  сегодня  вечером   после  работы,  наверняка  прикупит  бутылочку   крепенького  и  понесет  его  домой,  на  улице  он  пить  не   будет,  это  не  такой   человек  чтобы  пить  по  углам    или   в  чайхане,    он  просто  сегодня  будет  ждать  гостей,   например,  свояка  с  женой  из  соседней  улицы.

Мурат  — ока,  очень  любил  наблюдать  за  сорванцами   пытающимися  стянуть   дыни  и  арбузы,   он,  вспоминая  своё  далекое  детство,    радовался  их  каждой  удачной  выбранной  дыне  или  арбузу,  но  потом  спохватившись,  он  начинал  укорять  пацанов,   чтобы  они  не  тащили  дыни  без  спроса,  а  лучше  бы   спросили  разрешения  у  продавца.    Но  современные  продавцы были  » теперича,   не  те  то,  что  давеча»,      и  они если  ловили  пацанов  пытавшихся  стащить  дыньку  или  арбуз,  то  норовили  даже  побить  их,      Мурат  — ока  уже  заплатил  несколько  раз  продавцам  бахчевых  за  украденные  пацанами   дыню  или  арбуз,  лишь  бы  те не  гонялись   за  ребятами,    позоря   в  первую  очередь  себя.    Да,  нравы    несколько  изменились.     Но  ничего,  и  это  пройдет.  Если  не  считать  нескольких  мелких  инцидентов   продавцов  бахчевых  с  пацанами,   то  Мурат — ока  был  доволен  тем,   что  он  обозревал  вокруг  себя,    был  доволен    и   своими    беседами    с  кукчинцами,    он  видел  изменения  в  жизни   своих  земляков,    видел  как  изменилась  Кукча,   сколько  новых  и  современных  домов  воздвигли  на  месте  старых  участков   в  махалле,    вот  только  его  сороковая  школа  стояла  без  изменений,  да   ещё   кукчинский  молочный  базар  переехал  на  две  остановки  дальше  по   улице  Маннона  Уйгура,   ближе  к Литературному  институту),    он  даже  иногда  комментировал   продавцу  бахчевых   про   изменения в   архитектуре   Кукчи   и   фасадов   современных   зданий,   сравнивая  их  с   аналогичными  изменениями  в  Питере,    Мурат  объяснял  хозяину  «курпачишки»   то,     что  разница  если  и  есть   в  современных  застройках,  то  небольшая,    просто  в  каждом  регионе   свои  критерии  красоты,  а  вот  соответствуют  ли  они  каким  либо  мировым  стандартам,  то  это  уже    будут   судить   следующие  поколения,      продавец  бахчевых  Эргаш  -ока,   только,    дивился  наблюдательности   Мурата   — ока.

Мурат  — ока  не  делал  секрета  из  своей  наблюдательности,   он   тридцать  пять  лет  отслужил  на  флоте,   начинал  матросом  -  радиометристом,    отслеживая    в  мониторе    действия  иностранных ( читай  американских)    кораблей  и  самолетов,   через  полтора  года  службы  радиометристом,     он  уже  мог  по  расположению    точки  на радаре  определить  что  это  за   корабль,    естественно   его  опыт    базировался  на  глубоком  анализе   ежедневных  данных   и  наблюдений  за  действиями   кораблей  противника,      затем   он  закончил  ВВМУРЭ (  Высшее  Военно  Морское  Училище  Радиоэлектроники  имени  Попова)   в  Ленинграде,   служил   на  эсминцах  и  крейсерах,   дослужился  до  звания  капитана  второго  ранга,  был  начальником  РТС (  Радиотехнической  Службы)  и  старпомом   на  крейсере,  а также  командиром   эскадренного   миноносца (эсминца).    У  Мурата  — ока была  возможность   стать    капитаном  первого  ранга,  ему  предлагали  повышение,   но  для  этого   надо  было  снова   переехать    в   Североморск,  а  его  супруга  Любаша,  никак  не  хотела  уезжать  из  Петергофа   где  они  жили,     в  суровое  Заполярье,   уж  очень  мать  у  Любаши  хворала,  сказывались  блокадные  годы,   да  никого  и  не было   у  неё   кроме  дочери,      тесть     Мурата  -  ока  умер  рано,    всего   через   несколько  лет    после их  с  Любашей  свадьбы,  но    успел   понянчить   внучку,   свою  любимицу   и  красавицу  Луизу.   После  смерти  мужа   у    Зинаиды   Анатольевны,   матери  Любаши   остались,  только,    дочь,    зять     Мурат   и   внучка   Луиза,   сын   у   Любы   с  Муратом     тогда  ещё  не  родился.       Мурат   -  ока,  первый  раз    увидел  свою  Любашу  во  время  увольнения,  это  случилось  в  Кронштадте,    в   Базовом  Матросском  Клубе ( БМК),   тогда  ещё  двадцатилетний    Мурат ,     старшина  второй  статьи   срочной  службы     флагманского    крейсера    Северного  Флота    «Мурманск».

 
Корабль ,  на  котором  служил  Мурат    пришёл       из  Североморска   на  Балтику     в  кронштадтский   судоремонтный  завод,    для    проведения  планового  ремонта,  начиная  с  очистки  днища  корабля   в  сухом  доке,  и  замены  многих  видов  оборудования,   так   как    по  плану  Министерства  Обороны  и   Генштаба  ВМФ  СССР,  этот  флагманский   крейсер   готовили  для  дальних  походов    в  составе  эскадры  военных  кораблей,  и  общим    выходом  эскадры    в  дальний  поход   из  Североморска  в  январе  следующего  года,  и  эскадре  следовало    выходя  из  Кольского  Залива   идти   мимо  острова  Кильдин,   потом   вокруг  Скандинавского  полуострова,   потом  по  Атлантическому   океану  через  Бермудский  треугольник ,  и  вдоль  Африки    до   Экватора,   а  затем   совершив маневр  под  названием  » Поворот  всем  вдруг»,    надо  было   развернуться  и  пойти  в  Средиземное  море    через  Гибралтар,    мимо  Геркулесовых  Столбов    с  заходом   иностранные  порты (  Алжир  и Египет)    для  проведения   нескольких   морских   учений  в  Средиземном  море,   при  содействии  атомных  подводных  лодок,   и   проводить  эти    учения,  надо  было  специально,  на  виду  у  Шестого  Флота  США (Знай  наших).      Корабли  Шестого  Флота  США  постоянно  сопровождали  советские  военные  корабли    не  только  в  Атлантике  и  Средиземном  море,  но  и  во  всех  других   океанах  и  морях  нашей   планеты.

   
Во  время  увольнения  Мурата,  студентка    пединститута  Люба  Медведева ,  проходящая  практику  в  одной  из библиотек   Кронштадта,  также       пришла    на  танцы  в  БМК  со  своей    родственницей  Настей,  и  когда   её  пригласил   на  танец  какой -  то     матросик,  то  она  обратила  внимание  на  его  длинные  и   темные  от  природы  ресницы,    потом  она  танцевала  с  другими  моряками,  а  когда  после  танцев   Мурат  попросил  разрешения  проводить  её,  то  она не  сразу  согласилась,   так  как  до  этого    у   Любы  попросил   разрешения       проводить   её,    курсант   военно — морского  училища.  Но  курсант,   где -  то  задерживался,   вернее  его  специально  задержали  друзья  Мурата  с  крейсера,   они    стали  расспрашивать  курсанта  о  житье  -  бытье  в  училище,  мол,  стоит  ли  им  тоже  поступать  в  это  училище,    как,   мол,  там  с  увольнениями,  а  самое  главное,  они  подробно  спрашивали  про      распределение   после  окончания   учёбы,  и  т.д..    Пока  курсант  отвечал  на  вопросы,  Мурат  увел  Любу  из  радиуса   видимости    БМК.    До  конца  увольнения  оставалось  ещё  полтора  часа,  а   до  судоремонтного  завода    где  стоял  корабль,  было  пятнадцать  минут  ходу,  Мурат  шёл  и  молчал,  он  никак  не  мог  найти  подходящую  тему  для  разговора  с  девушкой,  а   она  ему  очень  понравилась,   неожиданно  он  брякнул  ей,  что  она  похожа  на  Василису  Прекрасную из   фильма,   что  у  неё  такие  же  длинные  и  русые  косы.    Люба  смутилась,  она  не  привыкла  к  комплиментам,    и  чтобы  преодолеть   смущенность,    Люба  сама  начала  задавать  Мурату  вопросы,   она  спросила  его  откуда  он родом,   кем  он  служит,   нравится  ли  ему  морская  служба,  да  и   само  море,   Мурат  с  радостью  начал  рассказывать  о  Ташкенте,   но  в  этот  момент   они  уже  подошли  к  дому  родственницы  Любы,  где  она  жила  во  время  прохождения  студенческой  практики.

Мурат  набравшись  смелости  спросил  у  Любы   её   почтовый     адрес,  чтобы  иногда  писать  ей  письма,  так  как  в  увольнение  его  могут  и  не  отпустить  в  следующую   субботу   или  воскресенье,    а  если   ему,  все  таки   дадут  увольнительную,  то  он  хочет    пригласить   её  в  кафе  -  мороженое,  Люба  неожиданно  для  себя,    дала  ему  свой   Петергофский  адрес   и  телефон  своей   кронштадтской родственницы.    Мурат  окрыленный    радостью  от  предстоящих  встреч,  добежал  до  корабля  за    сорок  пять  минут  до  окончания  увольнения,   он  мог  бы  ещё,  не  торопясь,  спокойно,    полчаса    погулять  с  Любой  или  постоять  у  её  калитки.   Но  эта  мысль  пришла  ему  в  голову,  когда  он   уже  доложил  вахтенному  офицеру   корабля,    о  своем  прибытии  на  корабль.   Через  неделю,  в  следующую  субботу,  сразу  после  окончания   большой  приборки  на  корабле  и  флотского   обеда  с   компотом,    ему  дали  увольнительную,  и   Мурат ,    сойдя  с  палубы  крейсера    на  берег,  тотчас  бросился  бежать  к  дому  где  жила  Люба.     По  дороге  он  обогнал  какую — то  девушку  с  русой   косой,    но  пробежав  метров  двадцать  его  вдруг  осенило,  и  он  оглянувшись  увидел  Любу  возвращающуюся  домой  после  практики.    Мурат  покраснев  как  мальчишка  подошёл   к  Любе  и  сказал,  что  бежал  к  ней,  и  так  спешил,  что   увлекшись   не  узнал  её  и   пробежал  мимо.      Любе  понравилось,    что  этот   моряк  с  длинными  ресницами   так  торопился  к  ней.    Люба  сказала,  что  она  переоденется  и  через  полчаса  выйдет  к  нему.    Мурат  оставшись  у  калитки  закурил,   и  в  этот  момент   из  дома   вышли  родственницы   Любы,   её  двоюродная  тетя  Вера  с  дочкой  Настей  и   пригласили  Мурата  в  дом,   и  пока  Люба  собиралась,   тетя  Вера  расспрашивала  Мурата  о  службе,  Мурат  сообщил  тете  Вере,  что  он  собирается  поступать  в  военно  морское  училище   и  связать  свою  жизнь  с  флотом.    Тетя  Вера  одобрила  его  выбор,  сказав, что  моряки  никогда  не  голодали  и  не  будут  голодать,  у  блокадницы  тети  Веры  были свои  представления  о  хорошей  жизни.  Напоив   Мурата   чаем ,  угостив    печеньями   и   конфетами,     пока  Люба  собиралась  в   другой  комнате,      тетя  Вера   попросила  Мурата  не  обижать  её  племянницу,   сообщив,  что  Люба  скромная  и  порядочная  девушка,   а  уж  кто  женится  на  ней,  тот  будет   всегда  доволен  такой  женой.

В  этот    июньский   вечер   в  Кронштадте,  на  берегу  Балтийского  моря  Мурат  и  Люба  гуляли  до  самой  ночи,  которая  никак  не  спешила  прийти,  чтобы  дать  городу   свои  полчаса.    Мурат  рассказывал    Любе  о  своих  планах  на  учебу,   о  своем   флагманском  крейсере  Северного  Флота,  о  том  как  они  ходили  на    остров  Диксон,  о  походах  и  учениях  в   море  Лаптевых,  о  проливе  Вилькицкого,  о  ледовых  торосах  в  Карском  море,   о  Новой  Земле   и,  естественно,    о  Ташкенте,   о  родной  махалле  Кукча,  где  каждый  второй,  как  минимум,      комментатор  по  международным   вопросам,   а  каждый  первый,    претендент   на  пост  министра  иностранных  дел,     о  своих  родителях,  об  отце  фронтовике,  ныне  работающим      экономистом  на    «Лампочке»  ( Ламповом заводе),  о  матери,  преподавательнице  в  институте,  о дяде,  который  заставил  его  закончить  школу,  так   как   Мурат  не  хотел  учиться,  а  пойти  работать  на  завод.     Мурат  рассказывал  о  своих  друзьях  поступивших  в  институты,   а  он   сам,     отнесясь  к  этому  вопросу  несерьезно,  провалил   экзамены   в  ташкентский   институт связи,  и  поэтому    был  призван  на  службу  в  ВМФ.    Люба  больше  молчала,  она  не  хотела  рассказывать  о  своей  маме  и  тете  Вере  перенесших  блокаду,    и  спасшимся ,  только,   благодаря    военному  врачу,    будущему  мужу  тети  Веры  и  отцу  Насти,     посадившему  девушек   на  самолет  с  раненными  и    отправив   их     в   Оренбургский  военный  госпиталь,     из   окруженного  немцами   Ленинграда,   холодной  зимой  1943  года.  Потом  военврач   Константин  Иванович   Обухов  сам  прилетел  в  Оренбург  и  там  же,  через  полгода     женился  на  Верочке,    неожиданно  расцветшей   в  Оренбургских   степях  и    на   татарских  беляшах   Хадичи  -  опы,    хозяйки  дома   где  они  квартировали.
Обо  всем  этом  Мурат  узнает  позже,  став    курсантом  ВВМУРЭ  имени  Попова,  и  мужем  Любаши.

Тесть  Мурата,   руководитель  проектной  группы   ленинградского  «Метростроя»    Василий  Матвеевич    своего  зятя,      иногда,  будучи  в  хорошем  настроении,   называл     Вано  Мурадели,  в   честь  одноименного  композитора.
После  первого  настоящего  свидания  с  Любашей,  старшина  второй  статьи  Мурат  Ходжаев  не  был  в  увольнении   две  недели,     на  корабле  был  аврал,  эти  две  недели  показались  Мурату  вечностью,  но  тем  радостнее  была   следующая  встреча  с  Любой,      они  гуляли  по  городу,  по  берегу  Балтийского  моря,    даже  искупались  в  теплой   морской   воде,  потом  ели  мороженое,  потом   они  успели  попить  чай  у  тети  Веры,  а  потом  были  ещё  мучительные  две  недели  до  следующего  увольнения,   после  которого   Мурат      поехал   сдавать  экзамены  в  училище,  а  Люба  домой  в  Петергоф.
Из    семи  моряков    флагманского  крейсера   сдававших  вступительные  экзамены    в  училище,   поступили   четверо,   уровень  подготовки   специалистов        моряков  в  Радиотехнической  Службе    флагманского   крейсера   Северного  Флота,    под  руководством  капитана  третьего  ранга  Криницкого  был  на  высоте,  и  естественно,  что  были  особые   льготы  для  моряков  срочной   службы   при  поступлении  в  военные  училища,  чем  ребята  и  воспользовались.
    

А  ещё   двое  ребят   из  троих  не  сдавших  экзамены,     пересдали   их  на  следующий  год  и  таким  образом  тоже  стали  курсантами.    Учеба  давалась  Мурату  легко    кроме   физики,     сказывалась   слабая   школьная  база  по
   физике (кукчинские  пропуски  уроков, а  это  значит,  -   игры  в  лянгу и  футбол,  бесплатные  дыни  и  арбузы  с  кукчинского  базара,  курение  за  углом  школы  и   ещё   много  -  много   других  приятных  дел,    которым,   однако,      всё  время  мешали  эти  дурацкие   уроки ),   но  Мурат  просидев  почти весь  первый  курс  в  библиотеке   училища,  нагнал   однокурсников.     На  втором  курсе  Мурат  написал  родителям  о  своем  намерении  жениться  на  Любаше.            На  его   с   Любашей   свадьбу,   приехали  родители,  сестры  и  братья,  а  также  дядя  с женой.  Свадьбу  провели   в доме   Любаши  под  крики  «горько»,  с  водкой,  коньяком,  разными  марками   вин   и  шампанским.  Мама  Мурата  Мунновар  — опа  и  отец  Акбарходжа   — ока    высказали  свою  любовь   и     поддержку  молодым,  а  куда  им   было  деваться,   их   сын    стал  самостоятельным,    скоро  будет   морским  офицером,   а  невестка  Люба  произвела  на  них    хорошее  впечатление,  также,    как  и    её   интеллигентные   родители,  ставшими  сватами.    Родители  Любы,    Василий  Матвеевич   и  Зинаида  Анатольевна,    сразу  предупредили  молодых   и  сватов  о  том,  что   Мурат  и  Люба    будут  жить  с  ними,     так   как  Люба  у  них  единственная  дочь,   и  они  не  хотят  её  никуда  отпускать.  На  третьем курсе,    командир  училища    разрешил  Мурату   ночевать  дома    три  раза  в  неделю.     А  на  четвертом  и  пятом  курсах  учебы  в  училище,    Мурат   ночевал  дома  до  пяти  дней  в  неделю.   После окончания  училища,   Мурата  распределили  служить  на  эсминец  базирующийся  в  Таллине,   где  они  с  Любой  прожили   семь  лет,  потом  его  перевели    служить  на  Север,  а  Люба  с  дочкой  и  сыном,  рожденным  в  Таллине,    остались  дома  в  Петергофе.      Прослужив  в  Североморске  пять  лет,  Мурат  написал  рапорт  о  переводе  на  Балтийский  Флот,    так  как  хотел  быть  ближе  к  семье.  Но  оказалось,  что   в  Ленинградском   штабе  ВМФ   все  должности  были   уже   заняты (хотя  Мурату  и  обещали  найти  место  в  Штабе),   и  поэтому    Мурату  снова  пришлось  служить  на  корабле,      он  уже   был  капитаном  третьего  ранга,  и   вместо   начальника  Радиотехнической  Службы,  его  назначили  старшим  помощником  командира   крейсера,  выражаясь  по  флотски,  старпомом.    Прослужив  год   на  крейсере,    Мурат    получил  звание   «капдва»,  то  есть   капитана  второго  ранга,  и  его  перевели  командиром   корабля  на  эсминец.       Люба  работала  учительницей   в  школе,   и      освободившись   в  районе  трех   часов  дня,   занималась  домом  и  ждала  Мурата  со  службы,     а     Мурат,    если  не  видел  свою  Любашу   несколько  дней
    из — за  учений  или   несения  вахты    на  корабле,  то  начинал  безумно  скучать  по  ней  и  детям.
Они  несколько  раз  съездили  в  Ташкент ,  сперва   проведать  родителей  Мурата  и  родственников,  а  затем  на  поминки  отца ,  а  потом  и  на  поминки  матери  Мурата.

Служба   у  Мурата   протекала   разнообразно,   были    частые   учения   в самых  разных  точках    морей    и  океанов,    отрабатывали  стрельбы  из  главного  калибра,  из  зениток,    помогали  подлодкам   координировать  цель,  для  последующего  его поражения      ракетами  из  подводного  положения,    были  учения  по   химической   тревоге  на  выживаемость  в    штормовых  условиях,   и  много  -   много   других  учений   и  боевых  тревог,    были  частые     походы  в  Средиземное  море  и  Атлантику,      заходили  в  порты  Норвегии,   Алжира,    Египта,  Сирии,     Мальты  и  Гвинеи.  Очень  часто  отрабатывали   боевые  и    химические   тревоги   отрабатывали   даже   когда  корабль  стоял  у  пирса,        кстати,       начальник  химической  службы    флагманского  корабля,   знаменитый   на  всю  Балтику   капитан  третьего  ранга   Гоги  Тенгизович   Талаквадзе,     был    большим   любителем   застолья,    юморист  и  оригинал,  он     со  своим  обаятельным  грузинским   акцентом    рассказывал    сотни  историй   и    анекдотов  из  жизни  грузинского  народа,    и    как — то  раз,     капитан  третьего  ранга   Талаквадзе   с  глубокого  похмелья,   не  протрезвев   как  следует,  да  к  тому  же,  на  свое  несчастье,   был  вахтенным    офицером  корабля,   и    во  время    утреннего   построения  всего  личного  состава   на  верхней  палубе,  в  момент   праздничного    подъёма  флага,      в   честь       Праздника  Великой   Октябрьской   Социалистической  Революции -  7   Ноября,     в  присутствии   самого   главкома   Военно   Морского  Флота  адмирала   флота   Горшкова,    начальника  Штаба  ВМФ,    партийных  чиновников,     и  многих  -  многих   других  адмиралов,  а  также  корреспондентов   телевидения,  газет  и  журналов,      вместо  команды,   -  » На  флаг,  гюйс,   стеньговые  флаги  и  флаги  расцвечивания,  смирнооооо»!,   (  все   эти  флаги  и  гюйс  поднимаются  на  мачтах  кораблей,     только,    в  дни   больших   праздников) ,   капитан  третьего   ранга   Гоги  Тенгизович   Талаквадзе    подал   в  микрофон  команду,   «  На  флаг,  гюйс  и  до  фуя  маленьких  флажков,  смирнооооооо»!
Свой  поступок   Талаквадзе  мотивировал  тем,  что  забыл  все  слова  из  — за    чрезмерного   принятия    спиртного  на  грудь   накануне  праздника.

Бедного  Талаквадзе  разжаловали  до    капитана  -  лейтенанта,  и  влепили  месяц   офицерской  гаупвахты,  а  после  гаупвахты  Талаквадзе  отправили  служить  на  Северный  Флот,  где  он  и  служил   на  точно  таком  же   крейсере    до  самой  пенсии,    а  потом  уехал  к  себе  в  Зугдиди.     Все  моряки    Балтийского    Флота ,  а  затем  и  Северного,      любили  Гоги  Тенгизовича   Талаквадзе  за  его  юмор,   грузинское  гостеприимство   и    доброту  характера,     а  после  этой  его  выходки  он  стал  знаменитым  на  всех  флотах  СССР.
 

Командующий   ВМФ  СССР   адмирал  флота   Горшков,    уже  потом,  сам,    не  раз     смеялся  над  этой   и  другими   высказываниями    Талаквадзе.    Звание  капитана  третьего  ранга  Талаквадзе  восстановили  через  два  года.  На  пенсию  он  ушёл  капитаном  второго  ранга.

Мурат  и Люба  были    необыкновенно      красивой  парой,     Любаша  выросшая  на  примере  скромного   житья  своих  интеллигентных   родителей,    никогда  не  претендовала  на  всякие  дорогие  излишества,    она  была  счастлива  тем,  что  у  неё  есть    любимый  муж  и  двое  детей,   что  их  семья  ни  в  чем  не  нуждается,  и  что  её  муж  всегда   заботится  о  них.  Когда  Мурат  на  сэкономленные  суточные  (что  -  то  около  двенадцати  долларов  в  день)  во  время  заходов   советских   военных   кораблей    с  дружественным  визитом  в  иностранные  порты,  привез  ей   из   Алжира   необыкновенно  красивую золотую   цепочку    и    знак  её  Зодиака   итальянской  работы,   то  Любаша  даже  стеснялась  надевать     цепочку   с  медальоном  на  работу,  ведь  в  школе  где  она  преподавала,     ни  у  кого   из  учителей  не  было  даже  подобия   такой.  Люба    всегда   волновалась     за    Мурата,   особенно   когда       он   уходил   надолго  в    морской   поход,    писала  ему  длинные  -  предлинные  письма (  письма   и  прессу  морякам   подвозила  плавбаза  вместе  с  продуктами,  и   почта  вместе  с  прессой   шла  до  адресатов  месяц,    как  минимум),    считала  дни  до  его  возвращения,   готовила  к  его  возвращению  его  любимые  блюда,   а  в  день  возвращения  мужа,    Любаша   всегда   переправлялась  на  пароме  в  Кронштадт,     и  там  на  причале,  вместе  с  другими  женами   моряков,       встречала    корабль   Мурата   возвращающегося   в  родной  порт   из   дальнего   похода,  она  встречала  Мурата   в  течение  всей  его  службы  на  Балтике,  за  исключением    периода   службы      на  Северном  Флоте.   А  как  она  болела  за  него ,  когда  команда  Мурата  играла  в  футбол  или  волейбол   на  первенство  Балтийского  Флота,    и  вместе  с  мужем  огорчалась  поражениям  его  команды.

       Мурат,    в  отличие  от  восточных  мужей,     никогда  и  никуда  не  ходил  без  Любаши.    У  моряков  было  принято  отмечать  все  события   вместе  с  женами,    ведь  после  многомесячных   дальних  походов,  морякам  не  хотелось  расставаться  со  своими   любимыми   женами   даже  на  одну  минуту.    По  этому  поводу   есть  флотская  поговорка,  -  «Жена  моряка  -   всегда  невеста».      А  боцман     корабля    Северного  Флота,    где  одно  время  служил  Мурат,    бывший  кубанский  казак,    а  ныне   главный   боцман    флагманского  крейсера    мичман    Ермаков,    так   шутил  по  поводу   организации   встречи  женами   моряков    своих  мужей  из  дальних  походов,     -  «Жена  моряка  должна  встречать  мужа  держа  в одной  руке  рюмку  водки,  в  другой  руке  вилку  с  селедкой  и  подол  в  зубах».  Боцман  Ермаков,  своими    шутками  и  прибаутками  прививал   молодым   морякам  любовь  к  флоту,  а  через  флот  и  к  Родине,  боцман,    через  юмористические   поговорки  и    шутки  -  прибаутки,     подчеркивал  превосходство  военных   моряков  перед   сухопутными  войсками (  все  относительно,  каждый  род  войск  имеет  свои  определенные  преимущества  и  поводы  для  гордости),    новичкам  пришедшим  служить  на  корабль,   то  есть  салагам,  Боцман  поправляя  их  выправку  в  строю  шутил,   что  моряк     всегда   должен   быть  опрятен,   подтянут,  и  гладко  выбрит,    так  как  на  моряков   всегда  смотрит  народ,    ведь  старший  матрос  на  флоте,  что  генерал  в  пехоте.  И  когда   юные  салаги  довольно  улыбались,  то  боцман  добавлял,    -  «   А   ФЛОТСКИЙ    КОК,   приравнивается   армейскому   полковнику»,  тогда  салаги  начинали   неудержимо   ржать  над  флотским     юмором  боцмана.

 А  как    хорошо   Любаша   пела    песни,   особенно  ей  удавались   романсы,   а  когда  она  пела   романс  Ахмадуллиной,  -  «  А напоследок  я  скажу»   или  песню  «Ты  поговори  со  мною  мама»,   то
она  исполняла  эти   песни   так  проникновенно,  с  такой   душевной   теплотой,  что   все  слушающие   женщины  начинали  утирать  глаза  платочками,   и даже  некоторые   мужчины   шмыгали   носами  и  отворачиваясь   от  жен,     ненароком   дотрагивались  до   глаз,  а    Мурат  неплохо  пел   песни  Энгельберда  Хампердинка   и  отлично  копировал  Луи  Армстронга.

 Мурат  никогда  не  знал  других  женщин,  он  никогда   не   имел  не  то  что  романов,  а  даже  простых  дружеских  отношений  с  женщинами,   Любаша   и  Мурат  никогда  не  ревновали  друг  друга,  они  были  настолько  уверены  в  друг  друге,  что  им  и  в  голову  не  приходили  подобные  мысли.   Они  были   вместе   уже    больше  тридцати  лет,   а  чувства  у  них  сохранились  такими  же  как  в  первые  годы,   и   даже  бывая  в  гостях,  Мурат  с  Любой  иногда  отлучались  на  балкон  или  лоджию  чтобы   поцеловаться  и  остаться  вдвоем  хотя  бы  на  несколько  минут,  так  сильно  они  тянулись  к  друг другу.     Они  вместе  ездили  в   подмосковные  санатории  по  путевкам  выданным  в  Штабе Флота,  иногда  им  выдавали  путевки  в  Ялту,   иногда  в  Минеральные  Воды  или  Кисловодск,    но   почти  ежегодно  они  старались    вместе  ездить  отдыхать,  хотя  бы,     дней  на  двадцать,  оставив  детей  у  мамы,  а  остальную  часть,     длинного  военно -  морского отпуска,    они  проводили   вместе    с  детьми.  Но  бывало  и  такое,  что  Мурата  отзывали  из  отпуска,  тогда  они  срочно  возвращались  домой,  и  Любаша  готовила  мужа  в  очередной   дальний  поход    или   на  очередные  учения.

Потихонечку   уплывали  годы,    смывая    волосы  с  головы  Мурата,   и  окрашивая     русые   волосы  Любаши,     в  цвета  седого  Балтийского  моря.    Дочка  Мурата  и  Любы   выросла,  закончила  ЛГУ,     вышла  замуж  за   врача  дантиста  из   северного  городка  Стрежевой,   что  в  Томской  области,    и   с  мужем    уехала  туда  жить,   квартира  на  Лиговке  в  Питере,  полученная  Муратом  за  время  службы  на  Флоте,   и  приготовленная  в  наследство  дочери ,  теперь  пустовала,    Любаша  категорически  отказывалась  покидать   родительский  дом  и  переезжать  на  Лиговку,   да  и   сам   Мурат,    настолько    сроднился  с  квартирой  родителей  Любаши,    что   и  ему  не  хотелось  никуда   переезжать,   сын  был  пока  ещё   при  них,  но  как  потом  все  у  него  сложится,  было  ведомо,  только,     Всевышнему.    Своего   внука  Мурат  видел   нечасто,  пару   раз   дочка  привозила   «мелкого»  на  лето,  да  и  они  с  Любашей  и  сыном  разок  съездили  к  ним,    малыш    радовал   Мурата  своим   улыбчивым  взглядом,    и  если  у  него  ломалась   игрушка,  то   малыш  сам старался  его  отремонтировать,  то  есть,   действовал   по  принципу,   если   ломать ,  так  уж   до  конца,      Мурат  шутил,  что     внук  у  него,    мужик  самостоятельный  и    уже   вырабатывается    характер   настоящего   моряка.  Через  несколько  лет    Луиза  родила  и  второго  внука.
Всё  это  вспоминал  Мурат,    сидя   в  чайхане    на  Кукче,  вспоминал  свою  тещу   Зинаиду  Анатольевну,     которая   перед  смертью    благодарила  его  за  его  любовь  к  её  дочери,   Мурат   начал  называть  свою  тещу    мамой  ещё  до  свадьбы,  сразу  же   с  того  дня,  как  он  попросил  руки  Любаши.
Теще  Мурата  очень  нравилось   в  нем    то,  что   когда    Мурат  бывал  дома,  то  сам  ездил  или  ходил  на  рынок,  а  также    в  магазины  за  продуктами,   освобождая  таким  образом  своих  женщин  от  таскания  тяжестей,  а  иногда  и  готовил  им  плов  или   шурпу.    Мурат  очень  любил  свою  тещу  за  её    удивительный  такт   и  самопожертвование  семье,    за  то,  что  он  никогда  не  слышал  от  неё  не  то  что  грубого  слова,  а  даже  намека  на  грубость,     в  семье    родителей  Любаши   всегда  царила  любовь  к  друг  другу,
      все  вопросы  решались   за  столом,  каждый   в  доме  знал  свои  обязанности  и  выполнял  их  безотлагательно,   никому  и  ничего  не  надо  было  напоминать.

 
 Автомобиль   Мурата    месяцами  пылился   в  гараже,    на  ней  он  ездил,  только,  в   отпуске,   откровенно  говоря,    после  морских  дальних   походов,      океанских    штормов  и  качек,     Мурату  хотелось  не  ездить  по  земле,  а   просто  ходить  по  ней,   и  Мурат,  никак  не  мог  насытиться     ходьбой  по  земле,   они   с   Любой   могли  гулять  пешком  часами,  обходя  все    парки    Петергофа    и   улицы  Питера,   потом  зайти  в  первое  попавшееся  кафе  и  сидеть  за  мороженым   глядя  друг  на  друга  и  украдкой  касаясь  рук   под  столом,  совсем  как  в  год   первых    свиданий    курсанта  Мурата  и  студентки  Любы.       Мурат  не  был  великим   рукастым,  но  отремонтировать  утюг,  прибить  гвозди,  поменять  замок  в  дверях,    покрасить  двери  и  окна,     и    приклеить  обои  умел.   Но  все  эти  работы  по  дому  Любаша  выполняла  и   сама,  ведь  Мурата  не  бывало  дома   по  несколько  месяцев.

 Думая   и  вспоминая     свою   Любашу,    Мурат    аж  застонал,  чайханщик  Собир  — ока  подбежал  к  Мурату  и  спросил  все  ли  в  порядке,  Мурат  кивнул,  а  сам  опять  предался  воспоминаниям.          Его  ненаглядная   Любаша,     тяжело  заболела  несколько  лет  тому  назад,  Мурат  уже  был  на  пенсии,    он  делал  все  что  мог,   показывал  Любашу  самым  лучшим  медицинским  светилам  Питера  и  Балтийского  Флота,  но  болезнь  за  три  года   унесла  его  ЛЮБОВЬ.    Мурат  ничего  не  помнил   про   те   последние  дни    Любаши,
   хотя   он  все  время  был  рядом  с ней,  и  по  её    просьбе    читал  ей  вслух  её  любимую   книгу   «Сага  о  Форсайтах»,    за  неделю  до  кончины  Любаши,    из  Стрежевого     приехали  дочь  с  зятем  и  уже  большими  внуками,  и   только    присутствие   детей  и  внуков  помогло    Мурату  справиться  с  собой,  он  не  хотел  жить без своей  Любаши.     После  её  похорон,  он   ночами      стонал  в  подушку.     Дочка  специально  оставляла  ему  на  целый  день  внуков,   чтобы  Мурат  как  — то  забылся  смотря  за  ним,  а      сама  уезжала  на  кладбище  к  матери  и  плакала   там.     Бравый   флотский   офицер,   капитан  второго  ранга,    морской  волчара  Мурат,     за  месяц  после  смерти  супруги  превратился   в  старика  — пенсионера.    Дочка  с  зятем  хотели   забрать  Мурата  в   город    Стрежевой,    чтобы  он  пожил  с  ними.

  Но  Мурат    отказался,    наоборот,  он    сказал  им,  что  старшего  сына  Луизы,  уже  пора  отдавать  учиться  в  нахимовское  училище,  и  поэтому  парня  надо  оставить  у  него,     Луиза  с  мужем  обещали   прислать  парня  следующей  весной.   Мурат,   опустошенный  полностью   от  потери  своей  супруги,    никак  не  мог  привыкнуть  к  жизни  без  Любаши,   единственное  что  он  делал  ежедневно    и  тщательно,   это  ухаживал  за  цветами,  заботливо     выращенными   его  Любашей.   Мурат  и  Любаша   прожили  вместе  около   сорока  лет  в  любви  и  согласии,    никогда  не  ссорились,   и  называли  друг  друга    только   ласковыми  именами,     Любаша  называла   мужа ,  — «Мой  Мурик»,  а  он  её  иначе  чем  Любашей,   Любонькой,     Любимой  и  не  звал,    бывало,    что  он  не  видел  её  по  году,   это   когда  он   служил  на  Севере,   тогда  Мурат     неимоверно  скучал  по  супруге,   звонил  через день,  писал  ей  письма,    в   такой  период  жизни  он    начинал   ненавидеть  море  и  корабли,   ему  хотелось  «повесить на  море  замок»  и  умчаться  к  Любаше,    но  побыв  в  отпуске  пару  месяцев,  он  снова   скучал  по  морю  и   службе.    Мурат  был   настоящим   флотским   офицером,   без  всяких    ложных  деклараций  о  Родине  и  партии,    он  просто  любил  военную  службу  и   верно  служил  Отечеству,     Мурат   с  удовольствием   обучал  молодых  моряков  морскому  делу,   не  забывая  повторять   им  старую  царскую   поговорку,  что  у  России  всего  два  друга,  это   Армия  и  Флот.    Служба  на  флоте  у  моряков   всегда  ассоциировалась  не  СССР,  а  именно  с  Россией,  и   это      происходило  во  все  годы      советской   власти.      Наверняка,     это  случалось  ещё  оттого,  что    у  России  было  очень  много    великих  флотоводцев,     много  славных  побед,      существовало    неимоверное  количество    флотских  легенд  и  историй   сохранившихся  со  времен  Нахимова,  Ушакова,  Макарова     и   других   легендарных      флотоводцев    до  наших  дней.     Была    богатая  история   российского  флота,     были    великие  победы,  заставившие   уважать  русский  флот  и  русских  моряков,  как  друзей,  так  и  противников,  да  были  и  поражения,   но  русский  флот    имел  намного  больше  побед   чем  поражений.     В  Советское   время,  состав   флота  был  интернационален,    на  флоте  были  представлены   призывники  из  всех  республик  СССР,   как  и   все  национальности  проживающие  на  территории  СССР,   и  их  всегда  называли  русскими  моряками,     как  американцы,  так  и   народы   всех  остальных  стран,  и   даже    военные  моряки  из   прибалтийских  республик,    которые  всегда  были  русофобами,     в  дальних   заграничных  походах,     во  время  увольнения  на  берег ( это  было  в  Тронхейме,  Норвегия),  эти  прибалтийские   ребята,       с  гордостью  и  прибалтийским    акцентом    говорили  местным  жителям,  что  они  русские  моряки.

Сын  Мурата   Денис,  увы,  не  пошёл  по  стопам  своего  отца,   Денис  ударился  в бизнес,   имел  несколько  магазинов  и  небольшую  столовую    в  заводском  районе  Питера,    про  службу  на  флоте,  Денис  и  слышать  не  желал,    но  подтрунивать  над   преданностью  и  патриотизмом  своего  отца   он  и  не  думал,  наоборот,  он  считал,  что  таких  как  его  отец  верных    Родине    офицеров,  в  настоящее  время  мало   осталось.    Денис,   как -  то  после  смерти  матери,     заикнулся  о  том,  чтобы  продать  старую  отцовскую  иномарку  «Ауди»,  и  взамен  купить   отцу   новую,    но    Мурат  -  ока   на  предложение  сына  ответил  отказом,  и  побледнев  схватился  за  сердце,    эта  старенькая  «Ауди»   была  подарена  ему  его  Любашей   в  девяностые  годы,  когда  на  флоте  почти  не  платили  зарплату,   многие  офицеры  уволились  со  службы,  а  Мурат  терпел,  и  повторял,  что  все  наладится,  что  страна   обязательно   возьмется  за  восстановление  Флота.
 Любаша  в  это  время  работала  в  частной  гимназии,  имела  хорошую  зарплату,    и   поднакопив,   она  на  пятидесятилетие  Мурата  подарила  ему   «Ауди»,  автомобиль  был  уже  в  возрасте,  но  в  отличном  состоянии,   и   Мурат    смущенный  и  радостный  от       такого    внимания  и  заботы  к  себе,     проявленного  его   женой,     просто   расцвел   и  тут  же  обняв  свою  Любашу,  уткнулся   в  её  волосы,  скрывая  слёзы   радости.

Уже   потом,    Денис,  чтобы  не  обидеть  папу,    купил  рядом  ещё  один  гараж,  а  туда  пригнал   новую  «Ауди»  той  же  модели,  что  и  старая.
Отец,    будучи  в  это  время  в  Ташкенте,  ещё  не  знал  о  подарке  сына.  Денис  и  Луиза  уговорили  отца  съездить    в  Ташкент,  отдохнуть ,  проведать  родственников  и  знакомых,   друзей  у  Мурата  уже  не  осталось,    связь  с  ними  была   давно  утеряна.
 Но  соседи   на  Кукче  узнали  Мурата,   зазывали  в  гости,   и  хотя    Мурат  отвык  от   обычаев  махалли,  но  иногда  отваживался  принять  приглашение  и  потом   радовался  как  ребенок  тому,   что  не  разучился  понимать  родную   узбекскую  речь.
В  доме  на  Кукче  у   брата,  вернее  в  родительском  доме,  где  нынче  жил  его  старший   брат   Равшан  с  семьей,   и    где  остановился  Мурат,  не  все  было  в  порядке,    за  спиной  у  Мурата  происходили  какие  -  то  тайны  Кукчинского    Двора,      жена  брата   скупая   и   ехидная    Дильбар  — опа,   не  скрывала  своего  негативного  отношения  в  Мурату,    это  проявлялось  в  её  колких,    всегда   с  какой  -  то  подоплекой    шутках,  Мурат  не  понимал  в  чем  дело,  а    Равшан  — ока,    его  брат,     как  -  то  неприязненно   молчал.      Когда  Мурат  в  очередной  раз    поехал  к   младшей  сестре   проживающей  с  семьей  на    Актепе,    и     с  мужем  которой  у  него  установились    неплохие  отношения,     их  старшего  сына   Тимура,    Мурат   в  своё   время     определил   на  учебу  в   Нахимовское  училище,     к  данному  моменту    ставшему    курсантом    последнего  курса    военно  -  морского  училища,   за  это  сестра  с  мужем  были  бесконечно  благодарны  Мурату,  он   спросил  у   сестры  о  каком  -  то  недобром  молчании  старшего  брата,   вот   тогда  и  рассказала    сестра   Мурату,  что  жена  старшего  брата   Дильбар  — опа   злится  на  Мурата  за  то,  что  родители   по  завещанию   наследовали  половину  дома  Мурату,   и  теперь  она  всем  родственникам   жалуется,   мол,    если  этот   Урусвой ( обрусевший)  Мурат  -  ока  останется  жить  в  Ташкенте,  то  он  отберет  у  них  половину  дома,  а  у   них  семья  большая,   три  сына  и  три  дочери,    им  самим  места  не  хватает.   Лукавила  Дильбар  — опа,   её  муж  Равшан — ока,  уже    два  года   строил  большой  трехэтажный  дом   в  махалле  «Тутзор»,  что  находится   недалеко  от  улицы      Генерала  Узакова ( продолжение  Софийской).          Мурат  совсем  забыл  об  этом  наследстве,  он   никогда  и  не  думал  претендовать  на  него,   но  ему  пришла  неплохая  идея,   видя,    как   зять  Пулат,        муж  младшей  сестры    «бомбит»  целыми  днями   на  стареньком,  тридцатилетнем   «Жигуленке»,      чтобы   хоть  как  -  нибудь   прокормить  семью,   а  потом  по  несколько  дней  ремонтирует  его,  да  ещё   и   дежурит   по  ночам   в   каком  -  то  учреждении   охраняя  его,   то  Мурат  решил  сообщить   денежному  тузу  Равшану  — ока,  чтобы  тот  купил  новую  машину     Пулату,    а  он   тогда  откажется  от  своих  прав  на  наследство.    С  этого  дня  Мурат  переехал  жить  к  сестре,  и   оттуда,  ежедневно,     пешком  ходил  в  свою  махаллю  на  Кукче.  А   после  обеда   его  оттуда  забирал   Пулат.     Прошло  уже  пять  месяцев   со  дня  приезда  Мурата  в  Ташкент,  многое   изменилось  в  городе  за  время  отсутствия  Мурата  -  ока,   город  похорошел  как  молодая  девица  на  выданье,    Мурат  встречался  со  своими  двумя  флотскими  сослуживцами  по  срочной  службе,    ребята  сразу   узнали  друг  друга,    посидели,  повспоминали,  Мурат  рассказал  им  о  состоянии  дел  на  флоте,    прошло  больше  сорока  лет,  а  у  ребят  из  Ташкента,    до  сих  пор  болит  душа  за  «Флота  Расейские»,  и   они,  до  сих  пор    гордятся  тем,  что  служили  именно  на  флоте,   а  не  носили  сапоги  как  солдаты,  вот  что  значит  флотская   пропаганда  об  особенности  моряков и    флотского    образа  жизни.

Старший  брат  Мурата    Равшан  — ока,    скрепя  сердце   купил  зятю   новенькую   «Нексию»,  и  Мурат  в  тот  же  день  подарил  свою  долю  наследства  Равшану.    Обалдевший   Пулат  в  честь  такого  неожиданного  подарка,     принес  в  жертву  барана   и   организовал  для  родственников  небольшой   сабантуй.    Мурат  — ока  потихонечку  начал  собираться  домой,  в  Ташкенте  он  отошел   немного  после  смерти  своей  Любаши,    общение  с  родственниками,  правда  не  со  всеми,  было  для  него  бальзамом  на  сердце,   он  радовался  ежедневным  разговорам  на  узбекском  языке,  и  хотя  он  уже  подзабыл  родной  язык,  но   многое   вспомнил  и  восстановил  в  памяти,   и  даже  решил  начать  разговаривать  с  сыном  на  узбекском  языке (Благие  намерения).    Мурата  все  сильнее  тянуло  в  Питер,   к морю,    к  кораблям  родного  Балтийского  моря,   но  больше  всего    его  тянуло  в дом  где  он   был   по  настоящему   счастлив  со  своей  супругой,    Мурат   даже  вспомнил  строчки  из стихов   Бродского,    -  «На  Васильевский  остров,  я   вернусь  умирать»,    ему  хотелось  поскорей      начать   ухаживать  за  цветами  Любаши,    посетить  её  могилу   и  рассказать  там  о  своей  поездке  в  Ташкент,    хотелось  увидеть  дочку,  зятя  и   внуков,    и  поскорей  женить  Дениса,  сыну  было  уже  тридцать  лет,  а  он  и  не  думал  жениться,   Мурат   было  приглядел  в  Ташкенте  одну    шуструю  девчушку ,   внучку  соседки,  но  знал,  что  Денис   никогда   не  согласится  жениться  без  любви,   и  вздохнув,     Мурат  решительно  отказался  от   всяких  мыслей  о  сватовстве.    Мурат   сразу  вспомнил  себя,     ведь  он  — то   женился   в  двадцать  один  год,  один  раз   и  на  всю  жизнь,  а  вот  почему  не  женится  Денис   он  не  понимал.        Не  знал  Мурат  -  ока,  что  Денис   уже  встретил  свою  любовь ,  и  что  через  год  его  обрадуют  рождением  внучки,  так  похожей  на  бабушку  Любу.
 Жизнь  продолжается,  Мурату  — оке  надо  нянчить  дочку  сына,   отдать  старшего  внука  учиться  в  нахимовское  училище,   так  что,  ещё    рано    Мурату  — оке  идти  на  Васильевский  остров.

              Кронштадт  -   Кукча   -   Петергоф.

 Хорошо помню раннюю среднеазиатскую осень 1969 года. Очень любимую когда-то поэтом В. Луговским: с «павлиньими ночами», с «еле очутимым листопадом»…

Я недавно вернулся из армии. Устроился на работу в газету ТуркВО «Фрунзевец». Мои стихи и рассказы стали публиковаться в Ташкентских газетах и журналах.

В один из воскресных дней во двор нашего дома на Джар-арыкской улице открывается дверь и появляется молодой человек в полосатой финке и каштанового цвета брюках. В левой руке огромный арбуз. Незнакомец среднего роста, плотный, лицо круглое, загорелое. Над верхней губой аккуратные усики. Тёмные глаза излучают улыбку. Спрашивает легко, непринуждённо, здесь ли живёт такой-то…

—    Это я, — отвечаю, удивлённый необычным визитом незнакомца.

Он аккуратно ставит арбуз на крыльцо и протягивает руку:

—    Билял Мамбетов.

Так я познакомился с крымскотатарским поэтом, подписывавшим свои стихи — Мамбет. Хотя он и был старше меня, у нас оказалось много общего: любовь к голубям, к старым книгам, к путешествиям — в горы, на Сырдарью… И пусть мы писали на разных языках, являлись детьми разных культур, мы понимали друг друга с полуслова. Не зря же когда-то Есенин очень правильно подметил: «… Поэты все единой крови».

С того памятного дня наше короткое знакомство, с прекрасным голодностепским арбузом и маминой домашней вишневой настойкой, переросло в крепкую, надёжную и долгую дружбу.

Я переводил детские и взрослые стихи Биляла Мамбета на руский язык (причём делал это иногда без подстрочника, хорошо владея узбекским, — тюркские языки похожи), а Билял мои — на крымскотатарский.

А потом мы и работать стали в одном республиканском издательстве, только в разных редакциях: он — в крымскотатарской, я — в русской. И жёны наши стали там работать: моя — Таисия в корректорском отделе, а Биляла — Урие Эдемова, прекрасный прозаик, редактировала книги своих соотечественников. Мы часто заглядывали в кабинеты друг к другу, обедали вместе в чайхане Юсуфа-ата, где готовили знаменитый на весь город уйгурский лагман с хрустящими лепёшками прямо из тандыра — глиняной печи. За долгими разговорами, часто перераставшими в спор, высекалась истина, которая, похоже, нас обоих устраивала.

Я хорошо знаю — не понаслышке — от прямых очевидцев о несправедливой депортации во время войны (18 мая 1944 года) крымских татар. Как их насильственно заселяли в непригодные для жизни места, бросовые пустыри, солончаки…

Будучи издревле трудолюбивым народом, они построили со временем на этих землях благоустроенные посёлки, разбили плодоносящие сады, виноградники, провели к ним воду. Обширные поля забелели облаками хлопка, зашумели колосьями пшеницы… Местные прилавки базаров заметно пополнились овощами и фруктами: новыми сортами помидоров и огурцов, баклажанов и болгарского перца. А уж крымская хурма для местного населения вообще тогда явилась диковинной, как банан или кокосовый орех… Не зря же когда-то древние греки-понтийцы называли хурму — диаспирус, пищей богов за необычайно терпко-сладкий вкус и целебные свойства. Да, крымские татары всегда считались непревзойдёнными огородниками и садоводами.

Однако пока создавалась в поте и муках эта, кажущаяся, на первый взгляд обыденной «красота и изобилие», сколько пришлось пережить физических и моральных страданий людям, изгнанным из родных краёв! Адаптироваться  к местному климату, к новому месту, обычаям коренного населения.

В последний момент, спешно покидая дома, они успели прихватить с собой только самое необходимое — баульчик со скромным скарбом. А у некоторых и этого не было… Старики, старухи, матери, дети… Сыновья их воевали, а им приходилось начинать жизнь с нуля, с колышка. По-существу тоже участвовать в войне, только бескровной, но не менее опасной, — за выживание.

А если вспомнить долгий путь до места депортации! Голод, обезвоживание организма, когда поезд плёлся по нескончаемым казахстанским степям. Всюду подстерегающая коварная малярия, тиф. Сколько эти и другие болезни скосили людей в пути! Да, Билял всегда помнил те, будто живые холмики, сооружённые наспех из камней и суглинка вдоль железнодорожного полотна параллельно движущегося «чёрного» эшелона…

По официальной версии Сталин применил такие жёсткие меры к крымским татарам, якобы, за пособничество местного населения фашистским оккупантам.

—    Это так? — спросил я однажды Биляла.

—    Наверно, так, — сказал Мамбет. — Да, находились среди крымцев и предатели, и

полицаи, и просто провокаторы… А что среди русских их не было? Что русские не

 переходили на сторону врага?.. Чего стоит, например, один генерал Власов… Да, разные были люди… И слабые духом, и сильные, как гранит… Взять хотя бы, генерала Карбышева. Человека старой формации. Сначала белый офицер, потом перешедший к красным. Его волю не сломили никакие пытки врага! А герои-краснодонцы?!

Так и у нас были не только предатели, но и герои. Легендарный лётчик, дважды герой Советского Союза Амет-Хан Султан… Ему ещё при жизни поставили памятник в Алупке.

А наша знаменитая разведчица Алиме Абденнанова, награждённая многими медалями и орденами. Она приняла мученическую смерть от рук фашистов, как и Зоя Космодемьянская. Можно привести ещё множество примеров мужества и героизма моего немногочисленного народа. Спрашивается, нужно ли было из-за каких-то подонков лишать целую нацию родины, отнимать дома, нажитое?..

Мне нечего было противопоставить его размышлениям.

Вспомнился и другой случай. Во время обеденного перерыва я сидел в кабинете у Биляла. В комнате было многолюдно, шумно… Журналисты, писатели, художники… Все о чём-то громко и возбуждённо спорили. Вдруг дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился худощавый среднего роста молодой человек. Он робко спросил, как, мол, найти редактора крымскотатарской газеты «Ленин байрагы». Главным редактором этого издания был поэт Риза Фазыл. Человек серьёзный, партийный, но в душе глубокий лирик. Он сидел за соседним столом  и с кем-то сосредоточенно сражался в шахматы. «Это к нему», — показал Билял на Фазыла. Молодой человек  подошёл к главному, представился и сел на свободный стул. И тут я заметил несвойственную для подобной обстановки ситуацию. Люди, которые до этого времени ни на кого не обращали внимания и громко разговаривали, вдруг стали под разными предлогами по одному исчезать из кабинета.

Вскоре в просторной комнате нас осталось уже четверо: Риза с неизвестным посетителем и я с Мамбетом.

О чём говорили Фазыл и молодой человек, я не слышал, а мы с Мамбетом продолжали обсуждать новые переводы, то ли моих, то ли его — стихов. 

Когда незнакомец ушёл от Ризы Фазыла, я поинтересовался у Мамбета:

—    Это был поэт?

—    Нет, — ответил в рифму Билял и шёпотом произнёс: — Мустафа Джемилев.

Правозащитник. Недавно вернулся из очередной отсидки. Борется за возвращение крымских татар на родину.

Тогда мне стало понятно, почему так ретиво покинули кабинет работники пера и кисти. А вдруг всесильные органы заподозрят их в связи с неблагонадёжным человеком?!.

Жалею задним числом, что не познакомился тогда с этим честным и мужественным моим ровесником. Говорили, что он после депортации жил с матерью в небольшом узбекском шахтёрском городке Ангрене, потом в Мирзачуле, позже переименованном в Гулистан — город-сад. Мустафа изначально верил  в правоту своей борьбы. И в будущем добился этой правоты, достойно пройдя через огонь, воду и медные трубы непростой и противоречивой советской действительности.

Спустя многие годы Джемилев стал признанным лидером своего народа. Дважды избирался на Курултае — национальном съезде соотечественников председателем Меджлиса — высшего представительного органа Крымских татар.

Да, власти тех лет побаивались   новоявленных Робин Гудов, таких, как Мустафа Джемилев… Раз в году, в чёрную метку дня депортации — 18 мая  — крымские татары: взрослые вместе с детьми, не смотря ни на какие запреты и угрозы со стороны властей, как ручейки, со всех концов города просачивались к зданию Верховного Совета Уз ССР. С плакатами, письменными поручениями и просто громкими голосами они требовали своего возвращения на историческую родину. Милиция разгоняла их, самых непокорных насильно заталкивала в «воронки», а они требовали, требовали… Я сам был неоднократным свидетелем таких позорных разгонов. Молодые здоровые парни в милицейской форме с резиновыми палками бежали за женщинами с грудными детьми. И всё это происходило на фоне другой, мирно и созерцательно, разгуливавшей публики. Воистину, равнодушие во все времена не имело границ.

А ведь мы жили уже в развитом социализме. «Неужели подобное возможно в свободной стране?!.» — наверно, не я один задавался таким вопросом. «Возможно, возможно», — подсказывал разум, поскольку в памяти оживали другие более жестокие события. Расстрел рабочих в Новочеркасске. Об этом сквозь океанский шорох волн и наши глушилки напоминали зарубежные радиоголоса. Свои, естественно, молчали…

Благодаря Билялу Мамбету я познакомился со многими крымскотатарскими литераторами. Людьми яркими, неординарными, порой с трагическими и поучительными судьбами. Среди них особенно запомнился Шамиль Алядин, писатель довоенной закалки. Грузный, седой, удивительно общительный собеседник. Участник Великой  Отечественной войны. В тридцатые годы в  старом Крыму в его родительском доме одно лето гостевал и работал К. Г. Паустовский. Шамиль-ага очень гордился дружбой с известным писателем. Называл его «колдуном слова», а творчество его сравнивал с лучшими полотнами русских художников… Да и сам Алядин писал вдохновенно, широко, ярко. Об этом свидетельствуют многие его книги, особенно роман «Фонари горят до рассвета», изданный «Советским писателем». А потом не раз переиздававшийся. О чём был роман? О Чирчикстрое, о молодых неугомонных людях, о первой влюблённости, чистой, как весенний дождик, просеивающийся в свете утренних фонарей…

Таким мне и запомнился образ самого автора.

Но Шамиль Алядин был не только большим писателем, он ещё и руководил толстым литературным журналом «Йолдыз», что по-русски значит «Звезда», выходивший в Ташкенте на крымскотатарском языке, где среди начинающих писателей находилось место и для меня. А ещё до работы в журнале Алядин был директором литфонда Союза писателей Узбекистана.

Как-то, оказавшись в затруднительном материальном положении, я, тогда ещё юноша, не состоявший в творческом союзе, пришёл с Билялом Мамбетом к Шамилю Алядину.

 Объяснил ему всё как есть. Мэтр внимательно меня выслушал и сказал: «Пиши заявление!» Я написал. Алядин завизировал бумагу, и бухгалтер тут же выдала мне восемьдесят рублей. По тем временам сумма немалая! Аванс инженера… Причём эти деньги выдались безвозмездно, как разовая помощь начинающему литератору.

Жаль, что ныне с развалом писательских структур, выплеснули и эту добрую традицию, заложенную ещё великими писателями Л. Н. Толстым и И. С. Тургеневым, помогать «племю молодому, незнакомому»…

Память мою иногда посещает и образ милейшего человека, поэта и журналиста Амета Мефаева. Я с ним познакомился в редакции у Биляла Мамбета. Шумный, открытый, в противоположность своему облику, Мефаев писал удивительно нежные лирические стихи. А ведь этот человек с полной выкладкой испытал все круги земного ада, которые и не снились даже великому Данте. Войну, тяжёлое ранение, немецкий плен, концлагерь в Германии, потом свой лагерь… Не менее жестокий. Бесконечная вереница мучений, издевательств, унижений… И на зло всем смертям — выжил! А может, поэту в этом помогла песенка жаворонка, которую он впервые услышал в детстве в жаркой степи Джанкоя, или тихая колыбельная матери — «ай-неним» под старой грушей во дворике на Ай-Петри?..

Не знаю, не знаю… Одно лишь было ведомо: не любил Мефаев вспоминать страшные годы. Он топил их своими лирическими песенками.

Но война всё равно догнала поэта. Правда и на этот раз пожалела. Остановила сердце во сне.

И, конечно, не могу тут не вспомнить поэта-фронтовика, артиллериста-офицера, защитника Ленинграда Ризу Халида. Какая счастливая случайность! Я с ним тоже познакомился в кабинете у Биляла! И это знакомство так же переросло со временем в большую дружбу — и огромная разница в  возрасте здесь была не помехой.

С Ташкентом Ризу Халида связывали многие узы. Здесь находился его фронтовой друг и земляк по Крыму поэт Джевдет Аметов, работавший в то время на радио. Они вместе перед войной окончили одно артиллерийское училище. Воевали на Ленинградском фронте. А в Сырдарьинской области у Халида жила родная  сестра. Поэтому каждое лето во  время отпуска Риза Халид старался навестить милых его сердцу людей — иногда один, а чаще со всей семьёй: женой Екатериной, с дочкой  и сыном.

Ташкент «породнил» его и с другой войной. В самом начале афганских событий полковник Риза Халид не раз вылетал с местного аэродрома на военном самолёте в район боевых действий в качестве инструктора.

Я очень гордился, что Риза Халид ввёл меня, сына фронтовика, в свой узкий круг общения. У настоящих фронтовиков действительно было чему поучиться. Житейской мудрости, верности данному слову, таинствам поэтического мастерства.

Я с удовольствием переводил стихи Ризы Халида. В моём переводе они публиковались и в Ташкенте, и в Москве, и в Ленинграде… Переводы мне помогали оттачивать мастерство, учили чувству ритма, отбору деталей, музыке слога, пополнению словарного запаса…

Будучи  в гостях у Ризы Халида в Ленинграде, он познакомил меня со своими друзьями — питерскими поэтами Брониславом Кежуном, Соломоном Фогельсоном, Сергеем Давыдовым, Ниной Альтовской — это вечером, а днём мы гуляли по городу, по достопримечательным его местам. Были на месте дуэли Пушкина, сравнивая своё книжное ощущение с делами давно минувших  дней, с реалиями тех событий. Посетили также мемориал Пискарёвского кладбища, со щемящей болью читая листки из дневника ленинградской школьницы, умирающей от голода. Потом мы ходили по Марсовому полю. И Риза Халид показал мне место, где лютой зимой 1942-го стоял его зенитный расчёт… В день Победы пожилой поэт-фронтовик всегда приходит сюда и кладёт на мокрую брусчатку цветок гвоздики. Неумирающую капельку крови фронтового братства. Я благодарен Ризе Халиду за Ташкент, Ленинград, нашу дружбу — человеческую и поэтическую.

В конце 80-х годов мы с Билялом работали уже в разных местах: я в молодёжном издательстве, а Билял, кажется, на радио. Теперь наши встречи не были частыми. В городе всё чаще и громче заявляли о себе всевозможные митинги. По заводам, фабрикам, стройкам, агрокомплексам, учебным заведениям, творческим союзам замелькали-замельтешили эмиссары с жёлто-блакидной Украины, слишком разговорившиеся вдруг прибалты, шушукающиеся по чайханам азербайджанцы, рассказывающие своим единоверцам о приблизившейся мечте —  создании великого Турана, единого мусульманского государства на постсоветском пространстве. Только вот не спросили провокаторы-бедолаги согласия у власть имущих, кто добровольно отдаст свои насиженные кресла единому падишаху, и захотят ли они находиться у него в раболепном подчинении…

Вчерашние друзья, клявшиеся в вечной любви и верности, на глазах становились, если не явными, то уж точно тайными врагами. В быту и на рабочих местах в отношениях людей разных национальностей появился холодок, некое раздражение. Братство народов дало глубокую трещину, словно кто-то тайно и гадливо с треском порвал единый флаг, с которым наши отцы и деды когда-то самоотверженно дрались против единого врага — фашизма.

И ладно бы, если это происходило среди простого, в который раз за столетие, жестоко обманутого народа вождями-поводырями, а то и интеллигенция туда же… Стали расклеивать на фасаде Союза писателей трусливые плакатики, начертанные торопливыми  полуграмотными буквицами: «Русские — в Рязань, татары — в Казань!»

«А ведь это дело рук, наверное, поэтов, — подумал я, — которые совсем недавно были готовы расшибиться в лепёшку, чтобы только увидеть свой стишок опубликованным на великом русском языке…»

На сей раз с Билялом Мамбетом мы встретились в издательской столовой. Сели за свободный столик, взяли по одному первому — шурпе и пару салатиков.

—    Ты знаешь, — сказал Билял. — Последнее время мне почему-то снится старая

шелковица у отцовского дома в Крыму, будто я лезу по стволу за сладкими ягодками, но никак не могу до них дотянуться…

—    Думаешь уезжать? — спросил я.

—    Конечно, — сказал Билял.

—    Значит, это снится не шелковица, а родина. Ты мне об этом дереве рассказывал при

первом нашем знакомстве. Я помню.

—    Оно мне снится  всю жизнь. И ничего я с этим  поделать не могу.

—    Видимо, сон вещий… Не жалко тебе оставлять за бесценок прекрасную квартиру на

Юнусабаде, машину, дачу?… И начинать жизнь на новом месте опять с нуля… Да и возраст уже…

—    Когда на весах — благополучие или родина, я выбираю второе, — сказал Билял. О

чём-то вспомнил, улыбнулся: — На прошлой неделе я хотел заглянуть к тебе в гости по давней традиции с арбузом. Целый час выбирал на Алайском базаре, но так и не выбрал. Все какие-то бракованные… То ли бахчеводы стали никчемными, то ли хорошие сорта повывелись. В общем, не решился я заехать к тебе с пустыми руками.

… А вскоре Билял уехал с семьёй в Крым. Как и его родители когда-то, почти ни с чем. Начинать жить с начала.

Прошло  уже много лет, а о друге моём ничего не слышно. Счастлив ли он теперь на отчей земле? Ау, друг, отзовись! Я ведь тоже после тебя вынужден был уехать в Россию и начать жизнь с колышка…

Р. S. Очерк был опубликован два года назад в газете «Татарский мир», выходящей Москве. Тогда же в Союзе писателей Москвы кто-то из коллег сказал мне, что Билял Мамбет завершил свой земной путь в Симферополе. Это было больно, однако, подготовив материал для сайта, я ничего не стал править. Ведь истинные друзья всегда остаются для нас живыми, не так ли?

В  тот   рядовой,  будничный  и  где — то  даже  скучный  день,    первомайские  праздники   уже  прошли,  а  до  Дня  Победы  9   Мая,  было  ещё   несколько  дней,     а  самое  главное  безденежный  день,  двое  друзей  Шах  и  Малик,      встретились  после  работы  в  центре  города  и  решили     прогуляться   по  центру  Ташкента,    в  ресторан  идти  им  не хотелось,  они  уже  бросили  выпивать,   не  без  воздействия  своих  жен,   ребята   не  давали  никому  слова,  не  клялись  никому,  просто,    сложились  такие  обстоятельства,  когда  надо  было  выбирать  семью  или  гулянки,  они  выбрали  свои  семьи,   это  случилось,     где —  то ,  через   некоторое  время   после  их  женитьбы,    а женились  ребята  почти  одновременно,    и  как — то    »случайно»,      месяцев   через  семь  -  восемь    после  свадьбы,     Шах  и  Малик    встретили  своих  бывших  подруг   в   »Зерафшане»,    и  немного  ушли  в  загул,  их  не  было   дома,     всего — то  три  ночи,    с  пятницы  до  понедельника,   но  их  поступок  поставил  на  уши  всю  их  родню,    и  с тех  самых  пор,   они  избегали  все  мероприятия  связанные  с  выпивками.

      Домой,  в  этот    вечер,   насыщенный   запахом  прошедших  дождей  и   дурманом  майского  разноцветья,     им  тоже  не  хотелось  ехать,    их  жены   с  детьми   уехали  погостить    к   своим   родителям.        На  Кукче   мужья,  обычно,    сами  не  ездят  к  теще  в  гости,  и  поэтому  они  разрешают  своим  женам    с  детьми,     погостить  у  родителей   пару  -  тройку  дней.       До  зарплаты  оставалась   ещё  неделя,   в  кармане  у  ребят  было  всего  по  пять  -  шесть  рублей,   и  поэтому  на  эти  деньги  им  не  хотелось  идти  ужинать   в  ресторан,   ребятам   просто  хотелось  посидеть  и  поговорить  о своих  делах.   Они   уже  подумывали  поехать  к  себе  на  Кукчу,    чтобы  расположиться   в  чайхане,  на  тахте  под  карагачем,    и  потягивая    чай  с  новотом   обсудить  своё «девичье»,   сокровенное,    у   Малика   назревала  защита    кандидатской  диссертации,  а    Шах   должен  был  уезжать  в длительную   командировку .   Они   планировали пригласить     Толика ( Тулкуна)   в чайхану,   старого  школьного  друга,   без    Толика не  происходило  ни  одно  обсуждение,    и  ни  один  серьёзный  разговор  о  планах  ребят.

   Стояли  душные,    предпраздничные,  майские  вечера,     только  вчера  отгремели  грозы,   а  с  утра  ещё  раз     прошёл  проливной  дождь,  но  все  равно  было  жарко,  влажно  и  душно.  Костюмы  ребят ,  только,   мешали  им  в  эту  духоту.   В  этот  момент  остановился  автобус  с  интуристами,   из  автобуса  вальяжно   начали  выходить   туристы  из  ФРГ.  Этих  можно  было  сразу  отличить  от  немцев  из  ГДР,    разница  бросалась  в  глаза    также    резко,    как  разница    между  жителем  Ташкента   и  приезжим  из   Бухары  или  Андижана,  это  проявлялось  и  одежде,  и  в   поведении,  и  в  диалекте,  а  самое  главное  во  взгляде,   если  ташкентский  житель  уверенно  чувствует  себя  как  в  столице,  так  и  в  провинции,  то  провинциал  всегда  немного  тушуется  в  столице,  причем  во  всех  ситуациях,  и   на  то  чтобы  почувствовать   в  себе  уверенность,     у  провинциалов  уходят   годы,  но   часто   различие  чувствуется   даже  спустя  десяток  лет.

   Также  и  немцы   из  ГДР,  они    всегда  вели  себя   немного  скованней  чем   немцы  из  ФРГ,  да  и  одевались  ГДРовцы    очень  уж  аккуратно,  в  отличие  от  западных  немцев,  те   уже  в    семидесятые   годы   носили     разноцветные  джинсы,     затертые  в  коленках,  и  обшарпанные  внизу,     на  них  были   яркие  и    модные   »T — shirts»  -  тенниски,     у  них  и  фотоаппараты  были   более   дорогими,  да  и   марки   фотоаппаратов  более  известными. Вдруг  какая — то  девушка  окликнула  Шаха  по  имени,   это    переводчица   из  Москвы  увидев  Шаха,  и  извинившись  перед  немцами  подошла    к  нему,      Шах  учился   с  ней  в  Москве     прошедшей  зимой,   переводчица  эта,    бывала  в  Ташкенте  по  несколько  раз  в  году,  так  как   она   сопровождала  все  важные  группы   западных немцев   по  всей  стране.  Звали  её   Оксана,  она  была   потрясающей  переводчицей  немецкого  и   английского   языков,  её  красивые  волосы  ниспадали  на  открытые  плечи,  а    её  слегка  покрасневшие    от  солнца,    на  пляже  озера  »Рохат»,     лицо  и  ножки,    только,    подчеркивали  естественную  красоту  не  только  лица  и  волос,  но  всей   фигуры  Оксаны,    стройная  фигура  Оксаны,    очень   украшала   красивый  и    модный    джинсовый   сарафан,    не   сарафан  украшал  фигуру  Оксаны,  а  наоборот,        изумительная  по  стройности     фигура   Оксаны    придавала   обыкновенному  джинсовому  сарафану   пошитому  в  Гонконге,    вид   дорогого  бренда.   Да,  красота  это    сила,  Оксана  знала  об  этом,  и  не  упускала  возможности  воспользоваться  своей  красивой  силой.

       Малик,  увидев  Оксану,  открыл  рот  и  не  закрывал  его  до  самого  окончания  диалога  между  Оксаной  и  Шахом.   Оксана  сообщила  ребятам,  что  у   её  »бундесов» ( на  сленге  переводчиков  так  называли  немцев  из  ФРГ)  сегодня  свободный  вечер,  и  они  решили    провести  его   в  открытом  ресторане,  так  сказать  на  воздухе,   в  »Зарике»  имелось  такое  место  на  втором   этаже.  Руководитель  группы   герр  Куперфарренберг  пригласил  ребят  на  ужин,  Шах  начал  было  отнекиваться,  так   как   иностранцы  ему,  уже  порядком    надоели  по  работе,   но  Малик  толкнул  его  в  бок,  и  Шах  вынужден  был   согласиться.    Не  спеша,    группа  поднялась  по  пандусу  на  второй  этаж  »Зерафшана»,    где  уже  музыканты  начали  играть  живую музыку,  а  Боря  Тохтахунов   хриплым  голосом   пел  песни   модного  композитора    Давида  Тухманова,  У  группы  были  заказаны  столики,   начало  темнеть,   народу  в  открытом  ресторане  »Зарика»  становилось  все  больше  и  больше. Господин  Куперфарренберг  раскрыл  причину  приглашения  на  ужин  Шаха  и  Малика,   их  было  несколько,   во  -  первых,   трое   немцев  из  группы  отказались  от  ужина,  и   поэтому   их  места  были  свободны,   а  деньги  за  ужин  уплачены,    во  -  вторых,    герр  Куперфарренберг,     в  преддверие  Дня  Победы  над  фашисткой  Германией  хотел  поговорить  с  ребятами,  а  также  с  посетителями  ресторана   о  прошедшей  войне.

   Музыка   играющая  в    »Зарике»  не  давала   никому  усидеть  на  месте,    знаменитый  ташкентский  певец   Боря  Тохтахунов   зажигательно   исполнял  песню  »Во  французской  стороне».  Сев  за  стол  рядом  с  Оксаной,    и  под    напором  её  слов   о  настоящих  мужчинах  умеющих  пить,    Малик  не  удержался  и  выпив  несколько  рюмок  водки    начал  танцевать  с  Оксаной,  Шах  вспомнив  свою   последнюю   эпопею    с  тем  же    Маликом ,   и  с   переводчицами     из    Самаркандского  »Интуриста»   всего  лишь   полтора   года   тому  назад,    удержался,  нет,       ребята  не  были  выпивохами,  но  их  беда  была  в  том,  что  выпив,  они  становились  »вольными  казаками»,  то  есть,  напрочь   позабыв    о  семье  и  детях,  они  гуляли  с  первыми  попавшимися  девицами  до  утра,  что  естественно,    не  укрепляло  семейные   узы. Шах  начал  толкать  Малика  в  бок,  но  тот,  после    третьей   рюмки   ещё  больше  распалился,   Малик   ходил  и  вертелся  вокруг  Оксаны   не  только  как   петух  перед  внезапно  появившейся    новой  курочкой  в  его  курятнике,  но  и  как   настоящий  жених  на   деревенских  посиделках  на  околице села,  ему,  только,  гармошки  не  хватало.   Малик,    даже  никому  из  немцев   не  давал  возможности   пригласить  Оксану   на  танец,  он  полностью    ангажировал  её,     да  и  Оксана  была  хороша,  шельма,  она  знала  своё  дело,    она   изо  всех   сил    распаляла  Малика,     при  этом  поглядывая  на  Шаха,    Шах,    в  свое  время,    уже  испытал  на  себе    чары   Оксаны,  одновременно  обучаясь  с  ней   на  краткосрочных  дипломатических  курсах,  они  тогда    шесть    месяцев    жили   и  учились  в  одном  из   подмосковных   пансионатов,  расположенном     в  сосновом  бору,  в  всего  в  пяти  минутах    ходьбы   от  станции.  Он  тогда  чуть  не  остался  насовсем  с  ней  в  Москве,  только  приезд  дяди  в  Москву  в  командировку,    и  долгие   беседы  с  ним,      помогли    ему   раскрыть    глаза  на   истинное   положение  вещей.   Сейчас —  то,  уже,   почти    излечившись  от     колдующих,  зеленовато  -  голубых  глаз    Оксаны,   Шах   не  хотел  чтобы  и  Малик  попался   под   магию    изумрудных  глаз   этой   чаровницы .   Но  Остапа   уже   понесло,    да  и     Оксана,      специально  давала   ему  повод  увлечься  ею.

    Руководитель  группы,   герр   Куперфарренберг  уселся  ближе  к  Шаху  и  начал  с  ним  беседовать   о  Второй  Мировой  войне,   он  все  пытался  узнать  как    советские  люди  относятся  к  прошедшей  войне,  как  они  в  настоящий  момент  относятся к  западным  немцам,  не  держат  ли  они  зла  на  немцев,   и  т.д.. Шаху,  честно  говоря,  было  наплевать  на  общественное  мнение  советских  людей  о  немцах,   он  догадывался,  что  оно  ближе   к  негативному,  но  это  касалось  тех,  уже  далеких в  прошлом  немцев  -  фашистов,    а  к  современным  немцам  у  советских  людей  никакого  негатива  не  наблюдалось,      но  говорить  об  этом  господину  Куперфарренбергу  ему  не  хотелось,  ему  вообще  не  хотелось  говорить  о  войне  с  немцем,  уж  очень  скользкая  была  эта  тема.  На  всякий  случай  Шах  сообщил  немцу,  что  советский  народ  уважает  немцев,   и  очень  любит  всё   немецкое,  начиная  от   немецких  фотоаппаратов  »Лейка»,   и    товаров  таких   знаменитых   фирм  как   »Зингер»,  »Грюндиг»,  »Золлингер»   и  конечно  же    автомобили  компаний  »Мерседес»,  Фольксваген»   и  »Ауди». Но  немцу  этого  было  мало,  он  настойчиво  интересовался  мнением   советских   людей    о  нынешних  немцах,  не  мешает  ли  советским  людям  прошедшая  война  объективно  оценивать  нынешних  немцев.

   Шах  его  успокоил,  сказав  Куперфарренбергу,  что   он   и  его  друг  Малик  очень   уважают  современный  немецкий  народ,   и  что  прошедшая  война  не  мешает  им   дружить  с  немцами.   Господин  Куперфарренберг  сказал  Шаху,  что  немецкий  народ  очень  сильно  сожалеет  о  том,     что    фашистская  Германия   развязала  войну  и  то ,   что     она   натворила   во  время  прошедшей  войны.  Шаха  больше  интересовало  поведение  Малика,  чем  беседа  с  немцем,  но  дипломатично  уйти  никак  не  получалось,  в  этот  момент  к  столу  вернулись  Оксана,   Малик  и  другие  немцы,  танцевавшие    под   модную   песню ,  -  »Прощай,  со  всех  вокзалов  поезда,   уходят  в  дальние  края,   прощай,  под  белым  небом  января,  мы  расстаемся  навсегда».  Боря  Тохтанунов  и  его  группа  исполняли  эту  песню  не  менее  зажигательно  чем  Лев  Лещенко. Музыканты  ушли  на  перерыв,    официанты   подали  горячее,   немцы  разгоряченные  водкой,  музыкой  и   ташкентской,  весенне  -    кабачной  атмосферой,    начали  братание  с  соседями  за  соседними  столиками,     уже  три   или  четыре     соседних  стола   объединились  с  немецкими  столиками,  уже  на  столе   начали  появляться  шампанское  и  водка  сверх  оплаченного  лимита,   немцы  входили  в  раж,  в  этот  момент  один  из  присоединившихся,  полутрезвый,    то  ли   инженер,  то  ли  слесарь  из  ТАПОИЧа,  начал  говорить  тост,    Шах  подивился  красноречию  этого  человека,   он  немного  затронул  политику,  немного  покритиковал  американцев,  немного  нас  самих,  то  есть  советских  граждан,    не  затрагивая  руководство  Советского  Союза,   но  имея   в  виду именно    это  самое  руководство,  а  закончил  свой  спич  за    мир  и  дружбу   между  немецким  и  советским  народами,   Оксана  перевела  все  так  классно,   включая   все  тонкости  русского  языка,   что  Куперфарренберг  был  счастлив,   в  этот  момент    снова  заиграла  музыка,   это    включили  магнитофон   ( сами   музыканты  в это  время  ужинали),  и   Лев  Лещенко  начал  петь  свой  очередной  хит,    »День  Победы»,    немцам  очень  понравилась  музыка  и  песня,  они  тут  же  бросились  танцевать  под   неё,   Оксана  начала  переводить  слова,    немцы  снова  начали  братание  с  присутствующими.  

В  этот  вечер,    летний  ресторан  »Зарика»  вместо  двенадцати  ночи,  закрылся ,  только  во  втором  часу  ночи,  это  немцы  никак  не  хотели  уходить,  а  вместе с  ними  и  все  отдыхающие,   все  немцы    перечокались  с  другими  отдыхающими  ресторана,     точнее  с   выпивающими,  включая  музыкантов,  а    песни   »День  Победы»  и  »Соловьиная  роща»,     по  просьбе  немецких  гостей,     ещё  несколько    раза  исполнял  Боря  Тохтахунов,   а  немцы   даже  учились     подпевать  припев   вместе  со  всеми ,  -   »Из  полей,   доносится  налей»,  когда    Оксана  им  перевела  нюансы  припева,  немцы    уморительно  хохотали  над  этим  припевом,  и  сами  себе  подливали.  В  этот  день  полупьяная  ташкентская  публика  сама  показала  своё  отношение  к  немцам,   прошло  уже  больше  тридцати  лет  со  Дня  Победы,   многое  уже  стало  забываться,  наш  милосердный  и  сердобольный  народ  зла  на  современных  немцев  не  держал,  да  и  не  умел    наш        жалостливый   народ,   на  кого — либо  держать зло.   А  в  самом    конце   этого   интернационального   сабантуя,     музыканты  спели  какую  -  то  немецкую  песню,   из   репертуара    детской  музыкальной  школы,  услышав  которую,      немцы,  аж,  прослезились.   Потом  все  долго  усаживались  в  автобус,  шоферу  автобуса   немцы  дали  двадцать  пять  рублей,   и  он  сперва  поехал  на  Кукчу,  чтобы  оставить  там   Малика  и  Шаха,   Малик    никак   не  хотел  ехать  домой,    его  тянуло на  подвиги,  его  тянуло  в  номера  к  Оксане,   но  Оксана   вежливо    попрощалась  с  ним  у  его  дома,   а  когда   через  двести  метров  и   Шах  хотел  выйти  из  автобуса,  она  решительно   дернула  его  за  полу  пиджака  и  сказала  ему,  - «Сперва  проводи  меня».   Тогда  Шах  попросил   Эргаша,  водителя  автобуса,  подъехать  к  дому  Шамахмудовых,  находившемуся  в  метрах  пятистах  от  дома   Малика.    Остановившись  у  дома,  Шах  рассказал  немцам  историю  этой  семьи,   о  том  что  во  время  Великой  Отечественной  войны,  эта  семья  приютила   больше  четырнадцати  детей  со  всего  Советского  Союза,  и  что  среди  этих  детей  были  и  мальчики  евреи  и  один  мальчик    немец,   и  что  всем  детям   они   дали,  как  минимум,  школьное  образование,    что  часть    детей,  хотя  они  уже  и  стали  взрослыми,  но   до  сих  пор    живут  с  родителями,   помогая  им  и  ухаживая   за  ними,     а   часть  уже  выросших  ребят,    женились,  повыходили   замуж    и  отделились,   и  что  некоторые   из  детей  хоть  и  нашли   после  войны   своих  настоящих  родителей,   но  остались  жить  в  семье  Шамахмудовых.

       На  немцев  эта  история  произвела  сильное  впечатление.       По  приезду  в  гостиницу  »Узбекистан»,  Шах  попрощался  с  немцами,  и  остался  на  улице,  светиться  в  гостинице  ему  не  хотелось,   Оксана   заведя  в  гостиницу  интуристов,      появилась    на   автомобильной   стоянке    через  пять  минут,   она  взяла  Шаха  под  руку  и  повела  его  гулять  по  ночному  Ташкенту.   Погуляв  минут   тридцать  она  попросила    Шаха,  чтобы  он  повёз  её  куда —  нибудь,  мол  она  хочет  спать,    У  Шаха,   вообще  не  было  места,  куда  бы  он  мог  отвезти  Оксану,   приходила  одна  крамольная  мысль,  поехать с  ней  домой,   и  хотя  жены  с дочкой  не  было  дома,    но  он  сразу  отверг   эту  мысль,     так  и  на  решив  куда  её  везти,  Шах  остановил  частника    и  попросил  отвезти  их  назад  в  гостиницу,    Оксана  ушла  в  номер,  а  Шах  с  заднего  хода,  отдав  последние  пять  рублей  сторожу, чтобы  тот  держал  язык  за  зубами   (Шах  сам  работал  в  »Интуристе»,  и  в  »Узбечке»  все  его  знали  как  облупленного,  но  он  хотел   избежать  ненужных  расспросов),      контрабандой  прошёл  в  номер  Оксаны,   Шах  думал  устроить  прощальный  вечер  с  Оксаной,  так  как    через  месяц   он  уезжал  в  длительную  загранкомандировку,  но  он   немного  ошибался ,  судьба  ещё  не  раз  сведет  его  с  Оксаной,   а  одно  время она  даже  будет  его  начальницей,    это  случится  через   семь  лет   в  Индии,  Оксана  приедет  туда    в  качестве   заместителя  представителя       В/О  »ТЕХНОПРОМЭКСПОРТ»,  а  Шах  будет  работать  в  этом  же  объединении  инженером —  переводчиком.  Оксана  была  дочкой   одного  из  чиновников  ЦК  партии,   курирующего  МИД,  МВТ   и  ГКЭС,  поэтому  для  Оксаны  выехать  в  зарубежную  командировку   в  семидесято  -  восьмидесятые  годы,  было  делом  нетрудным.  За  два   года  работы  с  Оксаной  в  Индии, Шах   от  двойной  жизни,  с  Оксаной  и  женой,      изнервничался  до  того,  что  сам   уже  попросился  досрочно  уехать  в  Союз,   но  Советник  по  Экономическим  вопросам  не  отпустил  его,   Оксана  только  посмеивалась.  Оксана  призналась  Шаху,  что  она  будет  любить  его  всегда,  что  её  двери  для  него  всегда  открыты,   и  хотя  она  была  официально  замужем,  для  неё  это  ни  имело  никакого  значения.   Надо  признать,  что  жена  Шаха  ни  о  чем  не  догадывалась,   Оксана  даже  стала  приятельницей  супруги  Шаха.   Оксана  умела  хранить   тайны,    в     середине   восьмидесятых  годов,  Оксана    забеременев  от  Шаха,    ему  об  этом   ничего  не  сказала,  и  в  Москве   разведясь  с  мужем,  она  родила   дочку.

    Она  назвала  дочку  Индирой,  в  честь  Индии ,  где  она  забеременела   в  бунгало  под  Мадрасом,   на  берегу  Индийского  океана,  в  местечке  под  названием  Махаби  Липурам,     куда  она  выезжала  с  Шахом  в  командировку.  Шах  ничего  не  знает  о  своей  дочери,   ныне  живущей   с  мужем  в  Лондоне.     Оксана   пару  раз  в  год   перезванивается  с  Шахом  и  его  супругой,  зазывает  их  в  гости,  сама  грозится  приехать,  но  разрываясь  между  Москвой  и  Лондоном,  она  в  Ташкент  до  сих  пор  не  может  вырваться. Герр  Куперфарренберг,   после  того,    памятного  вечера  в   ресторане  »Зерафшан»,  начал  приезжать  в  Ташкент ежегодно,   а  то  по  два  три  раза  в  год.    Он  всё  пытался  еще  раз   увидеться  с  Шахом  и   Маликом,  но  Малик   бросив   учебу в  аспирантуре,      надолго   уехал   работать  в  Сирию,    Шах  после  Ближнего  Востока  был  направлен  на  работу  в  Индию,  а  оттуда  снова  на  Ближний  Восток,  так  герр  Куперфарренберг  и  не  смог  больше  увидеться  с  ребятами,   а  в  начале  девяностых  годов  поездки  немцев  в   уже  бывший  СССР,  практически,   свелись  к  нулю.  Но  память  о  том,    что   советские  люди  хорошо  относятся  к  современным  немцам  жила  в   этом  немолодом    немце  до  самой  его  кончины.  Об  этом  Оксана  рассказала   Шаху  по  телефону.   Шах  живет  и  работает  в  Ташкенте,  нянчит  внуков,    Малик   занимается  внешне -экономической  деятельностью,   часто  бывает  в  Москве,   об  Оксане  он   иногда   вспоминает,   но  Шах  не  поддерживает  эти  разговоры.

   На  день  Победы,  ежегодно,    ребята  из  Кукчи,    бывшие  одноклассники,      в   память  о    своих  отцах  -   фронтовиках,    приходят   группой  на  кукчинское  кладбище,    также  приводя   туда  своих  сыновей,    они   обходят   по  очереди    все  могилы,   у  каждой  могилы  останавливаются  и   читают  короткую   суру  из  Корана,  а  потом    отправив  сыновей  домой,    они  собираются  в   чайхане  и   организовывают  плов. Во  время  плова  каждый  из  них  пытается  что —  нибудь  вспомнить  из  фронтовой  жизни  своего   отца,  но  практически,   кроме  одного  или  двух  историй,  никто  ничего  не  может  и  рассказать о   фронтовой  жизни  своих  отцов,      а  всё  потому,  что  не  любили  их  отцы  вспоминать  своё  фронтовое  прошлое,    они   никогда   не  делились    фронтовым  прошлым,     и   никогда  не  жаловались  на  те  невзгоды  которые  им  выпали  во  время  войны.     ОТЦЫ   кукчинских   ребят,     бывшие  фронтовики     жили  настоящим,     думая  о  детях,  родителях,   жене,   и   все  это  называется   одним   емким   словом  СЕМЬЯ.

Во  время войны  они  были  преданы  РОДИНЕ,  а  в  мирное  время  СЕМЬЕ. На  Кукче,  до  начала  девяностых   годов,  практически,  не  было  разводов.

                                                      (рассказ)

            — Завтра в летнем кинотеатре «Чапаева» показывают! Полезем на тополь?

            — Я «Чапаева» сто раз видел.

            — Ну и что! Я тоже. А всё равно пойду! Только конец смотреть не хочется. Жалко…        

            — Чего жалко?

            — Как чего? Его же убили.

            — Нет! Не убили.

            — Здрасьте!..

            — Здрасьте. Если поклянёшься военную тайну не выдавать, я скажу, что с ним было.

            — Да ладно… Тайну…

            — Как хочешь. Если тебе не интересно…

            — Стой, стой! Клянусь!

            — Тогда слушай.

            — Давай!

            — Знаешь, где сейчас Чапаев?

— Где?

— Здесь. В Ташкенте.

— Ты чё?! Фигня какая-то.

— Фигня? Тогда я пошел.

— Ну ладно, ладно! Подожди! Давай. Рассказывай.

— Когда Чапаев переплывал Урал, его, правда, ранили. Но там был дельфин.

            — Где?

            — Где, где! В реке! Он подставил Чапаеву плавник и довез его до берега! Короче. Если не будешь трепаться, то сегодня увидишь Чапая.

            — Где?!

            — На нашей улице.

            — У нас? А как я его узнаю?

            — А вот отгадай! Скажи, кто у нас самый добрый на улице? Кто нас всегда чем-нибудь угощает?

            — Кто?.. Тетя Оксана! Она нам яблоки…

            — Дурак, что ли?! Откуда у неё усы?!

            — А кто же тогда?!

            — Ну, вспомни, вспомни!.. Кто нам конфеты всё время раздает?! У кого орден, усы?!

            — Офигеть… Дядя Юлдаш!..

            — Уф… Ну, наконец-то! Дошло!..

            — Стой… А как же он в Ташкент попал?

— Так он же с фашистами воевал! Гитлер знаешь как его боялся?! Сто мильонов за его голову обещал! В общем, опять его ранили. А после госпиталя отправили в Ташкент, чтобы фашисты не нашли. И замаскировали.

            — Как?

            — Побрили наголо. Надели тюбетейку. Подарили ишака. Потом один генерал говорит: «Чё вы, как эти?! Бричку тоже дайте! Жмоты!» Чапаю быстро, сразу всё дали. И сказали, чтоб он был узбеком. Юлдашем.

            — А это зачем?

            — Дурак! Просочится к нам шпион. Будет искать Чапаева. Он же его по карточке будет искать?

            — Да…

            — Ну, какой шпион подумает на лысого узбека в тюбетейке и с ишаком, что он – Чапаев?!

            — Точно…  Во дают!

            — Ха! Думаешь, там одни дурачки сидят?

            — Подожди… А у Чапаева же две ноги было.

            — Правильно! А он… Он, когда в поезде ехал сюда, то на одной станции вышел купить пирожков и газет. И тут из-под будки выползла гюрза! Вот такая огромная! Так его укусила, что пришлось ногу отрезать. 

            — А-а…

            — Бэ. Только смотри, Юрка! Клятву дал!

            — Ладно… Ни фига себе!..

            Если бы Юлдаш слышал, знал, какие легенды сочиняют о нём мальчишки с его улицы, он бы, наверное, пил меньше.

Может быть. 

Но он не знал.

Юлдаш развез уголь.

Проехал на своей бричке мимо высокого забора воинской части. Мимо бани и парикмахерской.

Возле пивной умный ишак остановился сам.

Юлдаш слез с борта брички. Привязал поводья к столбу. Опираясь на палку, стуча деревянным протезом, похожим на бутылку, перевернутую горлышком вниз, пошел утолять жажду.

            — Смотри, смотри, вон он! В пивную пошел!

            Юрка, который только что дал клятву не трепаться, привстал с прибрежной травы и указал рукой через речку.

            — Тогда хорош купаться, — сказал обладатель военной тайны Сережка, — пошли! А то он все конфеты пацанам раздаст, пока мы тут загораем!

            Юлдаш, действительно, был чем-то похож на Чапаева.

            Усы, китель с орденом, командный голос и отвага.

            Пел он, во всяком случае, не хуже артиста Бабочкина, который и был для всех Чапаевым: пронзительно, душевно. Правда, было в двух песнях, которые  постоянно распевал Юлдаш, какое-то веселое разбойное отчаяние. Какой-то гибельный кураж.

            Он выходил из пивной. Садился с боку на борт брички. Ехал через мост реки Кара-Су на свою Набережную улицу и отважно, отчаянно распевал:

                                    Крутится, вертится шар голубой!

                                    Крутится, вертится над головой!

                                    Крутится, вертится, хочет упасть!

                                    Кавалер барышню хочет украсть!             

                                    Где эта улица, где этот дом?

                                    Где эта барышня, что я влюблён?

            Ишак, наизусть знающий маршрут, поворачивал с Бойсунской на Набережную. Юлдаш радостно вскидывал руки, заканчивая пение:

                                    Вот эта улица, вот этот дом!

                                    Вот эта барышня, что я влюблён!

            Мальчишки, игравшие в футбол, останавливались, выжидающе смотрели на него.

Ишак тоже останавливался.

Он знал, что хозяин сейчас снова вскинет руки и протяжно закричит «го-о-ол!», то ли смеясь, то ли плача при этом. Расстегнет китель, на котором слева, как надрез на груди, вспыхнет  черешневый орден «Красной Звезды». Достанет из кармана горсть карамелек-подушечек с прилипшей к ним махоркой. Раздаст их мальчишкам. Одному из них обязательно скажет:

- Парень! Забей им сегодня за меня три гола!

Потом крикнет ишаку:

- Чего стоишь, ишак вороной?! Наша песня ещё не спета! Пошёл! Хэч!..

Ишак кивнёт. Двинется дальше, по улице, к повороту на Гиждуванскую. И пока они не доедут до продуктового магазина, шар голубой будет вертеться, Юлдаш будет громко, безутешно уточнять место жительства песенной девушки.   

            В продуктовом магазине Юлдаш купит пачку папирос «Беломор». Продавщица Галя, поглядывая на входную дверь, нальет ему стакан «Портвейна». Юлдаш выпьет. Назовет Галю красавицей. Расплатится. Выйдет на улицу.

            И вот тут начнётся самое главное.

            Синий платочек.

            Юлдаш сядет на борт брички. Задерёт голову к небу. Прикроет глаза. И негромко запоет:

                                    Синенький скромный платочек

Падал с опущенных плеч…

            Потом он наберёт всей грудью воздуха. И не пропоет, а прокричит, простонет с вызовом две главные строчки песни:

Ты говорила, что не забудешь!

И обещала беречь!

                        Дальше он будет петь, выкрикивать на все лады только эти слова. Он будет курить и петь. Он будет, как тяжелые камни, забрасывать, швырять эти слова через зеленый забор дома, стоящего слева от магазина.

                        А когда, наконец, поперхнется, закашляется от дыма и слез, умный ишак стронет бричку с места и повезет хозяина домой.

- Не, Юлдаш не Чапай.

                        — Почему?

                        — Чтоб Чапаев в пивнушку пошёл?! Не-е!

                        — Дурак! Раненым туда можно! Бабушка говорит, они так залить своё горе хотят.

                        — Сам ты дурак! Вон мамин брат, дядя Ваня, не раненый и вообще не воевал, а ходит! Правда, мама говорит, что он с детства на всю голову контуженный…

                        В доме номер пять по Набережной улице жила учительница начальных классов Надежда Андреевна. Это её сын Серёжка придумывал легенды про Чапаева-Юлдаша и рассказывал их мальчишкам.

                        В тот последний день мая Надежда Андреевна сидела за столом в виноградной беседке. Проверяла тетради.

                        В калитку постучали.

                        Не вылезая из будки под солнце, пролаял Шарик. Обозначил свою бдительность.

                        Сережка перестал мастерить лук. Подбежал к калитке, открыл её. Крикнул в сторону беседки:

                        — Мама! К тебе тётя Гуля пришла!

                        Надежда Андреевна закрыла тетрадку. Вышла навстречу гостье.

            Гуля с трудом, натужно улыбнулась. Но когда поравнялась с учительницей, её вдруг затрясло. Она не выдержала и заплакала в голос.

            — Надежда Андреевна! Простите меня! Но я больше не могу, не могу я так больше!..

            — Гуля! Что с тобой? Что случилось? Пойдем, пойдём, дорогая…

            Они завела гостью в беседку, усадила на стул, села с ней рядом.

            Гуля вытерла платком глаза. Глубоко вздохнула. Попыталась остановить плач. Но он затряс её с новой силой.

            — Опять Юлдаш, — не спросила, а скорее констатировала  учительница.

            Гуля закивала головой. Часто и безутешно.

            — Надежда Андреевна! Мне  не к кому больше идти! Вы учили наших детей. Научите меня: что делать? Что мне делать?! Он меня истерзал… Мне стыдно смотреть в глаза соседям, родным. Сколько лет прошло!.. А он всё ездит, ездит! Замучил меня!..

            — Гуленька, успокойся. Скажи мне, пожалуйста, только честно: хоть какая-то твоя вина в этом есть?

            Гуля вздохнула тяжело.

- Ой, Надежда Андреевна… Когда Юлдаш уходил на войну, он подошел ко мне возле магазина и сказал: «Гуля, жди меня». Я так испугалась. Мне было четырнадцать лет, Надежда Андреевна! Я что-то ответила, не помню что. Когда он уехал, стала думать о нём. Решила дождаться. А писем не было. Он ни одного письма мне не написал! Не поддержал… Вы же помните, знаете, как тяжело нам тогда было?! И ждать, и жить… Помните, как мы с вами собирали кусочки угля на железнодорожных путях? Как у нас эти ведерки отнимали? Как мы ревели? Помните, сколько у меня было братьев и сестер? Семеро! Две сестрёнки умерли от болезней…

Гуля оправила платье на коленях. Продолжила.

- В конце войны заехал к нам дальний родственник из Учкудука. Он в командировку на завод приехал, за металлом каким-то. Посватался. Отец дал согласие. И я, Надежда Андреевна, не стала спорить, просить… Я же не дура была, понимала: теперь одним ртом меньше в семье будет! Благодаря моему отъезду кто-то выживет!..

Через восемь лет мужа в Ташкент перевели. И  мы приехали. С тремя детьми. Юлдаш уже был в Ташкенте. И началось это безумие! И не кончается… В чём, ну, в чём я здесь виновата, Надежда Андреевна?! Помогите мне, пожалуйста, скажите, что мне делать?!.

            Учительница молчала. Думала.

            — А ты пробовала с ним поговорить?

            — Что вы! Нет! Я его боюсь!

            Надежда Андреевна внимательно посмотрела на свою заплаканную сверстницу.

            — Давай сделаем так, Гуля. Я попробую, поговорю с ним. А там видно будет. И не «выкай» ты мне, пожалуйста: я хоть и учила твоих детей, но про уголь помню.

            На следующий день Надежда Андреевна пошла к Юлдашу.

            Идти было недалеко. Через четыре двора стоял его дом.

            Калитку ей открыл сын Юлдаша.

            — Здравствуйте, Надежда Андреевна! Проходите, пожалуйста! Вы к папе? Хорошо! Сейчас я его позову.

            Через минуту вышел Юлдаш.

            У себя дома, во дворе, он ходил без протеза. Опирался на палку. Широкая пустая брючина слева колыхалась от налетевшего тёплого ветерка.

            — О-о! Надюша! Здравствуй, соседка! Очень рад! Какими судьбами? Мои что-нибудь в школе натворили? – И, не дожидаясь ответа, крикнул сыну. – Акрам! Чой! Тез!*

            — Не волнуйся, Юлдаш. Всё в порядке. У тебя хорошие ребята растут.

            — Спасибо, Надя! Садись!

            Они присели на табуретки возле айвана**.

Учительница решила обойтись без предисловий.

            — Юлдаш, дорогой… Ко мне вчера Гуля приходила.

            Юлдаш  поискал глазами свою пачку папирос. Взял её  с айвана. Сказал сухо, изменившимся голосом:

            — Знает, кого послать… Другой бы человек пришел, Надя, я бы его, прости, ради Аллаха, прогнал в шею.

- Почему, Юлдаш?

- Чего людей будоражить? Воду мутить? О чём разговаривать, Надя?! И так всё ясно.

- Прости, но если тебе до сих пор, спустя столько лет, больно, может, не всё ясно? Может, ты или она тогда, до войны, не всё до конца поняли?

            Юлдаш отбросил коробок спичек на айван.

- Надя! А чего там было понимать?! Чего?! Мужчина сказал: кизим***, жди меня! Я ей что, по-китайски или по-немецки сказал?! Баракалла****… Я простой узбек, Надя! Я про любовь… не умею! Фашистов бить умел! Четыре года гнал этих шайтанов! А

про любовь – не умею! Терпеть умел! Когда мёрзлую землю часами рубил лопатой и не знал – окоп себе рою или могилу. Когда мне в глотку влили спирт и кость пилили, тоже терпел! Ещё я ждать умел! И что, Надя? Чего дождался? Мана сизга результат*****!..  Не по-ни-ма-ет она…  Это я ни черта не понимаю!

Он отвёл глаза. Учительница дотронулась до его плеча.

            — Всем, Юлдаш, тяжело было. И тебе там, и нам здесь. Здесь тоже нужно было и выжить, и…

            — Да знаю, знаю, Надя! Семья… Трудно… Но если бы мне сказали – «жди!» – я бы верблюжью колючку, корки арбузные жрал! Я бы умолял на коленях отца, мать… но дождался бы.

            — И она ждала, Юлдаш. Сколько могла. Ты же знаешь прекрасно: слово мужчины у вас закон. Её отец…

- Да знаю, знаю… Я только не знаю, за что мне всё это?! И почему, почему она меня, как чумы, боится?! 

            Надежда Андреевна посмотрела ему в глаза.

            — Да, боится. И я боялась, Юлдаш, когда мой первый муж приходил домой пьяный и кричал песню про трёх танкистов. Помнишь, как ты однажды меня от него защищал?

            Юлдаш опустил голову.

            — Помню. Сильно пил Гришка.

Помолчали.

            — Ты столько в жизни видел, Юлдаш, — сказала учительница, — ты сильный, умный человек. Ты должен понимать, что серьезные разговоры на трезвую голову нужно разговаривать.

            Юлдаш заскрипел зубами.

            — Ох, Надя… Вот сейчас понимаю, что ты права. Но что-то не получается, не сходится что-то у меня…

            Учительница встала.

            — Подумай, Юлдаш. Найди выход. И не обижайся, ладно?

            Юлдаш думал весь остаток дня. Весь вечер. Ночью ворочался. Выходил на улицу. Курил. Прислушивался к сверчкам, цикадам, лягушкам.

            Ничего они ему не подсказали.

Или он их не расслышал.

А на следующий день, так ни до чего и не додумавшись, снова заехал он после развоза угля в пивную.

И снова всё повторилось!

Песня про шар голубой. Раздача конфет.

Снова умный ишак повез его к продуктовому магазину на Гиждуванской.

И тут неожиданно вышел сбой.

Слезая у магазина с брички, Юлдаш увидел, что из калитки Гулиного дома вышел ее сын.

Юлдаш посмотрел на него. Тот не отвёл взгляда. Остановился. Тоже стал смотреть на Юлдаша.

И Юлдаша пронзила какая-то боль. Он вдруг крикнул подростку:

- Эй! Парень! Ну-ка позови свою мать!

- Её нет дома, — сказал сын Гули.

Эти слова не успокоили, а ещё больше разбередили Юлдаша.

- Я сказал: позови мать!

Подросток, не опуская глаз, повторил:

- Её нет дома.

- А где же она?! – крикнул Юлдаш.

То, что он услышал в ответ, заставило его вздрогнуть.

- Она сказала, что пошла к вам, Юлдаш-ака.

            — Ко мне?.. – Юлдаш испуганно смотрел на сына Гули. -Зачем?.. Ну, да… Ну, ладно…

            Он снова влез на бричку и погнал ишака домой.

            — Да Чапай он, Чапай! Смотри, как гонит! Как будто выручать своих мчится! Только пулемёта не хватает!

            — Ага… Может и Чапай… Чего это он?

            Гуля подходила к воротам дома Юлдаша, когда услышала цокот копыт. Тут же мужской голос окликнул её по имени:

- Гуля…

Она обернулась и увидела Юлдаша.

Ишак остановился. Поджал хвост. Прикрыл от страха глаза.

- Гуля, — хрипло сказал Юлдаш, — прости меня.

            — И ты меня прости, Юлдаш, — тихо сказала она.

            Они стояли друг перед другом.

И наконец-то, наконец-то им обоим не было страшно.

И наконец-то Юлдаш сказал то, что хотел сказать очень давно:

            — Я всё это время хотел задать тебе один вопрос. Ты помнишь  тот наш разговор? Когда я на фронт уходил.

            — Да, помню. Ты попросил меня ждать, — ответила Гуля.

            — И всё? – спросил Юлдаш.

            — Да, — сказала она.

- Вот видишь, — вздохнул он, — ты помнишь не всё.

- А что было ещё, Юлдаш?

Он открыл калитку.

- Пойдем.

Гуля вошла. Без страха. Почти не волнуясь.

Дочь Юлдаша поздоровалась с ней.

Она улыбнулась, ответила.

Юлдаш, ни на что не обращая внимания, шел к углу дома. Гуля шла за ним.

Они дошли до угла. Повернули за него…

Гуля остановилась.

Она увидела много деревьев. И грозди бордовых ягод на них.

Ягод цвета юлдашевского ордена. Словно кто-то собрал все ордена прошедшей войны и развесил их гроздьями в этом саду.

Она увидела это — и всё вспомнила.

Всё. До мельчайших подробностей.

И как моросил слепой дождь. И в каком платье она была. В какой рубашке был Юлдаш, когда подошёл к ней. Как он мял от волнения руками буханку серого хлеба.

Глядя на деревья, Гуля стала говорить.

Медленно и отчетливо.

            — Сначала ты сказал: «Девочка, жди меня, ладно?»

            Я испугалась. Что-то прошептала в ответ.

Потом ты спросил: «Какие фрукты ты любишь?»

Я ответила: «Черешню»

            — Правильно, — сказал Юлдаш, — вот теперь всё правильно.

*Чой! Тез! – Чай! Скорей! (узб)

**айван – терраса перед домом или внутри двора

***кизим – девочка (узб)

****баракалла – умница (узб)

*****мана сизга результат – вот вам результат (узб)

(рассказ)

Деду моему, Леонтию Сергеевичу, посвящается

Берег, со стороны которого двигались передовые части наступающих войск, оказался пустым: лишь чахлый кустарник, да жидкая рощица вдали от воды. Поэтому старый деревянный мост, который немцы торопливо взорвали при отступлении, разрушив только середину, было решено восстанавливать с противоположной стороны, где на крутом берегу чернела старая лесопосадка, – хороший строительный лес.

Перед саперным подразделением из тридцати конных гвардейцев была поставлена задача к вечеру следующего дня восстановить мост. О дальнейших целях командование не распространялось, но по опыту предыдущих наступлений саперы догадывались, что уже следующей ночью здесь, в стороне от основного удара, планируется прохождение мобильной группы, в задачу которой обычно входит нарушение планов отступающего противника. Дело осложнялось тем, что подразделение на этот раз не было обеспечено взводом охраны, как принято. Но гвардейцы, как всегда, приказ не обсуждали, только посетовали: «Эх, хотя бы пару пулеметов да винтовки б поменять на «пэпэша»!..» Да куда там! Бегом-бегом: на коней, и вперед!

Переправлялись ночью. Кони везли на спинах вьюки с инструментом. В рощице изготовили два небольших плота, на них погрузили овес для коней, мотки проволоки, бечевы, ящики с гвоздями…

Переправляться вплавь для Леонтия было всегда неприятно. По простой причине, в которой ему, крестьянину, признаваться было не с руки: плавал он плохо, можно сказать, совсем не умел. Выручал в таких случаях конь, непременный спутник солдата саперной части, в которую был реорганизован в начале войны кавалерийский эскадрон. Но Орлик, который верно служил последние полгода, на вчерашнем перегоне был ранен осколком снаряда, и его пришлось пристрелить. К новому коню, какому-то случайному, неизвестно от какого хозяина, безымянному хилому «воронку» Леонтий ещё не приноровился, одно хорошо – жеребец вел себя смирно. Даже имя ему не стал давать – временное животное. Когда входили в воду, Леонтий думал об одном: только б «доходяга»  держался на воде, иначе труба дело.

Вошли в воду, «воронок» послушно устремился за остальными конями. Леонтий плыл рядом, держась за седло, подгребая свободной рукой. Но на самой середине реки коняшка, тихо захрапев, пошёл ко дну. Леонтий успел отцепить от седла мешок с личным инструментом, однако с этой тяжестью тоже пошёл вслед за конём. Благо все это происходило возле плота, и Леонтия, изловчившись, ухватил  за гимнастерку лейтенант: «Левко, ты чего там потерял? Там добра нема, залазь до нас…»

Всю ночь просидели в леске, с оружием наизготовку, немного обсохли. Наутро, изучив местность, лейтенант приказал валить лес, рубить сучья и скатывать бревна к воде, к мосту. До этого определил дозоры. Один пост поставил в лесополосе, которая закрывала берег со стороны бесконечного поля. Здесь всё хорошо просматривалась.

Выше по течению обзор закрывали высокие холмы, за которыми виднелась грунтовая дорога, расходившаяся двумя ветками: одна дальше вдоль реки, скрываясь за следующим участком лесопосадки, другая, под прямым углом от первой, ныряла в низину за холмы. Если немцы подойдут с какой-либо стороны незаметно, – что вполне возможно из-за рельефа местности, – то саперов перестреляют как куропаток.

– Ты ж смотри, Леонтий, – наставлял лейтенант, – если что, дай знать, только без шума. Чтобы мы успели выдвинуться к холмам и там встретить. Фрицам ни мост, ни наше саперное хозяйство, – он кивнул на бойцов, готовящихся к работе, – видеть никак нельзя. Мы ведь с горки как на ладони, с двух «шмайсеров» покосить можно. Да и, главное, мост потом спокойно доломают… А вот если сами их сверху шугнём, подумают, что мы либо авангард, либо сильная разведка, связываться не станут и больше не сунуться, пуганые: все-таки мы наступаем, а не они. Конкретно: увидишь фрицев – тикай сюда!..

…Леонтий нашел удобную воронку от бомбы, обработал ее саперной лопатой, получился хороший окоп с бруствером. Причем, учитывая, что кругом такие же воронки, издалека его укрепление вряд ли можно определить как рукотворное. Устроился спиной к холмам, за которыми мост, лицом – к дороге. Все ничего, только штаны да гимнастёрка сыроваты. Мешает нагрудный карман, – это разбухли, намокнув, письма от жены и семейные фотографии, которые он всегда носил у сердца. Леонтий вынул влажный брикет из кармана. Выпала фотография, присланная в последнем письме. Семья почти в полном составе, только без него, хозяина, – жена Ульяна и дети: Ананий, Василий, Варвара. Подсушить бы, – с сожалением подумал, и уложил фотографии обратно…

Вглядываясь в окрестности речки с не запомнившимся названием, подумал: чужие края, а так же все почти, как дома. Иногда прямо чудится: не сон ли все то, что происходит? Вот и сейчас, даже земля цветом и запахом – как в Узбекистане. Черноты, а значит плодородия, маловато, не то, что на Воронежских просторах… Эх, Господи, все перепуталось. Который год война. Ладно, – германцы, здесь все понятно, а сами-то чего?..

…Только Леонтий женился – дошла до их воронежского села (наполовину хохлы, наполовину кацапы) коллективизация. По улицам ходили счастливые активисты в чужих сапогах и кожухах: «Кто был никем, тот станет всем!» – бывшая голытьба да пьянь «рассчитывалась» с зажиточными земляками-трудягами. Отца, сельского мельника, «раскулачили», но не выслали, – оставили работать на теперь уже колхозной мельнице. Мельница – считай завод, там одним «маузером» работу не обеспечишь, мозги да руки нужны. Большой дом, правда, отобрали в пользу одной малоимущей семьи, зато другой, поменьше, оставили, – сыновья с семьями, да дочка малая, народу много, где-то жить нужно. Кстати, отобранный отчий дом со временем пришел в разоренье: дырявая крыша, поросший сорняком двор, некормленая скотина… В конце концов, его сжег вместе с собой новый пьяный хозяин, старый сельский «невдаха».

Отца предупредил сосед, из активистов: «Сергей, оставили тебя в покое до поры. Политика такая идет: ликвидация кулачества как класса. Ждем указаний. Тем более, за тобой грешок еще с продразверстки». Намекал на случай с губернским уполномоченным, которого Сергей, ветеран германского фронта, не желая отдавать хлеб нового урожая, буквально насадил на вилы: «Вот так нас учили немцев бить!..» Продразвёрстник остался в живых, его спас толстый казенный кожух да ремень с медной бляхой. Рядом шли бои – белые сменяли красных, следом заходили казаки… – и Сергеем никто в суматохе заниматься не стал. Красный обоз с отнятым у сельчан продовольствием ушел дальше, но случай запомнился. В соседних селах некоторых «раскулаченных», вместе с семьями, уже ссылали в Сибирь. Сергей, не желая подвергать близких опасности, расселил сыновьев по хатам на разных концах деревни, потихоньку продал дом, отбыл из села вместе с дочкой (жены на тот момент уже не было в живых). Уезжая, сыновьям сказал: «Найду волю – дам знать. Авось пока вас не тронут».

Обратив всю землю в пользу колхоза, всем новоявленным колхозникам нарезали небольшие участки по окраинам под огороды. Актив уверял: насчет хлеба, картошки, овощей не беспокойтесь, что вырастим – то наше. На том колхозники и успокоились, высадив на личных огородах бахчу да огурцы.

Леонтий во дворе своей усадебки, рядом с хаткой стал строить добротный дом. Огород ему достался на окраине села, пнистый  клин у перелеска. Выкорчевал сосновые корневища, распахал землю и посеял… пшеницу. «Глупый ты, Левко, – посмеивались земляки, – на одном хлебе следующий год жить собрался? А как же насчет солененьких огурчиков на закусь? У нас покупать будешь?»

Богатый выдался урожай. Колхозный хлеб загрузили на подводы и увезли. Остались колхозники с «гарбузами» да тыквой на всю зиму – живи, как хочешь. С огорода намолотил Леонтий два мешка муки, они и спасли молодую семью – он да жена – от настоящего лютого голода, который довелось пережить черноземной губернии в тот черногод.

Таким и жил Леонтий всю свою жизнь: своим умом, не веря ни в посулы, ни в манну небесную, – сказалась отцовская «самостоятельская» жилка.

Отец искал волю на Урале, в Сибири, в Северном Казахстане. Нанимался в работники в сельской местности: ремонтировал, строил – мастером был на все руки. Присматривался к обстановке, к природе, к людям. Оценив всё вокруг, получал деньги за работу, быстро снимался с места, ехал дальше. Иногда посылал весточку детям: дескать, мы с вашей сестренкой живы, здоровы, чего и вам желаем. Наконец пришло от него обстоятельное письмо из-под Ташкента: так и так, устроился, колхоз добротный, люди такие же – русские да хохлы, никто никого не раскулачивает и не выселяет, построил дом, приезжайте, – семья должна быть вместе.

Слово отца – закон. Но сниматься с места боязно. Здесь как-никак все понятное. А что там в басурманских краях – неведомо.

Всё решил тридцать третий год. Кое-как перезимовали: колхоз, который год едва сводил концы с концами, отдавая по плану урожай государству; стало быть – полнейшее истощение, запасов никаких. В мае родился сын Василий. Засушливое лето. Опять маячила впереди несытная зима. И точно: принес Леонтий осенью зерно, выданное на трудодни, – мешок в нагрудном фартуке. Вышел на середину двора: «Цып-цып-цып!..» – наклевалась-наелась домашняя птица. Стало окончательно понятно, что это оказался не просто засушливый, а по-настоящему голодный год. Отряхнул фартук и сказал решительно: «Все, Ульяна, едемо до батьки!..»

Зимой, когда люд кругом стал пухнуть от голода, а «активисты», еле держась на ногах от недоедания, опять стали искать ведьм, виноватых во всех напастях (а так же потомков нечистой контрреволюционной силы, а также ей сочувствующих), Леонтий и Ульяна, взяв детей и несколько узлов, – сколько уместилось на бричку, – выехали в сторону вокзала. За околицей остановились, обернулись к селу. Перекрестились, поклонились своему новому дому, в котором так и не удалось толком пожить, заплакали, да так плача и двинулись дальше.

Вскоре следом выехали еще два Леонтьевых брата с семьями.

…В хлопкосеющий колхоз под Ташкентом приехали новые работящие семьи. Скоро сообща отстроили добротные дома, не хуже, чем вокруг. А жили здесь хорошо, потому как собрались в основе своей такие же люди, как Сергей и его сыновья да снохи, со всей России, оттуда,  где они вдруг стали изгоями. Жили вокруг узбеки, татары, позже появились целые поселения депортированных с Дальнего Востока корейцев.

 Жили, перенимая друг у друга обычаи, традиции, иногда заключая «смешанные» браки. И все же это был кусочек России: те же проселочные улицы, те же плетни, завалинки, девчата и хлопцы, гармони и хороводы, пруды и речки, вишневые и яблоневые сады… Народились новые дети, для которых эта узбекская благодатная земля стала не «второй», а настоящей Родиной. Через несколько лет, окончательно укоренившись, обустроившись, пришлые славяне уверовали: это и есть их доля и воля, так тому и быть.

Но война черным крылом опять нагнала страшную тень…

В июне сорок первого Леонтия призвали в Красную Армию. Таким образом ему опять довелось побывать на родине, в России, освобождая ее от коричневой нечисти, – проехать по ней, пройти, проползти… И вот сейчас он лежит на западных рубежах этой дорогой земли, любуясь красотами природы, вдыхая родные запахи, слушая знакомые звуки…

…Загудели самолеты. Звезды на крыльях, – наши. С востока на запад. На душе полегчало. Значит, будем дома. Скоро ли?.. Уже не так важно. Главное – выжить.

Под небесный шум, как видения, с двух сторон дороги одновременно вынырнули два мотоцикла с колясками. Остановились на значительном отдалении друг от друга, сразу же заглушили двигатели. Экипажи, – по два немца, – помахали друг другу руками, пожестикулировали, рты на замках. Двинулись, с автоматами наперевес, в сторону гряды холмов, за которыми – мост, где уже вовсю работали (отчетливо слышался стук топоров и «вжики» пил) саперы. Пройти немцам до цели оставалось шагов по полтораста.

Так получилось, что Леонтий оказался посредине, на равном расстоянии от каждого из мотоциклов. Если бы немцы появились в одном месте, то Леонтий спокойно бы отошел к мосту, и далее все развивалось бы согласно предположениям лейтенанта. Но сейчас это сделать невозможно: уходя в сторону от одной пары немцев, непременно становишься заметным для другой. Он разглядел на одном из мотоциклов пулемет, а на другом, в коляске, – зеленые ящики (возможно, взрывчатка).

Оставалось одно: немедленно вступать в перестрелку, чтобы сапёры, услышав выстрелы, успели скрыться в лесопосадке, занять удобную оборону. В таком случае подразделение уцелеет, а вот мост – вряд ли: если даже немцы, увидевшие саперную группу без охранения, и уедут, то затем непременно вернутся хотя бы с взводом автоматчиков. Тогда, вытеснив наших бойцов от берега, дорвут мост и, таким образом, расстроят планы наступления на этом участке. Но выбирать уже некогда: хотя бы сами тридцать хлопцев в живых останутся, домой вернуться, даст Бог. Ну, не тридцать, а двадцать девять, – за вычетом его, Леонтия, чего уж там, – четыре «шмайсера» против одной винтовки…

Конечно, можно вжаться в дно окопа, затихнуть мышью, тогда – «один из тридцати»…, – так не думал Леонтий, потому что уверенно брал на мушку ближнего вражину. Хлопнул выстрел, немец споткнулся, на секунду замер на четвереньках, завалился набок. Леонтий прыгнул к другому краю окопа, прицелился в одну из залегших фигур, выстрелил, таким образом уже окончательно обнаружив свое местоположение. Застрочили автоматы, засвистели пули, над головой поднялась пыль. В это время пришла мысль о том, что все еще может повернуться, как надо: немцы отступят к мотоциклам и уедут восвояси, не получив информации о том, что делается за холмами. Для этого нужно вывести из строя хотя бы еще одного немца, желательно с другого мотоцикла. Из положения лёжа сделать это невозможно: мешает бруствер, ограничивая обзор, и его противники, конечно, залегли, попрятав туловища за холмиками. Леонтий мелко перекрестился, передернул затвор, приладил приклад в плечу, чтобы потом не терять секунду, сориентировал винтовку в нужную сторону, пружинисто вскочил. «Эх, мать вашу сто чертей!..» Он выстрелил, в это время с противоположного бока по его окопу прошла длинная очередь…

Его отбросило на дно окопа. Глаза засыпало пылью. В это время грянули несколько дружных винтовочных залпов. Леонтий понял, в чем дело. Ай да командир! Видимо, оценив верно ситуацию, – идя на подмогу, но уже явно не успевая, – лейтенант по ходу скомандовал залпы в воздух, чтобы хотя бы таким образом помочь Леонтию, – испугать немцев: много нас, идем на поддержку! В дополнение грянуло с реки мощное «ура!» Потом затарахтели мотоциклы и через минуту это тарахтенье сошло на нет. Еще через некоторое время над Леонтием склонился лейтенант…

…Это было не первое и не последнее ранение Леонтия, солдата-победителя, дошедшего до Берлина, вернувшегося домой и прожившего долгую добрую жизнь. В том бою он оказался боком к строке автоматной очереди, точно между двух немецких пуль, которые оставили на его теле две рваные канавы – на спине и на груди. Пуля, что прошла над сердцем, разрезала, как ножом, письма и фотографии – их половинки, как память о войне, а может быть о Божьей справедливости, долго хранила семья.

www.netrebo.ru

Искусство, по Лоренсу Дарреллу, это зона личной свободы.

Исключительная фраза, смысл которой не теряется от замены первого слова. Тема с бесконечными вариациями.

Собственно, речь идет о пространстве без полицейских, цензоров и надсмотрщиков.

Память и время — зона моей личной свободы.

Искусство постигалось в очереди в баню  на улице «Правда Востока» в городе Ташкенте.

По чьей-то изощренной фантазии на стенах, выкрашенных синей масляной краской, были развешены не репродукции, что еще как-то можно было бы объяснить желанием скрыть облупившуюся краску, а настоящие картины в багетовых рамах.

Может быть, кто-то кому-то давал заказы на копии.

Может быть, кто-то кого-то спасал от нищеты.

Может быть, целью наглядной агитации было увлечение граждан, желающих помыться, живописью.

Теперь трудно сказать. У каждого своя Третьяковская галерея.

Очередь немыслимая. Все со своими тазами, мочалками и узелками с чистым бельем.

От нечего делать смотришь по сторонам. И взором упираешься в картину. Как интересно. Лес, поваленные деревья, а на них мишки с мамой-медведицей. Толстозадые такие, пухлые, играют. Им хорошо — мыться не нужно. Утро светлое. Небо синее, воздух чистый.

А впереди долгий летний день.

Эта картина считалась хорошей, но рядом с ней висела картина, которая не нравилась никому.

Какой-то темный старик со всклокоченными волосами и безумными глазами почти без зрачков прижимал к груди молодого человека в белых одеждах, по лицу которого текла коричневая кровь. Рука старика тоже была в крови.

И оба были, как мертвые.

Поскольку в баню мы ходили каждую неделю и много лет подряд, все картины я знала досконально.

С прежним чувством перечислю те, на которые не стала бы смотреть под страхом смертной казни:

«Золотая осень» Левитана, «Грачи прилетели» Саврасова (эта картина преследовала меня еще лет пять в школе), «Украинская ночь» Куинджи, «Иван Грозный убивает сына» Репина, «Иван Царевич на сером волке» Васнецова. «Итальянский полдень» Брюллова являлся во всех заведениях общепита, видимо, для возбуждения аппетита, «Дети, бегущие от грозы» Маковского добежали до детской поликлиники и долгие годы всех предупреждали об опасности всяких u1090 там громов и молний.

Картина «На пашне» Венецианова (говорили, что барин хорошо знал агрономию) создала стойкую иллюзию того, что работать на земле — одно удовольствие. Нужно только красиво одеться.

Поскольку все мы в разные годы своей жизни имели отношение к сельскому хозяйству — собирали кукурузу, хлопок, картошку, капусту и арбузы, — недоумение, вызванное творчеством Алексея Гавриловича, только росло.

Хотя смысл возвышенного образа аграрной России был понятен.

Как удалось уцелеть, самой интересно.

Цирк, наверное, помог.

Живое, подлинное, настоящее.

Детская красота и недетская отвага.

Запахи пудры, пота, навоза.

Левитация и иллюзия чуда.

Слова, которые до сих пор хочется петь и рифмовать, стоя на голове:

Абфаль — «в цирке редко увидишь кефаль»,

Корд-де-парель — «лошадь забралась на ель»,

Унтерман — «если утром ты не пьян»,

Миттельман — «мой любимый Томас Манн раз явился

в балаган».

«Цирк — последнее прибежище чистого искусства».

Франсуа Мориак

Где-то давно, в неком цирке одном,

Жили два клоуна, Бим и Бом.

Бим-Бом, Бим-Бом.

Как-то, увидев наездницу Кэтти,

В Кэтти влюбились два клоуна эти,

Бим-Бом, Бим-Бом.

И очень долго в Петрарковском стиле

Томно бледнели и томно грустили

Бим-Бом, Бим-Бом.

И, наконец, влезши в красные фраки,

К Кэтти явились, мечтая о браке,

Бим-Бом, Бим-Бом.

И, перед Кэтти представши, вначале,

Сделали в воздухе сальто-мортале

Бим-Бом, Бим-Бом.

«Вы всех наездниц прекрасней на свете»,–

Молвили Кэтти два клоуна эти,

Бим-Бом, Бим-Бом.

«Верьте, сударыня, в целой конюшне,

Всех лошадей мы вам будем послушней», –

Бим-Бом, Бим-Бом.

И в умиленьи, расстрогавшись очень,

Дали друг другу по паре пощечин

Бим-Бом, Бим-Бом.

Кэтти смеялась и долго, и шумно:

«Ола-ла! Браво! Вы так остроумны»,

Бим-Бом, Бим-Бом.

И удалились домой, как вначале,

Сделавши в воздухе сальто-мортале,

Бим-Бом, Бим-Бом.

И поступили в любовном эксцессе

С горя в «Бюро похоронных процессий»

Бим-Бом, Бим-Бом.

Николай Агнивцев *

Бим-Бом

* Песни и куплеты Н.Агнивцева исполняли А. Вертинский, Н. Ходотов, сам автор был популярной эстрадной фигурой. В январе 1917 вместе с режиссером К. Марджановым и актером Ф. Курихиным создал в Петрограде театр-кабаре «Би-ба-бо», в Москве — кабаре «Кривой Джимми». Музыку на его тексты в 1920-27 годах сочинял И. Дунаевский.

Международный день стоматолога – ежегодный праздник зубных врачей и стоматологов, отмечаемый по всему миру 9 февраля. Этот день выбран неслучайно. 9 февраля – день святой мученицы Аполлонии, ставшей покровительницей как мучающихся зубной болью, так и врачей, призванных эту боль устранять.   На сегодняшний день профессия стоматолога является одной из самых востребованных.

Разбудите меня ночью и спросите, когда день рыбака, шахтера, строителя, физкультурника, медицинского работника, пионерской организации,  кино и театра – я отвечу.

Все советские праздники помню, как  свою биографию.   Наша жизнь  на радио версталась как сетка –  от праздника к празднику.  Наполнялась смыслом. И вечным ликованием!

Нужно было только спуститься в шахту или подняться на борт новенького  авиалайнера, записать интервью с  героем соцтруда, съездить в передовой колхоз, найти заслуженного хлопкороба, подготовить праздничный концерт.  Но самым трудным был поиск   слов, которые от долгого употребления в эфире изнашивались. 

Мы  изо всех сил старались их реанимировать. Высший пилотаж! Ничего не чувствуешь, уже не любишь и ни во что не веришь, а зажигаешь народ на дальнейшие подвиги.

Трудовой энтузиазм вознаграждался вечерним застольем. Мы пили и пели: «Все выше, выше и выше,  ты солнцу и ветру брат, ЛЭП-500 — не простая линия. Но пускай тот, кто не был в ЛЭПии, Завидует нам!» – орали хором, одобряя всех, кто сочинял  тексты ко всем красным дням календаря . 

Наши  братья по ремеслу. И уровню мастерства. Только зарабатывали больше. Нам потиражных не платили.

Слова  популярных песен заменяли нам тосты. Мелодии – чувства.

Рыбачка Соня как-то в мае, направив к берегу баркас – не имела никакого отношения к июльскому дню рыбака, а исключительно к внезапно возникшей симпатии к коллеге, который еще два часа назад  считался бездарным придурком.

Он-то и пойдет  кого-то провожать домой.

И будет потом долго сидеть на кухне, пока муж не выдаст ему трешку на такси и опохмел. Лишь бы ушел. В три часа ночи некоторые любят спать.  Больше всего  было праздников в мае! Работы – ужас!  Мир, труд, май. Я бы слово «труд» поставила на первое место, как Маяковский, разобранный нами на лозунги: «Труд, мир, май… Делай ее с товарища Дзержинского… Ленин и теперь живее всех живых».

День печати, день радио, многолетний и ненужный  горячий спор: кто первый? Маркони? Попов? Попов нам ближе,  наш,  родной, Александр Степанович! А Маркони звали невыговариваемо: Гульельмо. Зачем он нам?  Пусть связисты ему дифирамбы поют.

День Победы – это святое, никто не ёрничал, все старались как могли. Приближали…в торжественной интонации Юрия Левитана. Читали самозабвенно:  «Сороковые, роковые, свинцовые, пороховые. Война гуляет по России. А мы такие молодые».

Мы тоже были  еще молодыми. Тогда еще можно было цитировать Виктора Некрасова, но потом его выслали из страны – и уже было нельзя, а Василия Гроссмана еще нельзя было. 

Утро19 мая  оглашалось бодрыми  маршами  «Пионерской зорьки».

Так и хотелось поднять руку в праздничном салюте – «Всегда готовы!!!» И,  так постоять, замерев.

Но нужно  ехать в командировку, на самую южную точку страны, в Кушку.

Без репортажа с места событий День пограничника  отметишь только песней из к/ф «Я служу на границе» в исполнении Эдуарда Хиля. Потом и  он ухилял. И пограничники его пропустили.

Много интересного происходило  по ту сторону  эфира.

Люди уезжали, убывали, исчезали, возникая  в пространстве  волн, которые у нас глушили.

Мы размагничивали бесценные записи, пока кто-то не догадался  великие имена  замазать черным фломастером. Таким простым способом, сохранив пленки.

Письма радиослушателей  – обратная связь с миром. Иногда нас просто не было видно за грудой посланий, принесенных из отдела писем. Нам писали агитаторы, солдаты-сверхсрочники, ударники производств, рационализаторы,  домохозяйки, графоманы, душевнобольные. Легче перечислить тех, кто нам  не писал. Трудящиеся хотели песен и счастья.

Живая переписка со слушателем научила писать не думая. На автомате. Пока закипит чайник или нарежут колбасу.

Всё отмечали. Самые незначительные  даты.

А вот День стоматолога  никогда.

Дня такого не было в нашем календаре. Чем восхищаться?  Что вспоминать-то – серый цемент? Педальную бормашину? Холодные глаза очередного изувера?

Даже у Брежнева падала челюсть.

Зубы у остальной части населения лежали либо «на полке», либо в стаканчике…  улыбались сжатыми губами.

Песен о стоматологах в нашей фонотеке не было.

9 февраля – обычная  рабочая  суета.

А во всем мире  в этот день славили стоматологов и поклонялись великомученице Аполлонии  Александрийской. 

 «Язычники схватили также Аполлонию, дивную старушку-девственницу, били по челюстям, выбили все зубы*; устроили за городом костер и грозили сжечь её живьем, если она заодно с ними не произнесет кощунственных возгласов. Немного помолившись,  она отошла в сторону, прыгнула с разбега в огонь и сгорела.*

Кроткая старушка-девственница – что им всем от нее было нужно?

Разве она хотела быть святой?

Прыгать в огонь от отчаяния. И  долго заживо гореть,  чтобы стать чьим-то  профессиональным символом и покровительницей.

Атрибуты святой Аполлонии Александрийской – зубы или щипцы.

Удивительно: сначала сломать челюсть, выбить все зубы – а потом искать у старушки защиты и покровительства.

Неужели, чтобы поклоняться и праздновать,  нужно сначала убить?

Посмертной славе предшествуют – огонь,  клещи, гвозди…

Мýка.

В  День стоматолога хочется выпить водки  и слушать «Реквием», что  иногда и происходит в компании  замечательного  хирурга, удалившего  мне однажды сразу тринадцать зубов.

Почти Аполлония.

Только не святая.

Святых на радио не бывает…

* Зубы ее во многих местах сохраняются как святыня «Энциклопедия Брокгауза и Ефрона»

* Евсевий Памфил. «Церковная история». VI, 41

Здесь можно заново прочесть книжку прямо на экране. Краткая статья в Википедии о писателе. 

Совершенно замечательные воспоминания Иосифа Дика об Александре Трифоновиче Твардовском. Свежая, как оказалось, публикация в журнале «Новый Мир» 2011, №12.

И статью Фронтовые ранения не сломили волю писателя скопирую с правды.ру.

В этом году (2009, ЕС) исполняется 25 лет со дня смерти известного детского писателя Иосифа Дика. При жизни его называли одним из самых ярких представителей отечественной литературы. Он дружил с Кассилем, Паустовским, Твардовским, Трифоновым, окончил два института. Женщины сходили по нему с ума. Он трижды был женат. И никогда не комплексовал по поводу фронтовых ранений: с войны будущий писатель вернулся без обеих рук и глаза…

Иосифа Дик родился 20 августа 1922 г. в Москве в семье красного комиссара Иона Дическу (Ивана Дика), одного из основателей румынской компартии. Детство кончилось в тридцать седьмом году. Родителей Иосифа арестовали как врагов народа, а его с младшей сестрой отправили в рыбинский детдом.

В 1940 г. Иосиф вступил в местный литературный кружок при газете «Рыбинская правда». Вскоре он стал писать рассказы. Потом появилась новая мечта — стать геологом. Окончив десятилетку, юноша уехал в Ленинград поступать в Горный институт. Но едва успел окончить первый курс, когда началась война. В начале мая 1942 г. при наступлении советских войск на Харьков на станции Боровая пиротехник Иосиф Дик подорвался на мине. Ему оторвало кисти обеих рук и повредило глаз…

Он попал в Среднюю Азию, в самаркандский госпиталь. Однажды у входа в столовую молодой человек увидел объявление: «Ранбольные! Кто из вас ввиду отрыва руки или ноги хочет стать писателем, приходите сегодня к 3 ч на сцену».

В госпитале был организован литературный кружок. Так для Иосифа Дика началась новая жизнь. Он начал писать стихи, держа карандаш в зубах.

В конце 1942 г. Дика перевели в Ташкент, куда была эвакуирована глазная больница, возглавляемая академиком Филатовым. В первый же день Иосиф сбежал оттуда и явился в редакцию местной газеты «Правда Востока», к заведующему литконсультацией — известному в те годы публицисту Василию Регинину.

Молодой поэт мечтал о Литературном институте им. Горького. Однако пока это казалось недостижимым: шла война, пропуска в Москву милиция выдавала лишь в крайних случаях.

После выздоровления пришлось вернуться в Самарканд. Там же произошло знакомство с будущей женой. Лариса училась в десятом классе, школьницы шили табачные кисеты для раненых бойцов, навещали их в госпитале. Кисет, сшитый Ларисой, достался Иосифу.

Как только девушка окончила школу, они поженились.

В конце ноября 1943 г. пришла телеграмма от Регинина, к тому времени перебравшегося в Москву: «Высылай рукописи, документы в литературный институт».

Ждать не было сил. И тогда Дик решился на отчаянный поступок — он вдвоем с молодой женой отправился в Москву. Ехали восемнадцать суток в товарном вагоне. В Литинституте уже заканчивается первый семестр, но Дика зачислили на первый курс без вступительных экзаменов.

Окончив вуз, Дик продолжил образование, поступив на английское отделение Института иностранных языков. В 1947 г. вышла первая книга его рассказов «Золотая рыбка». А в 1949-м его приняли в Союз писателей. Впереди еще много книг, в основном написанных для детей — «Огненный ручей», «В нашем классе», «В дебрях Кара-Бумбы», «На буксире», «Синий туман», «Девчонки и мальчишки», «Встреча с отцом» и другие.

Никаких протезов Иосиф Иванович не признавал. Сам придумал специальное устройство, которое надевалось на руку. В нем была проделана дырочка, куда вставлялись палочка или ручка. Устройство позволяло регулировать нужную длину искусственного «пальца». Когда появилась пишущая машинка, в дырочку вставлялся закругленный на конце металлический стержень, которым писатель стучал по клавишам.

Великий выдумщик и рационализатор, он постоянно что-то изобретал. Например, приспособление для вождения автомобиля. Оно надевалось на руль, в дырки вставлялись культи. Но надо было еще получить права, а кто их выдаст такому инвалиду?

Дик пошел к одному милицейскому начальнику и предложил: «Давайте, я вас провезу!» Тот нехотя согласился. Они сели в машину, и Иосиф Иванович два часа катал милиционера по Москве. После этого ему сразу выдали права, хотя он даже не окончил шоферских курсов. Писателя Дика и его «Москвич» знала вся московская милиция, все постовые отдавали ему честь.

Женщины сходили по нему с ума. Он трижды был женат, имел двух дочерей и сына. Незадолго до смерти ему, тяжело больному, удалось получить разрешение на поездку в Париж… Умер Дик в 1984 г., прожив яркую и интересную жизнь. Жизнь, которую он выбрал для себя сам.

МЕМУАРЫ

Старейший русский писатель Константин Петрович Волков в конце 30-х годов работал в республиканской газете «Правда Востока». Однажды ему поручили подготовить статью от имени всеузбекского старосты Юлдаша Ахунбабаева, первого президента республики, который в народе, особенно среди дехканства, был столь же популярен и авторитетен, как, например, Калинин в России.

Волков с молодым энтузиазмом исполнил порученное ему дело и, волнуясь, отправился в ЦИК к Ахунбабаеву. За подписью.

Юлдаш-ака внимательно прочитал статью (а была она написана к какому-то юбилею), сделал два-три незначительных замечания — по сути, поставил свою подпись и поблагодарил молодого журналиста.

Статья вышла. А вскоре Волков прямо с гонорарной ведомостью снова отправился по проторенной дороге к всеузбекскому старосте. Юлдаш Ахунбабаев, несколько удивившись, — то ли самому визиту, то ли выписанным на его имя деньгам, как-то нерешительно расписался в ведомости, однако брать гонорар наотрез отказался.

— Сынок, — сказал Ахунбабаев, — возьми деньги себе. Ты работал, ты и бери. За свой труд, за талант. Наоборот, я тебе ещё должен.

Волков, краснея, пробовал что-то возразить, но старания его оказались тщетными.

Юлдаш-ака откровенно добавил к уже сказанному:

— Я человек неграмотный, русского языка хорошо не знаю. Я не мог так хорошо написать статью. Что обо мне подумают люди, земляки, если я за чужой труд буду брать деньги!..

Так и пришлось Волкову вернуться в редакцию с подписью в ведомости и с деньгами…

Юлдаш Ахунбабаев принадлежал к первому призыву тех большевиков, в которых с рождения жили обострённое чувство справедливости, большая человеческая искренность и любовь к людям труда. К тем, кто работал с кетменём на хлопковом поле, стоял возле станка или корпел над чистым листом бумаги. И тут мне невольно приходят на память воспоминания, наспех сварганенные Брежневым, Горбачёвым, Ельциным и иже с ними. Наверное, подписи этих государственных деятелей в ведомостях тоже сохранились, пылятся где-нибудь в бухгалтерских архивах. Вот только никто и никогда не узнает, кто этим горе-«несторам» помогал стряпать мемуары. То есть знают, просто их имена находятся в тени. Ибо нынешним подельщикам сознаться в содеянном будет неимоверно стыдно… А скорее — наоборот. Получили же  когда-то младореформаторы Гайдар, Чубайс за свои даже ненаписанные труды огромные гонорары и — как с гуся вода…

ЛЕВ

Собачьи бои считались у нас запрещённым видом спорта. Но всё равно тянулись в воскресные дни вереницы сверкающих машин куда-нибудь за город в сторону Вузгородка или Куйлюка — ближе к роще или оврагу, подальше от посторонних глаз. За рулём сидели любители собачьих боёв — люди в большинстве своём солидные, даже именитые, известные в республике певцы, спортсмены, художники… Не говоря уже о всяких сомнительных личностях: базаркомах, беданабозах — любителей перепелов, кумморвозах — картёжников-катал и прочих. На задних сидениях их машин на подушках восседали любимцы хозяев —породистые псы, от одного вида которых  бросало в озноб. Там же на «чемпионов», как на конных бегах, делали ставки. И ставили не какую-нибудь мелочь, а солидные суммы, на которые можно было запросто купить «мерс» или дачу.

Неизменным участником собачьих боёв считался и знаменитый артист К. Он мог себе это позволить. В сезон свадеб, на которых почти «недоступный» певец был самым дорогим гостем, он получал баснословные гонорары: надо полагать, и люди приглашали его не бедные.

На собачьи бои певец всегда привозил с собой огромную казахскую овчарку, которую щенком выменял у пастуха на «жигуль» последней марки и сам выдрессировал. Пастуший пёс почти всегда выигрывал. И среди любителей собачьих боёв о его силе и ловкости стали ходить легенды. Кличка у пса была соответствующая — Лев.

К сожалению, собачий век короток. Лев старел, стал чаще проигрывать. И в одном из боёв потерял сразу несколько зубов. Хозяин сильно расстроился и несколько месяцев не появлялся на собачьих боях. Но вот однажды снова приехал. На лице — вместо обычной довольной улыбки — грусть. Следом из приоткрытой задней дверцы иномарки тяжело выпрыгнул Лев.

Кто-то из старых знакомых хотел, было, его погладить. Но пёс оскалил зубы. И тут все увидели, что у Льва нижняя челюсть… золотая.

— Вот, — сказал гордо именитый хозяин. — Еле нашёл такого протезиста, который смог поставить моему Льву золотые зубы. Старик это заслужил! — и он тепло потрепал четвероногого бойца по жёсткой холке.

— Думаете выставить его сегодня на поединок? — спросил кто-то.

— Всё, — сказал, как отрезал, певец. — Лев своё отыграл. Теперь он на заслуженном отдыхе. А приехали мы просто посмотреть…

ДВЕ СУДЬБЫ

Где кончается высшая точка нравственности и где она продолжается, если таковая вообще присутствует в человеке? Наверное, всё-таки она имеет место — в сознание ли, в памяти, душе…

По полупустому вагону электрички на нетрезвых ногах и с протянутой рукой передвигался, как сейчас бы сказали, бомж. Лицо спитое, небритое, почти стариковское, под стать хмурой погоде за окном. Хотя, если  внимательно приглядеться, незнакомцу не было и сорока. Самый цветущий и созидательный возраст…

— Подайте, сердобольные граждане, кто сколько может!

Утренние пассажиры, как в таких случаях водится, делали безразличный вид, а кто-то демонстративно-брезгливо отворачивался к окну, но многие — сочувствующих всегда больше! — доставали из своих и без того скудных кошельков мелочь, смятые рублёвки…

Но вот бомж остановился возле пожилого гражданина в простеньком костюме с орденской планкой. На щеке его темнел рубец. Видно, старая рана. А глаза — добрые-добрые. Такой в помощи вряд ли откажет.

— Подайте, мил-человек, сколько можете!

Мужчина бодро встал и спокойно-дружелюбно, показывая глазами на полу пиджака, сказал:

— Если вас не затруднит, достаньте, пожалуйста, из правого кармана кошелёк!

Просьба показалась попрошайке настолько обескураживающей, что бомж на мгновение даже растерялся. А когда внимательно пригляделся к незнакомому мужчине — и вовсе покраснел: человек был… без обеих рук, вместо кистей — чёрные скрипучие протезы. Бомж растерянно огляделся по сторонам, на недоумевающих пассажиров и вдруг — куда и хмель подевался! — бочком-бочком заспешил к дверям.

… А тем необычным пассажиром в то дождливое утро оказался фронтовик, прошедший всю войну от начала до конца, подорвавшийся на мине в самый канун её окончания, пролежавший потом долгие годы в госпиталях Москвы и Самарканда, замечательный детский писатель Иосиф Иванович Дик. Автор весёлых и остроумных книг «Золотая рыбка», «Зелёные огоньки», «Коза на вертолёте», «В дебрях Кара-бумбы» и многих других.

Читая жизнерадостные книги Иосифа Дика, никто бы не мог догадаться, что написаны они человеком трагической судьбы, который сам для себя придумал приспособление, чтобы можно было писать ручкой, строгать рубанком и даже водить машину…

(У меня  была в детстве книжка «В дебрях Кара-бумбы», знал чуть ли не наизусть, и такая судьба у ее автора… нет слов, не хочется писать банальности, обидно, когда здоровые бездарно профукивают жизнь, а таланты еще и борются с судьбой. ЕС)

I

Наверное, у каждого человека есть в жизни такое печальное место, куда он хотя бы раз в год приходит с цветами и кладёт их на не заросший ещё травой холмик или на холодную мраморную плиту.

Здесь-то, под сенью куцего деревца, среди чахлой травы, на низкой лавочке особенно ясно думается о смысле бытия, о годах, оставленных за спиной. Так ли живёшь? Не лукавишь ли перед собой и перед людьми? Не обидел ли кого понапрасну?.. И ещё о многом-многом другом – плохом и хорошем.

И только тут остро осознаёшь, что любое богатство, нажитое неправедным или даже праведным путём – всё равно, ничто перед вечностью – в «той стране, где тишь и благодать».

Человек рождается на этот свет ни с чем и покидает его, увы, ни с чем. Так уж устроен мир. Лишь между таинством рождения и таинством смерти – тот самый счастливый промежуток, называемый жизнью. Каким «содержанием» мы его наполним, добрым или дурным, – таким и останется в памяти других имя человека. Только имя, ибо сказано в Писании: «По делам его познается человек».

Место это печальное испокон веков именуется на всех языках-наречиях кладбищем. И как ни крути, ни верти, все мы, даже те, кто забыл дорогу сюда, в итоге всё равно окажемся здесь. Теперь уже навсегда. Разница только в том: кто раньше, кто позже – кто родных навестить, а кого навестят, если помнят…

Потому для каждого человека, какую бы веру он ни исповедовал, – христианскую, мусульманскую, иудейскую, – любое кладбище является местом святым, особо почитываемым.

А уж душа русского человека с молоком матери впитывает это пушкинское определение: «Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам…» Ибо человек, обделённый такой любовью, неизбежно становится «Иваном, не помнящим родства».

II

Так уж случилось, что раз в году, вот уже четверть века, на «родительские» – в день поминовения усопших – мы с родственниками жены собираемся на небольшом сельском кладбище. Русское кладбище на нерусской земле… И расположено оно вдалеке от Ташкента – километров за сто, аж у самых гор.

Да, умели старики выбирать подобающее место и для жилища, и для вечного покоя. Вот и это кладбище разместилось на высоком холме, весной утопающем в пышных травах, а летом выжженном от солнца. Оно распахнуто всем ветрам и глядит на восход, за синие зубчатые вершины, в сторону степей, за которыми далеко-далеко находится матушка Россия, думно или бездумно раскидавшая по всему свету верных своих сыновей и дочерей. По вольной или невольной судьбе оказавшись здесь, они обрели тут свою вторую родину. Но, оставшись в иных землях, они всегда помнят, что они русские.

Об этом свидетельствуют кресты – деревянные, железные, мраморные, а к нам ближе – бетон да цемент. Скромные холмики и обелиски с полустёрными, иссечёнными дождём и ветром ликами, украшенные табличками, парафиновыми венками, букетами свежей сирени…

В каждый мой приезд с печалью замечаю, что ухоженных могил становится всё меньше, да и число усопших земляков заметно редеет. Конечно, может, на небесах «никто не забыт, ничто не забыто». Так это там, в мире идеальном… Молодые уезжают в города, где спокойнее, перспективнее и богаче, а пожилые и немощные – куда ж ещё? – на погост…

Вот тут-то, за столиком, на траве или прямо на сырой земле, расстелив импровизированную скатёрку и разложив немудреную снедь, люди русские рассаживаются вокруг. А потом, выпив стопку-другую за упокой близких, ударяются в бесконечное сиюминутное: кто да где живёт, чем занимается, у кого пополнение в семье, у кого какая зарплата или пенсия…

А пока они меж беседой, вздыхая, а иногда и украдкой смахивая слезу, изливают друг перед другом житейски-наболевшее, я брожу меж холмиков, оградок и потрескавшихся плит, читаю надписи, думаю о жизни и смерти… О судьбах тех, кто уже ни в чём – великом ли, малом ли – не участвует…

Кладбище не старое и не молодое, если вести ему отсчет от  начала  века. Точнее, в одну-то «идеальную» жизнь человека. Но сколько же в неё вместилось всего-всякого! Сколько революций, войн… Индустриализация, колхозы, голод, переустройство быта… Не много ли на одного человека и на семью в отдельности? Всем ли под силу выдюжить такое? Например, крепкому американцу, сытому немцу или респектабельному французу… Ой, навряд ли… Такое, видно уж, на роду написано, дано пережить только русскому человеку. И он переживал – назло голоду и разрухе. Всем властям и строям. Работал, не щадя живота, строил и возрождал страну свято веря в «светлое будущее».

Начало  здешнему печальному погосту положил старичок-фельдшер, приехавший в конце прошлого века в эти не мерянные никем места откуда-то из Самары. И приехал-то не как водилось до недавнего времени «за длинным рублем», а по велению сердца, по чисто человеческому и гиппократовскому долгу, по извечному российскому «надо»… Лечил лишаи, трахому, «трофическую» язву – широко распространённые тогда болезни среди местного населения, даже делал несложные операции. В общем, исполнял мыслимые и немыслимые обязанности чеховского или булгаковского доктора. И умер, как сейчас бы сказали, «при исполнении служебных обязанностей», прямо в арбе, запряженной чахлой лошадёнкой, по дороге к больному в неблизкий кишлак.

Хоронить знаменитого «дохтура» и «табиба», говорят, съехалось великое множество народу: простой люд – земледельцы и чабаны, лепёшечники и  медники, да и богатеи, и даже муллы – все те, кому он когда-то оказывал помощь.

Месяца через два, уже после смерти фельдшера, гласит людская молва, к его могиле с разнаряженной свитой завернул один важный мандарин из страны «заоблачных гор». И повесил на шесте над холмиком  цветные бумажные фонарики. В знак траура и уважения: когда-то «дохтур» избавил этого чиновника от тяжёлого недуга.

К сожалению, сколько я ни силился разглядеть, на грубой гранитной плите не сохранилось ни даты, ни имени. Но местные жители до сих пор не забывают своего исцелителя – из поколения в поколение передают о нём рассказы и приносят к его последнему пристанищу свежие цветы. Простая могила, по сути, давно стала святой. И если кто из несведущих приезжих-проезжих поинтересуется, кто, мол, там лежит, ему кратко ответят: «Дохтур Иван», но в голосе непременно прозвучит почтительное уважение.

Это ли не самая драгоценная память о человеке?! Будь он Сергеем или Павлом, Юнусом или Мухаммадом-ходжой… Ну, а здесь – русским, хохлом, под крестом ли покоится или под пятиконечной звездой…

Иду дальше, дальше… Андросовы, Букины, Вислинцевы, Пашковские, Ткаченко… «Бывшие»… Слово, когда-то ставшее бранным. А если вдуматься – труженики беззаветные: красноармейцы, механизаторы-трактористы, комбайнеры, медсёстры, птичницы, кузнецы, агрономы, фронтовики, наконец…

Их много, чистых и нечистых,

            Трудились тут без лишних слов… –

как сказал от всей души именно об этих местах русский поэт Ярослав Смеляков, сам испивший сполна из чаши общей нашей судьбы. «До» и «после»… Довоенное, военное и послевоенное поколения. О каждом из них можно было бы сложить песню, написать книгу.

Всякая смерть сама по себе трагедия. Умирают люди чаще от жестоких болезней, старости, несчастных случаев… Иногда в одной могиле или рядышком «встречаются» родные, совсем не знавшие друг друга при жизни. Так, например, случилось с рядовым бойцом Красной Армии Александром Владимировичем Тишковым (1911 – 1946 гг.), скончавшимся от ран после войны. Рядом с ним похоронен внук, тоже рядовой, Виктор Степанович Тишков (1969 – 1988 гг.). Сюда его привезли в цинковом гробу из Афганистана. Погиб в бою. Сгорел заживо в БТР. Две такие разные судьбы, а итог один – печальный… Дед не пожалел жизни ради спасения отечества, внук – стал жертвой  недальновидных политиков. Но они оба сыновья твои, Россия!

«Именные», «семейные» могилы. А ещё холмики, холмики, холмики. Теснящие один другой. Без креста, без имени. Без роду, без племени. Неубранные, забытые. И Богом, и людьми. А ведь там  тоже покоятся те, кто когда-то любил, так же страдал, как и мы…

Это, как правило, эвакуированные ленинградские блокадники или ссыльные «враги народа», оказавшиеся в смутные времена в этих воистину тогда гостеприимных краях. Давших им кров, пищу, работу и относительное спокойствие; даже если некоторые были и вовсе без надлежащих документов – в те-то крутые годы. Мир вашему праху, люди!

– …И что, никто не приезжает, не интересуется этими могилами? – спросил  старожила этих мест, токаря, совхозной мастерской Вячеслава Букина.

Кстати, только благодаря его энтузиазму и бескорыстию, какому-то особому отношению к пожилым односельчанам, к памяти предков маленькое это кладбище содержится в относительном порядке.

– Где там! – безнадёжно и без осуждения вздыхает он, затягиваясь «козьей ножкой». – Люди разлетелись, словно птицы. У каждого свои заботы. А дорога сейчас, сам знаешь, не всякому по карману. Быть бы живу.

– Значит, некому и присмотреть за могилками?

– Хм… Пока есть здоровье и силы, не оставлю их без присмотру, – говорит твёрдо Букин.

Удачи тебе, мил-человек!

III

Могилы, могилы, могилы… Сколько их разных, с письменами и без, раскидано по всему белу свету! С Востока на Запад. С берегов Тихого океана до Адриатики. И везде непременно встретится камень или плита, под которой лежит русский человек.

Видел я такие могилы и в солнечной Греции. Неподалеку от древних Пиреев. Возле бирюзового моря на каменистом берегу. Под гранитными плитами нашли  вечный упокой русские моряки, офицеры, просто люди, выплеснутые волной первой эмиграции.

Аккуратные дорожки кладбища продуваются свежим ветром с моря. И отсюда открывается величественный вид – туда, за сизую дымку горизонта, где по вечерам таинственно-притягательно мерцает яркая звёздочка. Звезда полей, звезда родины, сиявшая когда-то им вот так же над российскими перелесками и просёлками… Каменные надгробья и кресты тщательно ухожены. На каждом имя и фамилия. Даты рождения и смерти. Есть, конечно, и безымянные, но видно, что и за ними приглядывают.

Кто же этот ревностный хранитель русского духа?

Греческие друзья сказали, что им является старенький батюшка, живущий тут же при церквушке, выстроенной ещё в прошлом веке из белого камня. Помогают ему две монашки, тоже преклонного возраста. Убирают, служат молебны. И всё почти безвозмездно, по велению души. Ведь прихожан можно сосчитать по пальцам. И становится особенно горько при мысли: а что станется с кладбищем, когда и эти люди уйдут?..

Низкий вам поклон, мои далекие соотечественники.

IV

Вспоминаются мне и захоронения наших солдат в Германии. В Саксонских, Вестфальских и других её землях. В старинных немецких городках, таких как Магдебург, Вюнсдорф, Бург, Стендаль…

Под вековыми липами, под пасмурным чужим небом лежат наши дорогие и незабвенные Николаи, Викторы, Михаилы, Сергеи… Сложившие свои головы в борьбе с фашизмом. Сколько могил! Десятки, сотни, тысячи. И на каждой плита, табличка. Вокруг чисто, аккуратно. Во всяком случае, так было. Сам видел и сужу по письмам из Германии.

Сейчас, в связи с развалом СССР и резко изменившейся геополитикой, говорят, и там бывают всплески вандализма. А тогда… Сердце обливалось горячей кровью, дыханье сдавливало. На строгих картах, как на подбор, лежали погодки. Даты почти одни и те же: 1925 – 1945 гг. Молодые, крепкие, красивые ребята. Цвет русской нации. Из Калуги, из-под Рязани, Тулы, Орла, Брянска, Смоленска, Иванова, из Сибири, – со всей необъятной России… Из Ленинграда, Москвы. «…Лежат в земле сырой Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой».

 Им бы после войны строить дома, собирать урожаи, растить детей. А они – здесь… И  многие родители наверняка  так никогда и не узнали, где похоронены их сыновья.

Как точно в те грозные годы и пронзительно написал Н.Майоров, их сверстник и даже, возможно, однополчанин, тоже погибший по дороге к великой победе:

Мы были высоки, русоволосы,

            Вы в книгах прочитаете, как миф,

О людях, что ушли, не долюбив,

Не докурив последней папиросы.

Хорошо, что ещё там, в Домодедово, в берёзовой рощице я накопал землицы в полиэтиленовый пакет и по-доброму русскому обычаю – вот где пригодилась! – посыпал её на могилы. Отдал свою скромную дань памяти героев.

V

«Любовь к отеческим гробам» на Руси бытует с незапамятных времен. Независимо от того, склепы ли это царей, монархов, святых, могилы писателей, учёных с мировым именем или простых смертных.

Как-то, бродя по заволжским лесам, я набрёл на совершенно заброшенное деревенское   кладбище. Под сенью светлых берёз и сумрачных елей замелькали кресты – железные, дубовые. Покосившиеся, наполовину ушедшие в землю. И всё было окутано тайной, неразрешимой, вечной…

Я ходил, жалясь о крапиву и репейник, между тесных заброшенных могил и буквально разгадывал полустёршиеся от дождей и времени надписи. Здесь покоились местные  крестьяне, сельские священники и даже один царский генерал. Массивная плита из коричневого мрамора, чугунная оградка и длинная надпись, напоминавшая, где при жизни пришлось побывать храброму воину и послужить Отечеству: Кавказ, Плевна, Туркестан…

«Возможно, был даже ранен… И не раз, – подумал я. – И мог бы, наверное, быть похороненным с почестями где-нибудь на прославленном кладбище Москвы или Санкт-Петербурга… А вот, поди ж ты…»

Видимо, неподалёку когда-то было родовое имение генерала. А для русского человека ничего нет дороже разлюбезной его сердцу родины. Большой или малой. Со стройной колоколенкой и уютной усадьбой… Только бы быть похороненным под родными звёздами, чтобы ветер с полей пролетал над крестом. А лоснящиеся паркеты и блестящие ордена – не самое главное в жизни, а уж тем более потом, после…

Тогда же врезалась мне в память прямо-таки «денисдавыдовская» эпитафия на одном из тусклых камней:

О, ты проклятая холера!

            Какого загубила кавалера,

Семёновского унтер-офицера…

            Так и видишь, словно воочию, рядом с оградкой безутешную молодую вдову в шали с кистями, проливающую горькие слёзы по безвременно ушедшему любимому мужу…

VI

Благодарная память потомков к «теням ушедших» сильна, естественно, не только в русском народе. Видел я, к примеру, и тысячелетней давности захоронения вблизи Самарканда. Над аркой перед входом на кладбище изящной арабской вязью было начертано: «Человек живёт вечно». И эти древние нетускнеющие слова из священной книги Коран именно здесь обретали великий смысл.

Да, смертный человек, даже умирая, живёт вечно – в делах своих, в детях, внуках и правнуках.

С гидом моим Хамракулом Ризо я благоговейно обходил древние могилы и думал, сколько же всего-всякого здесь и вокруг отшумело. Позорная гибель Дария. Эллинские колесницы Александра Македонского и арабская конница в чеканных доспехах. Да и после – войны, пожарища, глад и мор… А люди, вот, поди ж ты, не забывали своих пращуров и в те трудные времена, приходят сюда  и сейчас по священным дням, поминают их в своих молитвах… В мечетях ли, или так, стоя у холмиков и молитвенно сложив руки на груди.

Да, добрая память людская – не преходяща. Время не властно над ней. Век ли минет или сто веков. Не потому ли радости и боли предков нам так близки и понятны, какой бы национальности они ни были и сколько бы веков ни отшумело над вечным их пристанищем. Об этом ещё раз напомнила скорбная надпись на одном из памятников, переведенная мне Хамракулом:

                        Ты был жемчугом в кольце друзей.

                        О, как ты заботился о них,

           Закатилось солнце семейного неба.

В печали поникли головы родных и друзей.

Из сердец друзей твоих — этот памятник.

Когда это было начертано прилежным каллиграфом? Три века тому назад… И вот

– не стёрли ни солнце, ни ветер, ни дождь – эти живые слова.

Внятны ли они всем сейчас, особенно нам, горожанам – людям-полуроботам, людям-полукомпьютерам?..

Всегда ли так бережно умеют относиться к своим святыням и усопшим теперешние европейцы, то есть мы с вами, как это принято испокон веку на Востоке?..

Увы! На сей счет порадоваться нечему. Я уж не говорю об осквернении православных храмов и святых могил с целью наживы длинноволосыми или бритоголовыми юнцами и  их разбойными «наставниками», катающимися днём в лакированных «Мерседесах», а вечером прожигающих жизнь в лучших ресторанах столиц. Эти – без памяти и совести, даже не хочется писать «люди». Да и откуда могут быть совесть и память у тех, кто мыслит категориями «купи-продай»…

А бессмысленный, немотивированный вандализм, царящий ныне сплошь и рядом? Вспомнить хотя бы об осквернении могилы знаменитого маршала-героя Ахромеева или любимого народом певца Талькова. Они, даже мёртвые, не дают кому-то покоя. И что самое странное  – органы, долженствующие следить за порядком, так и не нашли  осквернителей этих и многих других могил. Да, судя по всему, теперь уже и не найдут. Это вам не взяточника-лжедемократа ограбить. Те сразу раструбят на весь мир… А мёртвые – молчат. Но мы-то с вами всё слышим, всё видим… И тоже молчим. Неужто у нас, у русских людей, начисто вымыло гордость, переданную нам в генах от Ярослава Мудрого, Александра Невского, Сергия Радонежского, Достоевского и Толстого, пресловутое «новое мышление»? Но ведь равнодушие – смерти подобно, отвечать придётся всем, общий это грех.

А как можно назвать деяния, когда юнцы в припадке слепой ярости-ненависти – к кому, к чему? – железными цепями и булыжниками рушат на кладбищах гранитные надгробья. И не только на русских кладбищах, но и на иудейских, и на католических. А это уже попахивает смрадным душком фашизма. Фашизм же, да и варварство, и преступность, как известно, не имеет определенной национальности.

Но не менее опасен и вандализм духовный, вандализм забвения, небрежения к памяти людей, известных не только у себя на родине. Так, например, к глубокому огорчению, произошло с замечательным писателем Л.Соловьевым, автором всемирно известных книг «Возмутитель спокойствия» и «Очарованный принц», объединенных в дилогию «Повесть о Ходже Насреддине».

Режиссер Ф.Ходжаев, когда-то снявший замечательный документальный фильм о своём земляке и писателе, посетовал как-то в разговоре, что с трудом отыскал могилу Л.Соловьева в Санкт-Петербурге на Волковом кладбище, куда пришёл, чтобы поклониться праху писателя и положить цветы. На поиски ушло несколько дней: могила оказалась не зарегистрированной ни в одном из кладбищенских реестров. А ведь были ещё живы друзья-писатели Л.Соловьева… Хорошо, помог тогда отыскать могилу из чистой любви к создателю знаменитой книги – кладбищенский сторож-паренёк. С трудом, но всё-таки отыскали они нужную гранитную плиту.

Нечто подобное произошло как-то и со мной.

Я знал, что в Туркестане, в Ташкенте волею судьбы окончила свой земной путь когда-то известная в литературных кругах Петербурга поэтесса Елизавета Ивановна Дмитриева (в замужестве – Васильева, 1887 – 1928 гг.). Но знали её больше под необычным псевдонимом Черубины де Габриак. Меня очень заинтересовала трагическая судьба этой неординарной женщины. Я знал, как восхищались её творчеством такие разные мэтры, как Иннокентий Анненский и Марина Цветаева. Как учинили из-за неё шумный скандал с дуэлью М.Волошин и Н.Гумилев. А изучение антропософии, которой поэтесса посвятила жизнь? Это гуманное учение, скорее всего и послужило поводом для преследования Е.Дмитриевой после 1917 года.

Заинтересовал меня и её рукописный сборник, когда-то ходивший по рукам, «Домик под грушевым деревом», который поэтесса, любившая всякие мистификации, на сей раз подписала от имени выдуманного поэта Ли Сянцзы, высланного якобы «с Севера в эту восточную страну» «за веру в бессмертие человеческого духа». Вечная участь поэтов. В этих словах чувствовался и горький голос самой поэтессы, к тому времени пребывавшей не по своей воле под солнцем Азии.

Разумеется, велик был соблазн отыскать могилу человека, при жизни ставшего легендой. К тому же, все данные налицо: и дата смерти, и город – Ташкент, и то, что единственным в те годы русским кладбищем было и по сей день именуемое в народе «Боткинским». Но – увы! Ни оставшиеся архивные документы, ни толстый кладбищенский гроссбух за 1928 год ни словом, ни полсловом не зафиксировали смерть Е.Васильевой. Или «по рассеянности» забыли? Словно её и не существовало на свете. И рассеялся прекрасный и загадочный образ Черубины де Габриак моросящей дымкой петербургского дождя в пылинках знойных лучей и шелесте листвы грушевого дерева… И это не высокая мистика, а суровая реальность. В данном печальном случае, хотя и с трудом, но можно сослаться на мрачную действительность. Ведь иногда бдительное ОГПУ – ЧК делало всё, чтобы от человека не осталось и номерка… А сколько ещё можно припомнить подобных судеб, когда люди вообще пропадали без суда и следствия. Только начни – и горький список получится не в один том.

Не дай Бог, чтобы повторилось такое…

VII

В эту весну, дождливую и зелёную, по давней и доброй традиции всей семьей, как всегда, на родительскую отправились на сельский погост у синих гор. Мать-природа в такой священный день словно решила смилостивиться: разогнала рыхлые тучи и затеплила в «красном углу» неба немеркнущую свою лампаду – солнце.

Собрались по обыкновению знакомые и милые люди. Отягощённые каждым своим в это особо нелёгкое и смутное время. Постаревшие ещё на один тягостный год. Бросилась в глаза такая нерадостная деталь: в былые годы молодые каждый раз приезжали на родительскую с новым «подростом», дабы показать своим чадам, где покоятся их славные прадеды и прабабушки… Нынче этого нет. Рождаются люди реже, чем умирают. Печальный факт. Идёт – в который уже раз за этот век! – «ломка быта» и «переустройство мира». И в этом переходном времени простому работающему люду всегда труднее, он первый попадает во все сминающие «жернова» истории. И больнее ему оттого, что рабочий человек всегда был совестливее многих прочих…

Как обычно с печальной думой бродил я между могилами земляков. Видел и совсем новые… А в одном месте заметил обихоженную старую, на которой не было раньше ни имени, ни креста, ни даты.

– Никак, родственники отыскались? – спросил я всё того же Букина, кивая на новую плиту.

– Приезжали тут двое военных, –  крякнул Вячеслав, почёсывая пятернёй затылок. – Кажется, из Белоруссии. Теперь уже из «дальнего зарубежья». Еклмн, дожили!.. Два дня трудились здесь. Поставили плиту, памятничек отцу своему. Всё честь по чести. Отличные мужики. Отец-то их после войны работал у нас в МТСе. Я мальцом был, а помню, как он нам из ивы свистульки стругал…

Слушаю Букина, а сердце ноет и ноет… Ну ладно – валюты да товары… Но разве можно людей разъединять колючими границами, если их жизнь скреплена кровью и могилами, раскиданными по всему бывшему Союзу? Ведь, несмотря на всякие разделы, таможенные барьеры и баснословную дороговизну билетов, приехали же к отцу на могилу два уже немолодых человека. Убелённых сединой и в погонах. Вот бы чего не утерять – духовной цивилизованности.

И тогда впервые мне подумалось светло и с надеждой: «Чем чаще будут приезжать сыновья на могилы своих родителей – тем меньше будет на земле, во всех её краях, «Иванов, не помнящих родства». Потому что память наша – это мост между прошлым и будущим. И пусть будет неподвластно никаким паводкам истории его смыть. А это – зависит только от нас. Всех – и каждого.

Ташкент, Ахангаранский район, Тилляу, 1993г.

г. Москва. Над вечным покоем. Журнал «Природа и человек. ХХ1 век». — №4, 2009г.

Мы с Вами в некотором роде знакомы: Вы некогда опубликовали мое стихотворение «Гнев небес«.

На днях я опубликовал свой роман.

Узбекистан в судьбах персонажей произведения и люди в судьбах Узбекистана: при Советах, еще не ведающих ни сном ни духом о грядущем крахе; на грани развала СССР в 1990-91 годах; в последующие 20 лет. Личность, творчество, одиночество, выживание, шерше ля фам, отцы и дети. И не только в Узбекистане.

Естественно, там и Ташкент.

Приглашаю! — https://www.taggedbooks.com/viewbook.php?id=402

С уважением, MAN (Marat Avaz-Nurzef).

Было так: иду по дороге, гляжу под ноги. И взгляд мой привлекает блестящий предмет. Металлическая пластина в форме овала. Посредине большая дырка ( как меня строго и раздражённо поправляет мой папа- фрезеровщик: « не дырка, а отверстие, дырки это..», впрочем, не будем отвлекаться), а по краю несколько меньших. Блестит так, что просто «мама не горюй». Захотелось взять с собой. Но потом стал себя увещевать: Саша, ты же взрослый человек, ну на фиг тебе этот мусор в дом. Прошёл короче мимо. А вечером, моего старшего (ему тогда лет пять-шесть было) привела мама из детсада. И догадайтесь с трёх раз чего он притащил? Её- штуковину)))

Так вот и родилась сия миниатюра.

Штуковина.

Шёл по дороге. Не спеша так в развалку. Торопиться некуда. Всё равно не ждут, так что не опоздаю. Гляжу — лежит штуковина. Гладкая, блестящая. С четырьмя дырочками. Одна побольше, а остальные маленькие. Осмотрелся, поднял, повертел. Для чего не понял, но всё ж – оставить жалко. Может вещь хорошая просто я не в курсе. Взял несу. И не так  тяжело, как хлопотно.  Неловкая какая-то штуковина. Умаялся. Бросить хотел, да досадно. Вдруг кто поднимет? А вещь, может, хорошая, просто я не в курсе. Так, что решил, нет, врешь, мой неведомый друг не будет тебе такой удачи. Так и несу, потею. И тащить, понимаешь тяжело, и бросить – жалко. Вдруг кто поднимет. А вещь может хорошая…  Просто я не в курсе.

Зачем так подробно? А затем, что через эту непонятного назначения железяку в жизнь мою вошло так много, что… вот и не верь после этого…

***

Я направляюсь в редакцию журнала. Пожалуй, это самый популярный журнал в нашем городе. И хотя его популярность обусловлена в основном наличием подробной телепрограммы, я всё равно польщён.

Отправил в журнал несколько своих штуковин и к моему приятно-смущённому удивлению, одну из них напечатали. Эту самую «Штуковину».

Вряд ли бы я вообще стал сочинителем, если бы не девяносто первый. Позже я написал, что считаю себя долгожителем поскольку «довелось мне пожить и в двух веках и в двух тысячелетиях и в двух общественно-политических системах. Даже целую эпоху «отмотал» — Эпоху Перемен». Нужно было это как-то осмыслить. — А как вы стали писателем?  — Да у меня память плохая. Я всё время записываю, записываю… но до поры я относился к своей писанине вполне походя. Потом что-то поднакопилось. Попробовал предложить в печатные издания. И вот: звонят из редакции, предлагают заехать. Я заезжаю. Меня встречает Александр Михайлович Березовский (далее А.М.). Человек, который собственно и обратил на меня внимание.

Мужчина лет шестидесяти. Эстет, то и дело вставляющий в свою речь французские слова. Шеф редактор (как он сам себя называет) юмористической рубрики. Временами очень мрачная, почти невыносимая личность, что естественно, как я потом пойму, для профессионального юмориста. А в общем остроумнейший и замечательно талантливый человек. В хорошем настроении великолепный собеседник. Но это всё потом, сначала была первая встреча.

-Здравствуйте Саша, очень приятно познакомиться.

Я смущён и мычу что-то вежливо-невнятное.

А.М. внимательно смотрит на меня и говорит:

- Сейчас Саша я задам Вам вопрос, на который прошу ответить честно и откровенно.

Я напрягаюсь. Думаю, сейчас скажет что-нибудь типа: призвание, литература. 

И вдруг слышу:

- Саша Вы водку пьёте? (именно «Вы» именно с большой буквы!!!)

Вот так  всё и началось. Я возомнил себя литератором и стал наблюдательней. А главное я начал записывать свои наблюдения.

***

Собственно что бы передать мои впечатления о нём можно просто процитировать несколько его стихотворений и миниатюр. Там всё есть. Там всё выразительно. Но не могу отказать себе в удовольствии припомнить что-то и от себя.

А сначала всё же скажет САМ!

Вот повар, готовящий чудо-компот,*

Какого ещё не бывало!

По-нашему, вроде, компот и готов,

Но повару «нашего» мало!

Он нюхает пар, прикрывая глаза,

Он пробует с кончика ложки,

Он думает…

            Взвесив все «против» и «за»,

Мешая, бросает в компот не спеша

Того и другого по крошке.

Ему говорят: Может, хватит мешать!

- Прошу не стоять за спиною!

И что-то под нос продолжая ворчать,

уходит в компот «с головою»…

Но вот, наконец, подаётся компот!

- Ну пробуйте! Вышло ли?

Пробуем…

             — О-о-о!

А он улыбается: То-то!

Довольный собою на кухню идёт

И пьёт там холодную воду…

Абсолютно автопортретное! Он именно таким и был. Нервным, стремительным в своём творении. Спешащим реализовать задуманное. Даже самое простое, текущее. Не имеющим времени объяснять и «разжёвывать». Потом поймёшь. Я понял. Потом.

***

А на дворе те самые девяностые, которые позже назовут «лихими». Это  те самые, когда ТЕ, другие, рвали и хватали, делили и растаскивали.

У хозяина авто -

Зверь, а не машина!

У хозяина манто

На меху шиншиллы!

Крут мужик – берёт своё,

Точно бублик с полки…

А какие, ё-моё,

У него наколки!..

Когда  всем не до творчества. И тут этот странный, то ли клоун, то ли массовик затейник, бьётся на последнем плацдарме- юмористическом развороте в стремительно коммерциализующемся журнале. А его теснят превосходящие силы противника. Освободить  площади под рекламу! Что там у нас? Литература, юмор, ирония?  Ну, вот её и урежем! А Березовский сереет от бессилия. «Ну как же ОНИ не понимают»!!! Нынешние бизнесмены чувством юмора не отягощены.

Компания NESCAFE в своей рекламной кампании использовала нехитрый трюк. Купивший определённое количество банок кофе получает в подарок фирменную кружку NESCAFE. Александр Михайлович для своей юмористической странички сделал симпатичную пародию. Под фотографией этой самой кружки написал:

Хотя удобны для руки

И выглядят довольно мило

Они для водки велики

И — видит Бог!- малы для пива…

Но не кори посуду, брат

Она практична – вот те слово!-

Так как подходит в аккурат

К похмельным порциям рассола!

Был жуткий скандал. Местный представитель NESCAFE прислал протест в редакцию. Дискредитация торговой марки. А.М. лишили премии и обязали написать опровержение. Был серьёзный выговор, после которого А.М. пришёл совершенно растерянным. «Ну как же ОНИ не понимают…»

Что делать с идиотами? Дихлофос их не берёт…

Хотя… граждане с полным отсутствием чувства юмора уже сами по себе довольно забавны.

Но ведь уверены падлюки, что всё они знают лучше! Ну откуда эта бредовая самоуверенность?

Сочинение пишу…

Мучаюсь, потею!

Битый час, как не решу,

Что писать по теме!

Не готов я… Не готов!

Тут ещё мешают:

«Каждый пишет только то,

Что отлично знает!»

Два урока- пара строк,

Двадцать сантиметров…

Педагог суров и строг:

«это,- спрашивает, – что?

Что, такое –это?»

-Это только то, что знал!

А про что не знаю,

Разрешили бы, — писал

Без конца и краю!

***

Стараниями А. М. оформили меня в этот самый журнал в экзотической должности: «заместитель начальника лаборатории рекламы». В результате я некоторое время получал небольшую, но регулярную зарплату. Единственный случай в моей биографии, когда я регулярно получал деньги именно за литературный труд.

Александр Михайлович публиковал время от времени мои миниатюрки  в своём «Весёлом уик-энде».

Вечно какие-то конкурсы устраивал. Кипел, бурлил, фонтанировал… а потом, вдруг, сникал. Это ж головой, совершенно почти голой головой да о стену. Да нет, его слушали, с ним соглашались, но… не до таких как он тогда было. Тогда особенно.

Четыре слова встали в пары

И в путь отправились пешком:

Им разрешил словарик старый

Пройтись по городу стишком!

Был город глуп и груб и снова

Два хулигана – Шум и Гам –

Стишок в четыре славных слова

В словарь загнали по слогам.

***

А потом А.М. предложил мне делать  свой  отдельный юмористический разворот. И я уже на собственной шкуре прочувствовал как это непросто. Приношу миниатюрку.

- Не пойдёт — говорит мне редактор, приятная, но отчего-то всё время несколько усталая женщина средних лет.

- Почему?

- Вот у вас тут слова есть: «социализм», «капитализм» — не надо их.

- Почему?

- Не надо. – вздыхает и отводит глаза. Ну, вот поэтому, наверное, и усталая. Её же видимо тоже кто-то инструктировал, не иначе. А это аккурат годы буйного расцвета национального самосознания и отрицания всей предыдущей истории.

Отсюда и  непонятная, на первый взгляд,  взвинченность, нервозность и печальные глаза Александра Михайловича. И вот это тоже отсюда с названием более чем характерным:

Когда нам невмочь…

Три часа ночи. Не спиться. Смолю одну за другой, слоняюсь из угла в угол… Тоска.

Четверть четвёртого. Подхожу к телефону, кручу диск.

- Набранный вами номер не существует… — заговаривает со мной приятный голос.

- Девушка, — говорю, — мне пятьдесят пять.

- Набранный вами номер не существует…

- Друзья мои растворились, разбежались, разъехались.

- Набранный вами номер не существует…

- Я потерял работу.

- Набранный вами номер не существует…

- Жена ушла от меня.

- Набранный вами номер не существует… — воркует голосок.

«Говори, говори ещё! Мне уже немного легче. Мне уже чуточку лучше».

- Набранный вами номер не существует…

Фу… Кажется отпустило!

Надо бы записать этот несуществующий номерок.

Но и ещё один урок осмыслил я уже много позже: мрачным и утомлённым ты можешь быть в быту, а в творчестве:

Где солнышко растит свои лучи?

Свои лучи оно растит в ночи!

Чем ночь протяжнее и чем она темнее,

Тем и лучи у солнышка длиннее!

Он называл себя «детским» поэтом. Наверное лукавил. А скорее несколько смущался. «Вот Файнберг – поэт».  Об Александре Аркадьевиче, я впервые от Александра Михайловича услышал.

***

А ещё было моё знакомство — да ну какое там знакомство!)) мимолётный контакт с главным режиссёром знаменитого ташкентского театра «Ильхом» Марком Вайлем. Поскольку должность моя именовалась «заместитель начальника лаборатории рекламы» вполне логичным было поручение: написать сценарий рекламного аудиоролика для бизнес-журнала. С целью дальнейшего размещения на радио. «Давай, Махнёв, ваяй!»  Сочинил. Озвучку запланировали как раз в «Ильхоме». У них тогда была едва ли не единственная в Ташкенте профессиональная студия звукозаписи. Пришли с Березовским. Ну он то как я понял потом именно «на Вайля» пошёл. Ждём. Я с некоторым удивлением замечаю, что Александр Михайлович волнуется. Теперь мне всё ясно: талантливые люди ценят и уважают чужие таланты. Потому именно, что хорошо знают почём оно даётся- вдохновение.

Врывается, другого слова и не подберёшь, Вайль. Здоровается коротко и тут же сообщает: читал сценарий, всё не так, будем делать вот эдак. Уработали мой сценарий, так что я с трудом узнал его в конечном продукте. Обиделся ужасно. Долго гундел что-то Березовскому. Тот как –то нехотя и даже обидно равнодушно пропускал мои жалобы мимо ушей. Наверное, знал, что сам я соображу со временем. Теперь – то понимаю: ну не интересно было такому режиссёру как Вайль, даже мою незамысловатую «халтурку» делать прямо – «в лоб». А Березовскому это было совершенно понятно тогда.

***

Александр Михайлович редактирует мои сочинения. Что-то добавляет, где-то переделывает. Я тихо но заметно злюсь. Конечно же я убеждён: оригинал лучше. Естественно А.М. не прав.

Спустя время вижу — не прав был я.

Как-то «надулся» (Березовский вернул мне миниатюру с короткой и безаппеляционной маргиналией: «СлАбо»!) и тут А.М., оценив мой воинственный вид, очень мягко, но уверенно, почти на ухо, шепнул мне: — Сашенька! Ты мне показал уровень, на котором можешь! Теперь у тебя нет права опускаться ниже. Эх! Теперь бы кто шепнул…

Я тот листок храню. И время от времени «перечитываю»))

***

 В 1999 году весь бывший Союз готовился к 200-летию Пушкина. Российское телевидение  регулярно сообщало: До дня рожденья Пушкина осталось  … дней. Тут следует пояснить – зарплату в редакции выдавали как раз шестого числа. В данном случае шестого июня.

Встречаю Александра Михайловича: не знаю как у Вас Саша — говорит — а у меня до дня рожденья Пушкина осталось девяносто сумов.

Шутит. На фоне вечного своего безденежья. Напряжённо преодолевает бытовой пессимизм.

Он мучился мыслью о «завтрашнем дне»

Грыз ногти и бегал в исподнем,

То зяб, то, напротив, горел как в огне…

И умер, бедняга… СЕГОДНЯ!

Тоже ведь про себя.

Недалеко от редакции гостиница «Ташкент», а там, с правого торца от центрального входа, прелестная разливаечка.

- А не хлопнуть ли нам Сашенька коньячку?

С  Березовским чё ж не хлопнуть. К сто граммам прицепом разговор пойдёт и сплошь о мне интересном и неизвестном. К тому же я теперь совершенно точно знаю, что вот это придумано именно там. Может даже и в моём присутствии.

«Зашёл я как-то в бар выпить коньяку. Лезу в карман… не шуршат! Я в другой… Что за чёрт?! «Ну – думаю, — хорошо если потерял… А если пропил?! Жаль, знаете ли…

Расстроился до слезы и ушёл несолоно хлебавши».

Характерный для Александра Михайловича «перевёртыш».  Изначально, наверное,  было: «Хорошо если пропил, а если потерял?»)))

***

Уже после трагического ухода  Александра Михайловича я ближе познакомился с Файнбергом. Оказался с ним случайно на каком-то «послеконцертном» мероприятии. Всё искал повод заговорить. И, к слову пришлось, упомянул совместную работу с Березовским. То как пароль было. Голос Александра Аркадьевича резко потеплел:

- Саша…

Именно в этот момент Файнберг впервые оглядел меня подробно.  И несколько лет ещё был моим «ведущим».

Такой вот была последняя услуга Александра Михайловича Березовского.

***

Время нынче такое, что скромность не в почёте. Себя надо проталкивать, продавливать. Вынуждать остальных к приятию. То есть выражаясь современно: себя надо продюсировать.

А вот А.М. написал так:

Несём,  как крест, неразвитые дети,

Желание царапнуть по планете…

Острим-вострим гусиное перо

Дабы черкнуть: «Ау! Здесь был Пьеро!»

О, Господи!

                Избавь от тяжкой ноши!

Гляди, как я смешон и перекошен…

Лиши гордыни!

                На исходе дня

Дай выкрикнуть

                При всём честном народе:

«смотрите, как я строен и свободен!

Запомните:

                Здесь не было меня!»

Тут врёшь Александр Михайлович! Ты был, ты есть и (очень хочется надеяться) ты будешь! Не должны талантливые люди уходить в безвестность. Права такого у них нет.

А у нас нет такой роскоши- забывать их.

• Далее везде: стихи и миниатюры Александра Михайловича Березовского.

СТОМРОМАН

Глава вторая

Острая боль

( почти правдивая история)

Я родилась в очень хорошей семье. Папа – архитектор, мама – красавица, брат – талант, сестра – умница.

Семья была укомплектована полностью.

Но тут случайно родилась я.

Меня не ждали.

Мама шесть месяцев,  до тех пор, пока я не стала биться и толкаться, считала, что у нее грыжа.    

«Грыжка» – долго звалась я в семье, и от меня, как от чего-то несовершенного, не  ждали   ни таланта, ни ума, ни послушания.   

Воспитание бывает разным. Конечно,  от меня что-то требовалось.  Это что-то заключалась в чтении, а не в мытье полов, и уж, конечно, не в выполнении  школьных уроков.

Мама была убеждена, что человек проверяется количеством прочитанных книг.

Кто не читает – тот необразованный дурак!

Глупец!

Она презирала  ни в чем не повинных   соседей, которые больше книг любили варить варенье и читать газеты. Не общалась с родственниками, которые не читали Фейхтвангера. Не раскланивалась с вполне приличными людьми, по какой-то, видимо, уважительной причине,  не делавшими икону изо Льва Николаевича Толстого…

 – Темные люди! – гневалась мама

–  Барыня! – мстительно огрызались они.

Высокомерие мамы было основано на двух  китах:  она жила в  мире  иных чувствований: романы  ей заменяли все, она навсегда полюбила даже не обманы, а жизнь, не имеющую ничего общего со скучной, однообразной и утомительной реальностью.

Второй кит поддерживал  миф, усомниться в котором –  опровергнуть  или окончательно поверить – не представляло никакой возможности.

Ни тогда, ни теперь…

Мама считала, что  она – внучатая  племянница Шолом Алейхема. Родилась в  местечке Хоцки, – а это рукой подать до  города Переяславля Полтавской губернии. Там в родственной приязни все и проживали.

В девичестве имела фамилию Рабинович.

На этом совпадения заканчивались. Мало Рабиновичей на свете?

Шолом Алейхем умер в 1916 году и похоронен на кладбище в Квинсе,  в Нью-Йорке.

Конечно, если бы у нас  был  личный  ковер-самолет,  и мы  долетели на нем до Нью-Йорка – было бы здорово!

Нашли бы его внучку Бел Кауфман и других, таких же близких, но неизвестных братьев, сестер, племянников и кузин. Но что же, что мы им должны   были  сказать при  неожиданной встрече, что  спросить?

 –  А правда ли,  мы ваши родственники?

 Они, что ли,  знают? У них другой головной боли нет – искать по свету бедных родственников.

Была бы девичья фамилия моей мамы Ротшильд, и жили мы в Версале,  могли и найтись родственные нити. А так!!! Зачем мы им? Из Ташкента…

Нам-то понятно, зачем –  величаться перед соседями.

Какое это имеет отношение к моим зубам?

Непосредственное…

Было так. С наступлением вечера – и  последующим  почти ритуальным укладыванием в кровать, назовем так продавленную раскладушку с тремя ватными матрасами,  удобную, как колыбель,  я покорно готовлюсь ко сну. Обряд еще  не вызывает протеста, ропота, возражений, нытья – опять спать, еще рано, все  на улице, никого еще не загоняют. Никаких  разговоров – спать, вернее, не спать, а удобно расположиться на своем законном месте  с очередной книжкой.

 Мама  ставит  полную тарелку вкусностей  на вертящийся стульчик от пианино «Беккер», чтобы я могла   регулировать удобную высоту, и, не глядя, тянуться к тарелке.

Что же на тарелке?   Ржаные сухарики с  крупной солью,  конфетки, мои любимые подушечки в коричневой пудре какао, а  внутри повидло, нарезанное яблочко, которое полагалось съесть самым последним, чтобы очистить полость рта. Последовательность не соблюдалась никогда. 

Лет в 16  уже твердо знала –  я  вылитый  Рахметов, так сильна во мне была привычка спать на сухарных крошках. Сухари и гвозди – принципиально разные вещи, но и те, и другие колются, вонзаются,  учат терпеть и тренировать волю. Воля у меня сильная. Я не стряхивала крошки,  даже заправляя постель.

Также на ночь мне полагалась мокрая нежная тряпочка, из старой застиранной  майки – вытирать руки и рот, которая также никогда не использовалась по назначению.

Подавая ее мне, мама говорила:

 – Салфет вашей милости.

А я должна была отвечать:

– Милость вашей чести.

Культурные люди, что подделаешь.

В салфетку я плакала и сморкалась.  Просто умывалась слезами, читая «Джейн Эйр».  Все,  что мне приходилось читать в то время,  вызывало слезы. Вначале Джейн Эйр, как и мне десять лет – я плачу от горя,  и чувствую себя, с конфетой за щекой, несправедливо счастливой. Жалею гуттаперчевого мальчика, белого пуделя, Максимку, дядю Тома, бедного Акакия Акакиевича.

Я поедала килограммы конфет, читая Диккенса, тридцать томов все-таки –   заглушая горечь детской обиды и сострадания. 

Литература – вещь горькая.

Горше черного шоколада с перцем «чили».

Часто я в школу не ходила, потому что всю ночь читала, плакала и ела.  Поэтому я ничего не знаю и не умею. И у меня больные зубы.

   «Возможно, с тех пор у меня больные зубы,» – думала я, закончив преамбулу и приступая к основному повествованию.

Возможно,  но так начать невозможно.

Когда-то Андре Жид,  читая  рукопись «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста, заявил, что роман не может начинаться с наречия. Но  молодой автор не обратил  внимания на замечание  мэтра.

И оставил все, как было: «Давно я уже привык укладываться рано». Совсем, как я.  

Стояла глубокая ночь. Валерьяновые капли кончились.  Анальгин выпит. Грелка остыла. Семья, устав от причитаний, спала под мои  молчаливые стоны. Я бродила, как привидение – в ночной рубашке и шерстяных носках. Марлевая согревающая повязка,  накрученная обильно, под марлей вата, пропитанная водкой,  с  проложенным куском  клеенки,  напоминала о  гражданской войне и  брошенных на произвол судьбы больных.

Непосвященному должно было казаться, что у меня ранение в голову. Собственно, так оно и было – стреляло в виске, дергался глаз, разрывался  мозг, какой зуб болит – понять было невозможно – болели все  и сразу. Я стояла у окна с открытым ртом, используя старинный  совет немецкого врачевателя – вот так… с открытым ртом постоять несколько часов, повернувшись в сторону Луны.  Лунные лучи оказывают благотворное влияние на заболевший зуб. Это была самая невинная рекомендация,  полученная  когда-либо.  Открываешь рот и стоишь.  Ждешь и ищешь луну. Ищешь и веришь. Но луна в этот момент почему-то на небосклоне отсутствует. Не судьба! 

 Все-таки нужно было послушаться Плиния. В качестве профилактики  кариеса он советовал раз в три месяца съедать жареную мышь. Интересно – это был Плиний старший или младший?

 В  кромешной тьме пульпита в голову приходят самые дикие мысли. Даются самые  невыполнимые клятвы – мой сын не будет читать в постели, вообще, читать, собрать и сжечь, буду каждый божий день ходить к стоматологу, чистить зубы « по утрам и вечерам», колоть орехи молотком, не есть сладкого, кислого, острого,  не пить холодного и крепкого. Никто мне теперь  не верит – я даже обещала бросить курить.

Каждый, у кого хоть раз в жизни ночью болел зуб,  знает все эти однообразные клятвы, которые потом никогда не выполняются.

Ужасно хотелось спать. И проснуться с чувством облегчения, как после противного сна.

Рано утром я поплелась в стоматологическую поликлинику по месту жительства. Тогда я еще не дожила до того времени, когда у меня появится свой собственный врач и куча знакомых дантистов. Часа два сидела в очереди среди таких же  доходяг с флюсами, слушала страшные истории. И  в тот момент, когда я должна была зайти в кабинет – зуб болеть перестал. Я смело, то есть, трусливо, пошла домой.

И  все повторилось… Валерьянка. Компресс. Анальгин. Лунные ванны. Бессонная ночь. Клятвы.

Утром   стояла первая у окошка регистратуры. Но  талончиков не было.

– Что же мне делать? – беспомощно спросила я у женщины за окошком, не расположенной ни каким беседам. Даже по долгу службы.  Почему-то во всех больницах, из всех жанров сочувствия, персонал выбирает злобную   нотацию.

– Я за вас думать должна? Голова у вас есть или это видимость одна?  –  начала она первую утреннюю разминку.

– Очень болит – нашлась я.

Она не оценила:

– Сюда здоровые не ходят  

Очень хотелось ответить, но я вовремя спохватилась:

– Понимаете, я работаю на радио. Я должна выходить в эфир, а у меня болит зуб. А зубы – мой инструмент! Вы же любите передачу «Когда поют солдаты», –  вдохновенно врала я, желая  вызвать сострадание у  пышной булочки с равнодушными глазками.

Мне почти удалось.

–  К практиканту пойдете?

–  Пойду.

– Девятнадцатый кабинет.

В девятнадцатом кабинет очереди не было.

Я постучала один раз. Потом второй, громче.

– Войдите, – раздалось приглашение.

Я вошла. В кабинете  у окна стоял молодой человек в белоснежном халате и задумчиво смотрел на улицу.

– Здравствуйте, доктор, – стараясь возвеличить его в собственных глазах, сказала я.

–  Садитесь, – он показал мне на кресло. Как будто я могла сесть на пол.

–    На что жалуетесь?

–   Зуб болит

–  Сильно? — спросил он, натягивая перчатки.

–  Очень!

–  Какая степень болезненности: тянет, ноет, стреляет, отдает в висок? – участливо расспрашивал он меня.

Мне очень хотелось жаловаться:

– Сил никаких нет! Все, что вы перечислили, доктор, только не по отдельности, а вместе. И еще в ухо отдает, и в глаз. Как-будто тройничный нерв задет.

–  Когда сильнее – днем или ночью? – он  уже надел перчатки и теперь перекладывал инструменты на столике. 

На приставную полочку слева от бормашины, поставил стакан  розоватого раствора калия перманганата. По-простому, марганцовки.

–  Ночью.

–  Моляры, шестерка, семерка

–  Туз!!!  – заключила остроумная я.

–  Так, посмотрим, откройте рот.

Я послушно открыла.

Он взял стоматологическое зеркало и долго что-то рассматривал.

–  Я вижу одну кариозную полость, – радостно сообщил он мне.

– Этот? – ткнул тонкой остроконечной железякой в зуб.

А потом провел по всем зубам, как по забору, палкой.  Пройдет совсем немного времени, и я буду знать, что предмет называется «зонд».

Боль была дикая. Я взвыла.

–   Ну, что вы! Я еще ничего не делал.

Как отвечать с открытым ртом я не знала. Поэтому закрыла глаза

– Шире, пожалуйста, Еще!!! Этот?

Я вцепилась в ручки кресла.

–  А-а-а!!! Не з-н-а-ю!

– Давайте будем думать вместе? Понимаете, пульпа – это рыхлая соединительная ткань,  находящаяся в полости зуба. Там находятся нервы и сосуды из периодонта. Периодонт представляет собой связку, удерживающую зуб в костной альвеоле.

 Я открыла глаза – и увидела ужас на лице практиканта. И сразу все поняла –  мои нервы, и сосуды из периодонта оказались в костной альвеоле.

Он  еще долго ковырял и бил по зубам, определял чувствительность холодной струей из шприца, а я изо-всех сил пыталась не упасть в обморок.

  – У нас есть два пути: удалить нерв или удалить зуб. Что вы выбираете? 

Действительно, что лучше: быть повешенным или расстрелянным? Представив на мгновение, как  мне будет удаляться нерв, я решилась на хирурга.

  – Я провожу вас, –  сказал он мне, помогая  выбраться из кресла.

Держа меня под локоток, доставил в кабинет к хирургу. Толпа  страждущих в закутке была огромна. Я почувствовала себя избранной среди своих.

– Сложнейший случай неизвестный медицине, – сообщил он. И толпа ахнув, расступилась. Может быть, кто-то даже облегченно вздохнул; утешительно, когда кому-то еще хуже, чем тебе.

    – Владимир Гаврилович, моей пациентке нужно срочно удалить зуб.

    – Какой? 

    – Шестой! Или седьмой. Давайте я лучше покажу.

  И показал. Пока мне делали укол, и еще потом, пока вырывали зуб по частям, нежно держал меня за руку и даже обмахивал газетой.

 Удалили мне, конечно, не тот зуб,  здоровый, соседний. «Если бы я был такой умный, как моя жена ПОТОМ» – классическая фраза, призывающая быть умными, не сходя с места, каждую секунду нашей краткой жизни. Не всё поправимо, увы.

 Как-то,  стоя уже привычно у окна, в ожидании лунных лучей, поняла, что из читателя превращаюсь в рассказчика забавных историй. Тридцать  из них я вам обещаю.

Возможно это фамильное.

                                                                           Что такое чайхана?

                                                                            Это дом, где нет вина.

                                                                            Но зато наговориться

                                                                            Можно будет допьяна.

                                                                                                                    М.Левашов                

  Жаркий полдень… Над тротуарами нависли кроны могучих чинар. Но и широкая тень под ними не спасает. Духота. Парит от асфальта, бетонных плит, от листвы, сморенной лучами и пылью. Раньше, прыгая вприпляску, точно босоногие загорелые ребятишки, повсюду журчали арыки. Чистые до камушка. Несли прохладу по многочисленным улочкам и улицам. Природные и рукотворные регуляторы воздуха, естественные кондиционеры. Но где эти арыки? Исчезли, ушли под землю, забраны всемогущими госдэвами «Водоканалом» или «Минводхозом»?

У кого спросишь,  где узнаешь…

Приходят на память светлые журчащие строки Ахматовой: «Своё бормотали арыки, и Азией пахли гвоздики…» Написанные когда-то в этом городе, приютившем прекрасную женщину, великого поэта. Но даже такие слова бессильны перед адским пеклом современного мегаполиса.

– Где твоя знаменитая чайхана? – ища спасения, приятель-москвич жалостно смотрит на меня. – Ну, та самая, для стариков…

– А-а, – понимающе киваю я. – Там!

Мы медленно сворачиваем за угол нового многоэтажного дома. Жара расслабляет мышцы, сморила вконец.

Вдруг откуда-то веет снеговым облаком. Галлюцинация, как в пустыне?.. Из-за поворота, услаждая обоняние и зрение, появляется большая синяя машина. Впереди себя она неторопливо проносит плотный фонтан брызг. В лучах солнца  они дробятся на миллионы алмазных капель, превращаются в прохладные  переливчатые полотенца радуг. И тут же снова тают, как сон, как наваждение.

«Поливалку» с боков почётным эскортом сопровождает ватага белесых, загорелых до цвета суглинка пацанов. В сползающих мокрых трусиках, с визгом и хохотом, они исполняют немыслимый танец папуасов.

Машина торжественно проплывает мимо, шофёр предусмотрительно сигналит, чтобы отошли, чтобы не облить – да где там! В нас, сорокалетних, мгновенно просыпается  босоногое детство. Стараемся только не визжать. Нас окатывает с ног до головы. Ах, хорошо… Поливомоечная и пацаны удаляются. А мы с приятелем смотрим друг на друга  и беспричинно хохочем. Кажется, даже влажные лица помолодели. Но влага на коже, одежде, на сандалетах быстро высыхает, словно кто невидимый гладит утюгом – вон даже парок струйкой поднимается. И вдруг становится очень-очень грустно. Такое чувство, будто раскалённое сердце попало под ледяную струю и пошло трещинкой…

– Что случилось? – спрашивает приятель. Надо же, заметил…

– Ты понимаешь, нет уже той чайханы, – выдавливаю я.

– Как это нет?

– Ну, поломали… Снесли… Ещё в прошлом году. Забыл совсем. Жара эта, будь она проклята, морок…

– Ничего, бывает, – задумчиво успокаивает приятель, себя ли, меня… – И у нас всё сносят и сносят. Пойдём в другую.

– В другую так в другую, – соглашаюсь я.

Но какой-то праздник в глубине души уже угас… Верно подмечено: человек с годами привыкает к старым вещам, к местам встреч. К базару, где раз в неделю делает необходимые  покупки… Привычка незаметно перерастает в привязанность. И трудно с этим не считаться, куда труднее потерять. Близкие говорят, что в последнее время я чересчур стал сентиментален. Старею, что ли? Далась мне эта ветхая чайхана… Мало их, что ли, в городе. Вон сколько понастроили новых. Чистых, просторных, светлых. Стекло и бетон. Есть вентиляторы, даже кондиционеры. Взять, например, кафе «Голубые купола», куда мы направляемся. Затейливый, экзотический вид снаружи и внутри, микрофонтаны вокруг, зелень. Хочешь, за столик садись, хочешь, забирайся на тахту, убранную курпачами и подушками, подогни по-восточному под себя ноги и гоняй чаи сколько заблагорассудится. Официантки в крахмальных фартучках обслужат. Архитекторы всё предусмотрели! И даже те самые перепёлки на винограднике – непременные атрибуты всех чайхан на Востоке – сидят в клетках, покрытых цветными платками. Ждут своего часа, чтобы усладить песней слух самых взыскательных посетителей.

Лепота, одним словом. Отдыхай не хочу, посреди нарастающей городской сумятицы.

И всё-таки… Отчего память каждый раз возвращает меня в ту чайхану для стариков? И кто её так назвал? Ведь там, сколько помню, всегда можно было встретить и молодёжь, и  людей зрелых, не одних стариков. Студентов, рабочих, интеллигенцию. Чайхана для всех – так было бы правильнее и справедливей. Однако старые названия всё же живучи, и пусть они живут. Названия городов, улиц, площадей, чайхан… Пусть питают добрые воспоминания, ежели таковые были.

… Мне пять лет. Хорошо помнится то утро жизни. Стираются в памяти многие, даже совсем недавние радости, обиды, даты, а это почему-то живо. Как старая, когда-то любимая игрушка: возьми в ладони, протри хорошенько – и всё вернётся, будто не ушло навсегда…

Воскресенье… И можно спать сколько угодно. Но сквозь полусон чую, как по белоснежной простыне ползёт золотой жук. Наконец с трудом открываю один глаз – осторожно так нацеливаюсь, и – хвать его рукой!

В ладошке у меня оказывается тростинка, а вовсе никакой не жук… Но всё равно почему-то весело. Ведь рядом стоит отец и заразительно смеётся. Большой, сильный. Наклоняется, загораживая солнце. Подхватывает меня, подкидывает к потолку, кружит… От солнечных лучей, от запаха одеколона – отец, видимо, только что побрился, – и просто от хорошего настроения в комнате становится сказочно-волшебно, таинственно-счастливо. Будто сами собой двигаются стулья, взлетают занавески.

На шум прибегает мама.

– Что тут творится? – удивленно застывает на пороге.

– Одевайтесь. Вместе идём на базар, – объявляет отец.

На базаре я пока ещё не бывал, но знаю, что именно оттуда являются всякие вкусные вещи – дыня, яблоки, халва, красные леденчики-петушки на палочке… Базар – это значит праздник.

– Ур-ра! – я до боли бью в ладоши.

Весь этот день превращается для меня в головокружительно-разноцветную карусель, как весь мир детства. Я бы ничего не разглядел сквозь гудящую многосотенную толпу громадного старогородского Октябрьского рынка, если бы отец не посадил меня на плечи. С такой высоты я вижу всё… И нисколько не страшно, чувствую себя уютно, как, наверное, на верблюде, что иногда чинно, гуськом проходят ещё по городским улицам.

Боже мой, чего только нет на пиршественных прилавках базара! Гранаты, яблоки, абрикосы, персики, инжир; виноград – сочные влажные кисти, и сухой кишмиш – золотой, гранатово-чёрный… Рядом горки звонких орехов, миндаля, испещрённого дырочками-точками, арахиса, семечек… Разноязычный говор и одинаковые улыбки, смех, хохот, стук весов и звон монет. Шуршанье бумажных денег и лёгкое хлопанье по рукам – добрый знак завершения купли-продажи.

А горы золотоспинных дынь, полосатых и мраморных арбузов!

Людская речь и смешные вопли ослов, торопливые понукания их хозяев в халатах, тюбетейках, чалмах: пошт, пошт! Расступитесь, расступитесь! Аппетитный запах шашлыка и сизый дымок от рыбожарки… Я растерянно-радостно заворожён небывалой для меня доселе картиной, мне хочется всего – и ничего в отдельности: только бы смотреть и смотреть. Мама деловито покупает и покупает. Старенькая кирзовая сумка её – такие у всех – кажется бездонной. Наконец чуть ли не силой отец забирает её у мамы.

– Как же ты понесёшь? – вздыхает она. – Тяжело ведь… Да ещё наследничек…

– Ничего, – отвечает отец, и я, не видя, чувствую, как он улыбается: – Своя ноша не тянет.

У него не зажила еще рана с войны, но семейные заботы, видно, лечат лучше врачей… Нагруженный, он и впрямь становится похож на большого доброго верблюда.

И вдруг в этот размеренный хаос базара, чад, шум, крик, врывается, всё покрывая, «архангельский» глас длинной медногорлой трубы: вау-а, вау-а, вау-а!

Во-он неподалеку от нас здоровенный дядька в зелёном чапане, подпоясанный платком-бельбагом, поднял её к небу и дует. Только  щеки вздуваются и опускаются, как мячи. Широкий раструб сверкает на солнце, и голос карная кажется голосом самого солнца.

– Вау-а, вау-а, вау-а! – гремит торжественно и солнечно над базаром.

Следом за трубой лихо ударили бубны, затейливо запели дудки-сурнаи.

Народ остановился: что-то обязательно будет…

Отец опустил сумку к ногам, поднял ко мне лицо:

– Смотри!

Справа от меня по канату с шестом в руках шёл мальчик. Высоко – будто прямо в небе. Даже не шёл – парил, как птица. А был он чуть постарше меня. В красных сапожках и голубой рубашке. Рядом с ним скользил отец, а может, старший брат…

– Канатоходцы, – тепло произнёс отец.

А мама зачем-то крепко взяла его под руку. Словно это мы с отцом скользили в небе по тонкой ниточке, и она боялась…

А я тогда впервые испытал чувство зависти – к тому мальчишке! Какое светлое, поднимающее чувство – зависть не к низкому, к высокому.

… Потом мы рассматривали глиняные игрушки. Они были расставлены прямо на земле, на камышовой циновке. Кого здесь только не было! И страшные, хоть и маленькие дракончики, и добрые баранчики с загнутыми рогами, и крохотные козлики, и готовые взлететь крылатые кони-тулпары.

– Бери. Якши игрушка, – сказал мастер-продавец, пожилой узбек в яхтак-рубашке, подпоясанной шёлковой верёвочкой.

– Ну, какую возьмем?.. – наклонился отец ко мне, видя мой задумчивый интерес к этой сказочной галерее.

– Эту, – ткнул я пальцем в коня-тулпара.

Красивая статуэтка! Её делал настоящий мастер – усто. Это уже я понял взрослым человеком. Отец не стал торговаться, он никогда не умел торговаться, да и стоило такое подлинное искусство совсем недорого.

Статуэтка простояла у меня на книжной полке – как память о счастливом дне детства, как напоминание о крылатом вдохновении – до того самого печально-известного землетрясения…

Всякий базарный день должен венчаться добрым отдыхом, празднично, как и всякий труд. Это часто любил повторять отец. Он повёл нас в чайхану. Чайхану для стариков.

Знали безвестные чайханщики, где, на каком перекрёстке или улице строить такое нужное, необходимое для всех заведение! Чтобы людям с работы, с базара, с устатку было где расслабиться, побеседовать, посмеяться, набраться жизненных сил…

Отец заказал два чайника чая и всяких сладостей: пашмак – рассыпчатые сладкие мучнистые соломки, спрессованные в кирпичики,  парварду – крохотные белые подушечки, и сахар – навват – янтарные кристаллы. Говорят, этот сахар готовят из чистого виноградного сока. И он полезен от головной боли – так утверждала мама.

Я отчаянно дул на чай в пиале – остужал и уплетал за обе щеки праздничные сладости.

Кругом – за столами, на широченной хан-тахте – сидели мужчины и женщины, иногда с детьми, нарядные, тоже, видимо, с воскресного базара. У ног – сумки и авоськи с овощами, арбузами и дынями, всякой прочей снедью.

Я торопливо отхлебывал из пиалы и всё оглядывался по сторонам. На старые, выцветшие, как бы с таинственно ускользающим узором паласы, на стены, разрисованные павлинами и индийскими красавицами. На чайханщика, усатого здоровяка. Лицо его издалека казалось медным, как огромный самовар за спиной. А за ухом неожиданно торчала розочка.  От лампы к лампе запросто перелетали горлинки. Они совсем не боялись посетителей. Глубоким грудным гульканьем как бы до краев наполняли своды старой чайханы, её прокопченные, притемнённые углы.

И от  всего этого маленькому сердцу моему, в незнакомом помещении, среди множества людей, было так уютно, словно я находился у себя дома.

За соседний столик сел белобородый старик. Он был почему-то в строгом сером кителе с накладными карманами, а голову венчала тюбетейка-ферганка. Старик несколько раз перелил чай из чайника в пиалу и обратно. Потом отпил глоток и стал вытаскивать из карманов какие-то фигурки, очень напоминающие птичек. Когда ими была заставлена часть стола, старик, видимо, заметил мой любопытный и изучающий взгляд. Глаза его озарились ответным теплом, он поманил меня пальцем:

– Иди, бола, сюда!

Я соскользнул со стула и под удивленными взглядами отца и матери подошёл.

– Бери игрушка, кароший игрушка, – сказал старик. – Внукам купил.

Я взял глиняную птичку – это оказалась свистулька – и от радости даже забыл сказать спасибо.

Отец хотел, было, расплатиться с добрым стариком, похожим на Хоттабыча, но тот только замахал руками.

Так памятно-празднично закончилось мое первое знакомство с чайханой. И не знал я тогда ещё, малец, что она подарит мне потом многие часы отдыха, бесед, встреч с интересными людьми – этот островок в стремительном потоке быстробегущей жизни.

… Приятель-москвич совсем увял. И угораздило же его попасть в наш город в такую жару. Я-то ничего, я как-нибудь стерплю, не впервой в Азии рождённому. А приятель прямо-таки обливается потом. Носовой платок его хоть выжимай. И ведь какое звучное название у самой жаркой поры лета – саратан… Ничего, будет что вспомнить потом приятелю в январские российские морозные вечера. Когда лёд гладок и звонок, как хрусталь, и бесконечные снежинки с неба – как в повторяющемся сне…

Кстати, пока дойдём до чайханы, неплохо было бы выпить по стакану ледяной шипучей газировки.

Но где же вода? Впереди на раскалённом тротуаре у автоматов замаячила длинная змееобразная очередь. Она, казалось, еле двигалась. Пристроились в хвост, наскребли в карманах медяки. Не скоро добрались до желанных стаканов.  Выбирать не приходилось: сироп был  одного неопределенного сорта. Приятель торопливо пропихнул в щель свою трехкопеечную монету. Она металлически скребнула по нутру автомата и… застряла. Бедный приятель, только что пребывавший на волне предвкушения, моментально сник. Я тоже стоял обескураженный. Хорошо, рядом оказался находчивый мужик в соломенной шляпе – таких в городе нынче с огнем не сыщешь.

– Щас я его! – сказал сострадательно незнакомец и грохнул кулаком по автомату.

Брызнула, шипя, холодная, желанная… безвкусная вода…

Приятель с жадностью выпил. Однако с грустью прокомментировал:

– Жулье, кругом одно жулье. Словно не людей, лошадей поят…

Я тоже сделал два-три глотка и вылил остаток.  Неприятный осадок во рту и на сердце. С кого спросишь за испорченное настроение? Автомат есть автомат. А кто там манипулирует…

Люди моего поколения и старше хорошо помнят Ташкент доземлетрясенческий.

С наступлением жары на улицах открывались фанерные будки, «расцветали» белые полотняные тенты, под которыми продавали газировку. Продавцы – обычно мужчины и женщины пенсионного возраста. Очередей что-то не припомню, а вот некоторых самых колоритных «газировщиков» помню до сих пор. Не я один, наверное, многие старожилы города помнят уютную будку с газ-водой дяди Натана (Натана Яковлевича) на перекрестке улиц Энгельса и Первомайской. Он, как говорится, был «газировщик» милостью божьей. Хотя это кустарное слово дядя Натан не любил, а называл себя непонятно и гордо: сатураторщиком. Эту специальность он ещё чуть не подростком привёз из Одессы. Но главное, конечно, не в названии, а в результате.

Иногда в зной он бесплатно поил нас, пацанов, натуральными фруктовыми водами, всегда холодными, приятно брызжущими в лицо, шибающими в нос. Во рту ещё долго оставался вкус знаменитой «крем-соды», или «дюшеса»… Поэтому, должно быть, и запомнилось это на всю жизнь.

… Чтобы ободрить гостя, я решил по пути отвлечь его, ввести, как говорят учёные, в «историю вопроса»…

… Саратон. Дон-Дон… Словно бубен… Туго натянутая ослиная кожа, подогретая на костре, стучит прямо в висок: са-ра-тон… Дон-дон…Нет, нельзя правоверному на Востоке без чайханы, ну, никак нельзя. Видимо, так было задумано самим великим Аллахом.

Чайханы обычно строились на перекрестках больших дорог, у базаров, караван-сараев и бань. Словом, там, где должны быть люди и где им должно быть хорошо.

Потому чайханщик должен быть непременно добрым и общительным человеком. К недоброму никто не пойдёт. Чайхана – это место, где можно утолить жажду в жару и согреться в холод, поесть, поговорить по душам с другими людьми. В чайхане испокон веку настрого запрещено сквернословить (не путать с острословием!), ругаться, распивать спиртное… Сюда люди приходят отдохнуть после праведных трудов.

В стародавние времена это были обычно кожевенники, гончары, сапожники, кузнецы, чеканщики, торговцы, ткачи, арбакеши, водоносы…

Особым почтением пользовались святые странники – дервиши-каляндары. Они могли жить в чайханах месяцами, питаясь бесплатно или пользуясь подаяниями добрых людей.

Были,  конечно,  в городах и «чёрные» чайханы, о них трудовой люд отзывался нелестно, опасливым шёпотом. Там собирались картёжники-кумморвозы, опиомокурильщики и всякий прочий тёмный или несчастный сброд.

Настоящая же чайхана обычно строилась на виду и обязательно над речкой или арыком. Чтобы в жаркий полдень ласкали прохладой вода, косы зеленых талов, навевал сладкую дремоту скрип водяного колеса – чигиря, поднимающего воду из арыка.

Если же поблизости не было ни речки, ни арыка, то непременно рыли искусственный водоём – хауз.

У крепкого чайханщика всегда под рукой два-три верных помощника. Обычно с этой должностью справлялись, да с какой охотой, подростки. Таскали ведрами воду для самовара внушительных размеров, разжигали огонь, мыли и подавали посетителям пиалушки и чайники.

В чайханах устраивались и азартные зрелища – перепелиные бои, по свободным дням состязались аскиябозы – острословы. И тогда воздух в округе сотрясался от многолюдного хохота до поздних звёзд…

… Совсем было раскисшие от жары мы с приятелем-москвичом пересекли пустой в этот послеполуденной час перекрёсток и очутились, наконец, под столетними платанами. Однако и густую их крону пробивали всесильные лучи. Со стороны набережной Анхора пахнуло вдруг живительной прохладой. Как мало порой нужно для счастья человеку! Мы немного оживились, ускорили шаг. Показалась река с зеленоватой быстробегущей водой. Когда-то она отделяла старую часть города от новой, местную от европейской, теперь об этом мало кто помнит.

На берегу вовсю резвились пацаны. Бухались с лихим визгом прямо с моста вниз головой, парили «ласточкой» или просто ныряли «солдатиком» – руки по швам… Поднимали каскады брызг.

По воде, хохоча, плыли чёрные и русые головы. Вот где вечное веселье!

– Присядем? Передохнём? – взмолился приятель.

– А что! Можно, – понимающе улыбаясь, согласился я.

Плюхнулись на свободную затенённую скамейку у самой воды. Благодать! Отчетлив запах  снега с далёких горных ледников,  – вода донесла свою свежесть оттуда.

– Видишь вон ту пирамидальную башню? – кивнул я приятелю.

– Ну. А что?

– Сейчас там ювелирный магазин. А раньше, более ста лет назад, как раз на этом месте находилась чайхана с глубоким полуподвальным помещением. Теперь об этом никто не знает. Разве что один-два историка…

– Чем же была примечательна эта самая чайхана? – в голосе приятеля не показное любопытство.

… Василий Васильевич Верещагин, великий русский художник-баталист, патриот и просто смелый человек, одним из первых европейцев оказавшись на далекой азиатской окраине, стал буквально одержим неведомым доселе ему знойным Туркестаном. Его величественной красочной архитектурой, просто улочками, шумными базарами, одеждой…

И, конечно, как всякий большой художник, он, гуманист, не мог, не имел  права не видеть и нищету, убожество, язвы. В один из дней с местным приставом Василий Васильевич, как всегда, захватив с собой этюдник, отправился в старую часть города. По пути обязательно встретится что-нибудь интересное. Так они и набрели на эту чайхану. Спустились в полуподвал… и оказались  в опиомокурильне. Обездоленные люди сидели или лежали, отрешённо взирали в потолок. Рядом трубки с недокуренным ядом – гашишем… Курильщики пребывали в раю. А наяву – лохмотья, босые, в коросте, ноги, сломленные судьбы.

Василий Васильевич писал в своих блистательных путевых очерках: «Зрелище, представившееся моим глазам, навсегда запечатлелось в моей памяти: вся кампания дуванов (нищих), угощавшихся опиумом, столпилась у стены; все сидели, подобно обезьянам, прижимаясь, друг к другу, чтобы хоть несколько спастись от холода. Многие из них только что проглотили свою порцию яда; лица их выражали тупость, рот был полуоткрыт, у них шевелились губы, как бы желая произнести какие-то слова. У других голова была сжата между коленями; они дышали с трудом, мускулы их иногда сокращались, и члены сводило».

За один сеанс художник запечатлел будоражащую ум и сердце страшную сцену. Произошло это в 1868 году. Сейчас картина «Опиумоеды» находится в музее искусств Узбекистана.

… Вода, зелень умиротворяют. Уносит дурные мысли. И память, как на крыльях, опять легко возвращает меня в чайхану для стариков. Да, человек вспоминает всегда то, что ему очень нужно. А сегодня нам нужна была чайхана. Нет, нет, не для экзотики. Утолить жажду, и духовную в том числе.

«Чайхана для стариков» была построена в начале прошлого  века. Возвёл её на скудные средства бывший арбакеш Юсуф, по происхождению уйгур, выходец из Синцзяня. Каркас её был деревянный, и выложена она была из сырца, по-местному, гуваляка. Оштукатурена… Окна выходили в небольшой сад, где под деревьями персика и алычи поблескивал небольшой водоем – хауз. Из него брали воду для кипячения чая. И говорят, не было вкуснее её во всём городе. Может быть, потому, что из-под земли бил крохотный родничок, да и грунтовые воды находились близко.

Строилась чайхана хашаром – по доброму древнему обычаю: с добровольной помощью махаллинцев. Мастеровито, добротно и одновременно легко, с учётом сейсмичности, – самоучки-архитекторы непременно учитывали и этот фактор.

Кстати, забегая вперёд, скажу, что памятное землетрясение 1966 года эту стародавнюю чайхану не тронуло. Оставило две-три трещины, и то незначительные.

Чайхана эта сразу  прославилась, прежде всего, лагманом. Знаменитым уйгурским лагманом, который искусно выделывается вручную. Немного разбогатев, Юсуф, сам отменный повар – ошпаз, привлёк настоящих мастеров этого  дела. Лагман продавался только днём, в обед. И сюда, бывало, съезжались гурманы со всего города. А в остальные часы, с утра и до поздней ночи, чайхана служила посетителям по своему прямому назначению.

Не остывая, кипел-фыркал великан-самовар, звенели пиалушки, мелькали  в руках мальчиков-разносчиков пузатенькие чайники с зелёным или чёрным чаем – какой по душе. Тут же можно было заказать местные сладости. Прямо из тандыра – горячую, хрустящую, ароматную лепёшку с тмином.

Иногда лепёшечник сам, чтобы снять пробу, кидал раскалённую лепёшку  в струи пробегавшего тут же арыка, таким способом остужая. Отломив кусочек, прожёвывал на виду у людей, чтобы все видели – вкуснотища! Значит, можно продавать.

С чайханщиком обычно не расплачивались, – это дело считалось деликатным, доверялось совести. Каждый оставлял мелочь на подносе или прямо на войлочной кошме с края помоста, где сидели посетители, – кто сколько мог или хотел. Мальчики собирали плату и относили румянощёкому чайханщику.

А если у кого и вовсе не было чем заплатить, не беда, – Юсуф прощал. Авось когда-нибудь заплатят… Угощал в кредит.

Как-то поэт Азиз Абдураззак рассказал мне, что в этой чайхане некогда сиживал поэт-демократ Фуркат. Возможно, и тут в его душе рождались трепетные строки газелей, едкие стрелы фардов. А может быть, это легенда. Как знать?.. Но спустя многие годы здесь действительно любили отдохнуть знаменитые писатели – задумчивый Айбек, кипучий Гафур Гулям, мудрый и насмешливый Абдулла Каххар.

Подростком я не раз их видел, проходя мимо, когда они сидели за столиком или на тахте в окружении друзей или почитателей, пили чай, о чём-то спорили или увлечённо рассказывали, внимательно слушали сами…

Чайхана… Нет, не только экзотикой привлекала она русского человека со второй половины прошлого века. Была в ней и впрямь какая-то притягательная сила. В чайхане делились самыми свежими новостями, приносимыми, между прочим, безошибочно «беспроволочным телеграфом» – молвой людской. Заведение это заменяло простому малограмотному люду газеты и кино, которого тогда ещё не было здесь в помине…

В городских и пригородных чайханах сиживали и прославленные исследователи края – Семёнов Тянь-Шаньский, Северцев, Мушкетов, Корженевский… Здесь они отдыхали и набирались сведений перед очередным многотрудным путешествием по пескам, пустыням и недоступным горам малоизученной тогда Средней Азии, подбирали надежных проводников.

С начала нашего века уже не один русский художник черпал здесь своё вдохновение.

Кто только не живописал чайхану! К.Петров-Водкин, П.Кузнецов,  В.Рождественский, О. Татевосян, П. Беньков, М. Курзин, А. Николаев (Усто Мумин)… Многие из этого славного ряда повидали мир, писали с натуры Париж, его уютные кафе, но и нашу чайхану не могли обойти вниманием.

Картина же А.Волкова «Гранатовая чайхана» экспонировалась во многих выставочных залах мира. Ею восторгались ценители живописи в Англии, Франции и США.

Интенсивный, глубокий, очень напряженно звучащий и как бы светящийся изнутри цвет, выразительные, взятые крупным планом фигуры и лица… Создаётся романтически возвышенный, символический образ, сообщая самому обыденному быту народа значительность, одухотворенность и монументальность.

Но не только художники вдохновлялись простым этим заведением, доступным каждому человеку.

Май 1921 года. Только что отцвели ташкентские сады. Солнце золотым бубном ныряло в зелёной кипени листвы. Вот в это-то  благословенное время местные друзья и поклонники Сергея Есенина повезли гостя в недалёкий ташкентский пригород – живописное местечко Келес.

Как и положено, в таких случаях, у тамошнего гостеприимного хозяина накрыли богатый дастархан. Праздничное настроение, прохлада журчащего неподалёку арыка,   музыка и пляски, восточные сладости – после ещё полуголодной и сирой России – восторженному поэту показались чуть ли не эдемом.

Меж гостями радушно «проплывал» с чайниками и подносами сам чайханщик, по случаю знатного гостя облачённый в яркий халат, подпоясанный шёлковым платком-бельбагом. Из-под тюбетейки задорно торчал пучок пахучего индийского нарда, именуемого узбеками чёрным райхоном. Лицо, медное от огня и пара, светилось довольством.

Маршрутное такси особенный, отличный от других, вид городского транспорта. Конечно это отнюдь не элитное такси, однако и  не общедоступные автобус, трамвай, троллейбус.  Здесь вы почти по «автобусной»  цене, получаете почти «таксовый» сервис. Вас не набивают здесь битком и вам остановят «по требованию», хотя и в пределах определённого маршрута.

Эти нюансы, очевидно отражаются, как на поведении водителей так и пассажиров.

Пассажиры старательно игнорируют существующую всё же разницу между такси «настоящим» и такси маршрутным.  В ход идут  и грубовато-фамильярные требования остановок  и раздражённые реплики, в случае недостаточно быстрого, по мнению клиентов, реагирования водителей на таковые. В общем, со стороны пассажиров общение происходит под  девизом: «Деньги плачены! Гони шеф!»

Водители отвечают словом и делом под  девизом «Не «нУкай» не запрягал!»

Тут конечно и многочисленные «остроумные» и отчасти издевательские таблички-надписи:

«Тише скажешь – дальше будешь».  «Место для удара головой». «Заплати за проезд – не будь зайцем». «Кричи громче – водитель глухой». «Не хлопайте дверью – будьте людьми», или «Хлопайте дверью осторожно, как дверью своего холодильника».

Дверь вообще служит водителю поводом напомнить  зарвавшимся «седокам» кто тут на самом деле хозяин.  Если дверь закрывается легко, а вы ею громыхнули «с душой» таки получите что-то вроде –  дома так дверью хлопай! А если дверь с трудом закрывается, а вы, помня о прошлых замечаниях, опасливо её притворяете, так услышите – ну ты чего каши мало  ел?

Так до вас пытаются ненавязчиво донести мысль о том, что вы здесь всё-таки в гостях. Этакий плебей, попавший во что-то аристократическое совершенно случайно и соответственно обязанный вести себя с максимально-возможной скромностью.

Довольно любопытны женские взаимоотношения с дверями маршрутных такси. Надо сказать, что  внутренняя компоновка большей части маршруток сделана крайне неудобно для пассажиров. Такое чувство, что это делается намеренно. Может тоже непроизвольное напоминание: не баре мол, и так доедете. А женщины они ж всегда обращены «внутрь».  Они всегда озабочены больше не действием, а тем насколько эффектно  удаётся выглядеть при его совершении. И вот, значится, она открывает дверь, не особенно вникая в конструктивные особенности замка, потому открывать неловко и поза как пить выходит при этих усилиях малоэффектная. И дверь собака не открывается, и лёгкая паника охватывает подавляющее большинство представительниц слабого и прекрасного…  Зрелище, заслуживающее сочувственной улыбки.

Посадка в маршрутное такси (в час пик в основном конечно) это отдельная большая история. Или много-много маленьких.

Сам я обыкновенно в эти дрязги не вступаю. Отнюдь не по причине своей твёрдой жизненной, в этом вопросе, позиции. Скорее в связи с отсутствием таковой. Она есть, но чрезвычайна неустойчива. С одной стороны активные, ежедневные бытовые битвы не по мне. Но и быть философичным созерцателем тоже далеко не всегда удается. Зато такая «болтающаяся» исходная «сочувствующего болельщика» представляет возможность стороннего, хоть и заинтересованного наблюдения, и оценок соответственно.

 Не знаю как в других крупных городах, а в Ташкенте в час пик практически ни в один маршрут такси спокойно не сядешь. Туда надо пробиться, прорваться, протиснуться, пропихнуться…

Как ни странно в этом деле наиболее активным оказывается именно слабый пол. Частенько можно наблюдать сценку: супружеская чета при посадке высылает вперёд свою лучшую половину – та уж момента не упустит. Сильная часть робко ожидает  в сторонке.

Бабушки заметно здесь выделяются. Видимо генетическая память, обо всех этих военно-гражданских теплушках и совковых беспощадных очередях, сказывается.

Посадка. Двери уже давно облеплены со всех сторон и вдруг: мощный рывок бабульки, активная работа локтевыми суставами и – о, чудо! – «божий одуванчик» уже «там». Вопреки всякой логике. Мест нету? Так в дело идёт умоляюще — униженный тон: сыночек пустите бабушку. Вот буквально сейчас разрыдается! Пускают голубушку, подвинувшись, потеснившись. Бедолага  некоторое время торопливо повествует о своей убогой судьбинушке, но к выходу совсем оттаивает и осваивается: Водитель! Я же просила вас остановить! Бестолковый какой-то – злобно огрызается пассажирка на вполне дружелюбные оправдания шофёра. За последним тоже впрочем, не заржавеет – и трогать не спешит, и проехать может чуть дальше определённого места парковки. Не упустит короче намекнуть лишний раз на вышеупомянутое тонкое обстоятельство.

Стою в толпе. Конечная остановка на «Центральном рынке». Опередить здесь «базарных завсегдатаев», категорически не реально. Они в связи со своей профессиональной деятельностью существенно лучше под требуемый «принцип действия» заточены.

Не переживаю — каждый день отсюда возвращаюсь домой, точно знаю – пару ближайших машин уйдут «на ура!», а там можно и поспокойней загрузиться. При том, замечаю, что не один я тут такой «мудрый». Небольшая группка держится чуть в стороне опасаясь быть затоптанными))) Водила останавливает вдалеке от  жаждущих. «Активисты» устраивают забег на не очень короткую дистанцию.  Недолгое, остервенелое сражение, крики, кто-то поскользнувшись едва не падает и… внутрь попадают все участники забега! Без исключения.  А ведь чуть не позашибли друг-друга.

Осуществляю посадку в транспорт. Уже несколько «пропустил». Зазывала то и дело выдаёт завершающую погрузку остроту: ТТЗ  через КПЗ! Полный, «с сиропом», езжай! Но вот, наконец, кажись моя. Уже ногу знанёс на ступеньку и тут  врезается нечто сзади. Меня естественно сметает. Но всё ж удаётся в итоге протиснуться.  Наблюдаю за торпедировавшей меня женщиной.  Симпатичная, молодая, в хорошей шубе. Видимо поймав мой взгляд  — явно смущена. Остыла от битвы и теперь  у неё просто на лбу написано: а чего это я?

А вот другая мизансцена, тот же «час пик»: машины подходят часто, но и наполняются мгновенно. Три дамы, из тех что принято именовать «кошёлками» отягощённые покупками мечутся от одного  авто к другому всё время запаздывая. Наконец отчаявшись, решают «поймать» «в складчину» настоящий  таксомотор. Это надо на главную трассу выходить, метров пятьдесят в сторону. И вот, когда они уже на обочине, на «конечку» выныривает откуда-то «левая» маршрутка, совсем пустая. Марш бросок, бедных женщин  в обратную сторону, я наблюдаю в окно «РАФика», неторопливо расположившись  внутри. Успели сердешные!)) Запыхались совсем. Ой как мы набегались – возбуждённо делятся впечатлениями. А цена вопроса: двадцать пять минут спокойного ожидания или столько же нервной беготни с полной выкладкой. Вот уж верно: «суета сует, и всё суета».

Всё-таки как ни крути, а терпение – добродетель)).

Ну а чего тут поделаешь? Люди. Тем более «наши», привычные к ненавязчивому сервису. Вечно живущие под  «дамокловым мечём», опасением – опоздать к раздаче. Тут и женская особая активность понятна. «Лучшие» наши — меркантильнее, бытовей. Острее, наверное, чувствующие ответственность за обустройство конкретной судьбы, семьи…  а не за мир в целом)) Им ещё суп может варить, а не последними новостями в телевизоре интересоваться))

Всё понятно. И всё же бывает печально всё это видеть.

Забивался как-то в маршрутный автобус, следующий на кладбище. В «Родительский день». Народу сами понимаете. Стою в сторонке, наблюдаю.  Задорно, жёстко, как в последний путь. Вырвалось непроизвольно: Граждане ну не надо же так торопиться! Все там будем.

А впрочем:  Что вы им толкуете: жизнь коротка? Они ж за место в маршрутке готовы насмерть биться.

ПРИЛОЖЕНИЕ к ещё одной главе.

№ 1. Старик Фрейд?

Сколько здесь биньет стоит? – внезапно выдала сильно немолодая, но, кстати сказать, весьма импозантная старушенция в маршрутном такси. Я аж вздрогнул. Отчего-то сразу представилась её бурная молодость.

“Однажды я прилетел в Ташкент, и университетский однокашник, окончивший узбекское отделение филфака и работавший в ЦК Компартии Узбекистана, спросил меня, не хочу ли я посмотреть на Ташкент из Старой Крепости. В Старую Крепость, как на военный объект, в мое время было не попасть, а теперь ее снесли и на этом месте воздвигли беломраморное здание ЦК. Я сказал, что хочу. Он заказал мне пропуск, и, поднявшись на третий этаж, я полюбовался на речку Анхор и ее берега с точки зрения Центрального Комитета Компартии Узбекистана”.

Это – Владимир Рецептер, “Ностальгия по Японии”. Почему “по Японии”? Потому что японцы похожи на узбеков. Или узбеки на японцев – не это главное. Кстати, Гамлета, сыгранного Рецептером в Ташкентском драмтеатре, до ухода к Товстоногову, старожилы помнят до сих пор. Актеры – такая же вечная статья ташкентского экспорта, как и литераторы. Рецептер, Роман Ткачук, Леонид Броневой, Маргарита Терехова, Игорь Ледогоров, Виктор Вержбицкий…

Хотя, наверное, самой известной личностью, начинавшей путь на ташкентской, правда любительской, сцене был Александр Керенский. Учась в Ташкентской гимназии, блистательно сыграл Хлестакова. По воспоминаниям очевидцев, “роль эта казалась написанной как будто бы исключительно для него”. Позже, как известно, бывший ташкентский гимназист ее повторил – но уже на столичной сцене и в других декорациях… Так что Зинаида Гиппиус, назвавшая Керенского “провинциальным лицедеем”, была недалека от истины.

Ташкент вообще был городом театральным, городом-театром.

Конечно, театральны по-своему многие города. Например, Питер – многоярусный зал с облупившейся позолотой и балтийскими сквозняками, гуляющими по рядам. Или Вена – огромный театральный буфет с запахом кофе и корицы. Или Иерусалим, напоминающий толкотню у вешалок, в которой вместо номерков получаешь туристические брелки и обереги всех возможных религий.

И все же Ташкент – театр особый. На его сцене ничего не происходит – только бестолково меняются декорации, подновляются задники, пару раз в год выгоняется массовка: помахать флажками, изобразить народ, уйти. Все остальное время сцена пуста и величественна. Только по шороху, глухим смешкам догадываешься, что действо происходит не здесь, среди крашенных зеленой краской газонов и ослепляющего галогена. Что театр – там, за кулисами, в накуренных гримерках, в подсобках. А то и в подвалах.

Как, например, театр “Ильхом”, созданный Марком Вайлем в подвале Дворца молодежи в середине семидесятых. И переживший и “Дворец молодежи”, и, увы, самого Вайля.

Это ташкентские деревья вырубают в финале вайлевской “Лаборатории доктора Чехова”. Это – колониальный Ташкент, город-призрак, в “Радении с гранатом”. Это по жарким ташкентским лабиринтам бежит обезумевший Орест в “Орестее”. А в “Счастливых нищих” сцена – ташкентский вокзал, прежний, с осыпающейся мозаикой.

Если Ташкент – город-театр, то “Ильхом” – театр-город. Город – как живая, шумная, вибрирующая и пластичная материя. Кричащая. Плачущая. Рассуждающая о философии и показывающая голый зад. Город, который построил Вайль.

“Ильхом” – дальше, по левую сторону, а мы все идем вдоль Анхора. Миновав заводь “моржей” и объявление “Туалета нет!” (означающее, что он наверняка есть), выходим к заднику здания Сената.

Как и большинство ташкентских зданий, оно достопримечательно тем, что было на его месте раньше. А на месте Сената первоначально находилась резиденция туркестанского генерал-губернатора, потом оно было перестроено в сталинском, но вполне человекообразном стиле, часть здания занимало правительство, другую – библиотека Навои и концертный зал “Бахор”. В правительственной части в шестьдесят шестом был подписана известная “Ташкентская декларация” между Индией и Пакистаном, в “Бахоре” выступали Джон Лилл, Ростропович, Гилельс, Рихтер, а стену украшала знаменитая фреска Джалалова “Рождение танца”.

Про нее рассказывали такую байку. Первоначально на фреске были изображены солистки ансамбля народного танца “Бахор”, но перед приемкой кто-то из не попавших в композицию танцовщиц накатал в Москву “телегу” с полным разбором морального облика изображенных (эта – любовница того-то, эта – переспала с тем-то). После этого лица на фреске были в одночасье сбиты, а художнику велели заменить их чем-то более нравственным. И вроде бы художник, в тихой ярости, снял здесь же, на Анхоре, несколько проституток и изобразил их лица взамен сбитых. И что на этот раз комиссия была совершенно удовлетворена и, не задавая лишних вопросов, приняла фреску, а сам Джалалов получил за фреску Государственную премию. Кстати, я несколько раз собирался ему самому задать вопрос о правдивости этой истории, но потом передумал: байка есть байка и должна таковой оставаться. Да и к тому времени и концертный зал, и фреска исчезли под глыбой Сената.

Впрочем, это на правом, “правительственном” берегу Анхора, а левый берег до самой Урды усыпан влюбленными. Здесь не моют машин, не плавают – здесь гуляют или сидят парочки. Воздух вокруг них густой, как перед весенним ливнем, в движениях – что-то от ассирийских рельефов.

Венера в гороскопе Ташкента господствует не меньше, чем Меркурий, что дает смесь пылкости с лукавством и находчивостью. Неслучайно одно из первых описаний ташкентца (“ташкинца”) в русской прозе живописует именно эти свойства моих земляков. Принадлежало оно Николаю Мамышеву – горному инженеру, прозаику, знакомцу Пушкина – и было опубликовано в “Вестнике Европы” за 1808 год под названием “Остроумие Ташкинца”.

“В 1803 году, когда я проезжал из С.-Петербурга чрез Каменской завод, вверенный моему смотрению, – рассказывает Мамышев, – посетил меня Ташкинской Посланник, Визирь, Малладзан Ага-Хан Мадгун. У меня случились гости, и между ими одна любезная, веселая, молодая Дама, Гжа. К.”.

Далее Мамышев сообщает “разговор, которой произошел за кофеем между прекрасной Московитянкою и смуглым Азиятцом”.

“Гжа. К. (шутливо). Я не люблю ваших земляков. Ташкинец. За что, сударыня, позвольте спросить? Гжа. К. Ваша вера покровительствует многоженству – фи!.. Ташк. (сорвав с горшка один цветок). Не правда ли, сударыня, что этот цветок прекрасен? Гжа. К. Очень! Ташк. (сорвав и поднося к носу другой). И этот цветок хорош же? Гжа. К. Хорош. Ташк. (срывая росписную гвоздику). A этот, мне кажется, их всех лучше и цветом и запахом. Гжа. К. Согласна. Ташк. (сложивши все три цветка в букет). Но признайтесь, сударыня, что они вместе приятнее и для глаз и для обоняния – (с лукавою улыбкою взглянув на Гжу. К. и подавая ей букет, нежным голосом). Но ежели бы y меня или другаго кого из моих земляков была такая прекрасная жена, как вы, сударыня, то, конечно бы, никогда не подумали мы жениться на другой…”

Что произошло далее между “Ташкинским посланником”, надергавшим между делом расписных гвоздик из хозяйского горшка, и “прекрасною Московитянкой”, Мамышев не сообщает. Вероятно, этим “флиртом по-ташкентски” все и закончилось. Но любвеобильность ташкентцев уже вошла в поговорку, и хорунжий Николай Потанин, посетивший Ташкент в 1830 году, писал: “Ташкентцы роста средняго, статны, любят увеселения, ласковы и чрезвычайно женолюбивы”. Насчет роста и статности ничего сказать не могу, а вот насчет остального…

А мы уже дошли до урдинского моста. Урда – она же Орда – место бывшей кокандской крепости, от которой, разумеется, тоже ничего не осталось. Мост был выстроен в 1913 году и связывал тогда два разных мира. За спиной русского горожанина, перешедшего мост, оставался колониальный Ташкент с его парками, электричеством, выбритыми офицерами и обществами взаимного кредита. Впереди же простирался Ташкент азиатский. Здесь было шумно, базарно, не очень чисто и как-то легко; в воздухе толпились и вступали друг с другом в затейливые химические отношения десятки, сотни запахов. Запахи кунжутного масла, глины, ватного одеяла, кислого молока, перца, навоза, дыма, мясных рядов с зелеными мухами, снова масла и лежалой муки, базилика… Эти запахи звучали то вкрадчивым шепотком, то обрушивались, словно крик азанчи; то пели по одному, то сливались в густой муравьиный хор…

В тридцатые годы оба мира стали усиленно сближать: из колониального города в туземный прорубили проспект, назвали его именем Навои, по нему забегал трамвай – через этот самый мост.

И трамвай, и мост позже появятся в “Раковом корпусе” Солженицына: “Трамвай тянул по мосту через речку. Там, внизу, наклонились слабоногие ивы, и плети их, свисшие к желто-коричневой быстрой воде, уже были доверчиво зелены.

Озеленились и деревья вдоль тротуаров, но лишь настолько, чтобы не скрыть собою домов – одноэтажных, прочно каменных, неспешливо построенных неспешливыми людьми. Олег посматривал с завистью: и живут же какие-то счастливчики в этих домах! Шли удивительные кварталы: широченные тротуары, широченные бульвары. Ну да какой город не понравится, если смотреть его розовым ранним утром!

Трамвай был все так же неполон. Против Олега сел старый узбек в очках, не простой, древне-ученого вида. А получив от кондукторши билет, свернул его в трубочку и заткнул в ухо. Так и ехал, а из уха торчал скруток розовой бумаги. И от этой незамысловатости при въезде в Старый город Олегу стало еще веселей и проще”.

Сам Солженицын жил в Ташкенте несколько месяцев в начале 1952 года – лечился от рака. Кстати, другой лауреат Нобелевской премии, Бродский, тоже побывал здесь в мае 1958-го – собирался угнать самолет. О Ташкенте Бродский ничего не написал, хотя его: “Если выпало в империи родиться, / Лучше жить в глухой провинции у моря. / И от Цезаря далёко, и от вьюги” мне всегда казалось очень “ташкентским”. Конечно, моря в Ташкенте не было. Да и провинцией он был не такой уж глухой – слегка слабослышащей, не более.

Под шумок бегущей воды легко фантазируется. Что бы, скажем, было, если бы Солженицын не излечился в Ташкенте от рака, а юный Бродский, наоборот, осуществил свой план с угоном самолета? Что было бы, если бы Цветаева поехала в эвакуацию в Ташкент, как ей настойчиво предлагали, а не в Елабугу, в петлю? Если бы Ахматова задержалась в Ташкенте подольше, а не торопилась в Питер к Гаршину (и совершенно напрасно)? Или если бы Пастернак в 1916 году все-таки доехал до Ташкента (уже сообщал родителям: “Пишите в Ташкент до востребования”) и его не сумел бы от этого отговорить Борис Збарский, в будущем – знаменитый мумификатор, бальзамировавший Ленина?

Это история мегаполисов, мировых столиц не знает сослагательного направления, а история провинции вся в этом мечтательном “быканьи”: бы, бы… Все для провинции возможно, все – возможность; мало что не застряло в мечте и смогло сбыться хотя бы в масштабе один к десяти. Разумеется, сегодняшний Ташкент уже давно потерял свой провинциальный флер – вырос, заторопился, приоделся. А маниловские башни и нью-васюкинские небоскребы так и живут в его подсознании, предутренних видениях, когда город сопит в свою глиняную, простроченную асфальтом подушку.

Издавна существовали на старых русских картах три страны. Бухария, Самаркандия и Ташкения.

Впрочем, Самаркандии на самих картах не было – ее выдумал всего столетие назад гениальный Петров-Водкин (“Влево, от Зеравшана до Зеравшана, Самаркандия. Серебряно-зеленые градации, как в плоской чаше”).

А Бухария и Ташкения на картах были, причем еще в конце восемнадцатого века.

С Бухарией было все ясно, это просто другое название для Бухарского ханства, хотя некоторые горячие географические головы и пытались простереть ее чуть ли не до Китая.

Сложнее с Ташкенией. Дело в том, что ее появление на русских картах – результат, говоря сегодняшним языком, активной пиар-деятельности ташкентских купцов и “ташкинских посланников”. Едва Ташкент умирил внутренние раздоры и даже подзавоевал себе небольшую территорийку, как тут же в Россию была отправлена депутация из местных купцов. Купцы вручили начальнику Сибирской линии письмо ташкентского правителя Юнус-Хаджи. В письме сообщалось, что в Ташкенте теперь царят “благополучие, добрые дни и процветание”, что, возможно, и не было преувеличением, а также, что Ташкенту теперь подчинена “вся казахская орда и большая орда”, что преувеличением, безусловно, было. Юнус-Хаджу можно понять: новое независимое государство озаботилось внешним имиджем. “Если по соизволению великого Аллаха они (послы – Е.А.) благополучно и невредимыми доедут и расскажут о нашем благополучии и благоденствии, то верьте им”. Видимо, если о неблагополучии – то верить не рекомендовалось.

К письму Юнус-Хаджа присовокупил просьбу: прислать ему подзорную трубу и горного инженера. Последним пунктом на Сибирской линии заинтересовались: для какой надобности? Купцы помялись, потом раскололись: есть сведения… хотя, конечно, это еще нужно подтвердить… ну, в общем, в горе Наудаг возле Ташкента обнаружено… (переход на шепот) золото!

С этого момента страна Ташкения появляется на русских картах.

Ташкентскому правителю отправили подзорную трубу и даже двух горных инженеров, Бурнашева и Поспелова. Следующую делегацию из Ташкента принимали уже в Зимнем дворце. В новой грамоте Юнус-Хаджа ходатайствовал: “Поскольку мы с древнейших времен ведем торговлю, то пусть были бы оказаны ташкентцам царское позволение и разрешение беспрепятственно приезжать и уезжать в границу высокого русского государства”. Заканчивалась грамота просьбой к “великому царю” взять Ташкент под свое покровительство на случай войны с Китаем. Гостям устроили экскурсию по императорским покоям, покровительство пообещали, насчет Китая ответили уклончиво. “Ташкинцы” передали для императора Павла Петровича три шкурки барса, для Марии Федоровны – страусовое перо и отбыли восвояси.

Правда, слухи о россыпях золота не подтвердились. Более того, через десять лет Юнус-Хаджа умер, а вскоре и Ташкент оказался под Кокандским ханством. Однако дело было сделано: Ташкент надежно вселился в русское сознание как далекий, но невраждебный русским город. Привыкнув “зеркалить”, отражать то, что другие хотели в нем увидеть, Ташкент “отзеркалил” Россию.

Бухара, Самарканд, Хива – все это было слишком далеко, слишком восточно, непонятно. Ташкент – находившийся географически ничуть не ближе – отчего-то был понятнее: свой парень, умеет и с дамами политес соблюсти, и поторговать, и приврать для красоты, и повеселиться. И вот легкое, как щелчок, словечко “Ташкент” начинает скакать по страницам русской прозы – и в “Карениной”, и в “Бесах”, не говоря о вещах поменьше, вроде пушкинского “О Татищеве” или лесковского “Путешествия с нигилистом”. Да, он пока на третьих, десятых ролях, в виде некой Тмутаракани – но “своей” Тмутаракани, своей Кудыкиной горы – щекотал, мелькал, напоминал о себе. А в “Господах ташкентцах” Салтыкова-Щедрина – даже вдруг вырос, раздулся чуть ли не до величины самой матушки России: “Название “ташкентцы” отнюдь не следует принимать в буквальном смысле. О! если б все ташкентцы нашли себе убежище в Ташкенте! Мы могли бы сказать тогда: “Ташкент есть страна, населенная вышедшими из России, за ненадобностью, ташкентцами”. Но теперь – разве мы можем по совести утверждать это? разве мы можем указать наверное, где начинаются границы нашего Ташкента и где они кончаются? не живут ли господа ташкентцы посреди нас? не рыскают ли стадами по весям и градам нашим?”

Как в воду глядел господин сатирик – последние лет надцать выходцев из Ташкента в градах и весях России значительно прибавилось. Впрочем, не только ташкентцев – и самаркандцев, и ферганцев, и душанбинцев, и бишкекцев…

Пора заканчивать затянувшуюся прогулку.

Хотите дальше – пожалуйста, но самостоятельно.

Можете пойти налево, по Навои, и, пройдя пару кварталов, свернуть вглубь, к остаткам Шейхантаурского мазара – двум мавзолеям среди гранатовых деревьев. Место тихое, священное; здесь, по преданию, спускался в царство мертвых Александр Македонский, здесь же он насадил кедры – их окаменевшие стволы еще в тридцатые годы стояли на мазаре; считалось, если их срубить, наступит конец света. С них и начали. Уцелел только один – в мавзолее самого шейха Тухура (Шейхантаура); советская власть в конец света не верила, но решила подстраховаться. А все остальное было разрушено. И ворота, и усыпальницы. И могила Васифи. И чайхана рядом, в которой посиживал в дни своего ташкентского путешествия Есенин. И медресе, куда во время войны вселился “Мосфильм” и где Бернес пел свою “темную но-очь”. Но то, что осталось, достойно того, чтобы потратить полчаса, пройдясь вдоль старой кирпичной кладки, древесной коры, неторопливо взлетающих птиц.

Можно пойти направо, мимо площади со знаменитыми фонтанами, спуститься в метро, покататься по чиланзарской линии; интересные интерьеры попадаются и на двух других линиях. Если не час пик, то народу немного, на некоторых станциях можно вообще обнаружить себя в одиночестве.

А можно идти прямо, дальше и дальше по каналу. Мимо очередного концертного зала, мимо старого кладбища, где у входа рос огромный тутовник, воспетый Санджаром Янышевым (“О кладбище, листвяный палимпсест, / тутовая невыболтанность к лету!..”); тутовник недавно срубили, да и почти все деревья, и летом могильный мрамор раскаляется, как сковорода. Все дальше вдоль берега, он становится все более диким, и идти по нему все труднее, и если бы не телебашня вдали, то можно решить, что город отходит, отползает от канала в сторону, ненадолго утолив тысячелетнюю жажду. Можно идти еще дальше, дальше телебашни и еще, но что будет там, я сам не знаю – так далеко по каналу сам не уходил…

Наконец можно сесть в автобус и проехаться по правильным экскурсионным местам и лицензированным достопримечательностям. Послушать журчание экскурсовода, помедитировать на амулет с кузмунчоком. Кондиционер, кстати, работает – уже починили.

Но это уже, пожалуйста, – без меня. Ташкентское гостеприимство растяжимо, но не безразмерно; я постараюсь скрыть, что немного утомился от променада, вы – что слегка разочарованы: ни одно из мест, отмеченных в путеводителе (вы полдороги мяли его в руках, пока не догадались засунуть в рюкзак), вам не было предъявлено. Впрочем, поскольку гостей у нас не принято отпускать с пустыми руками, вот, пожалуй, на память об этой прогулке. Из Неверова, “Ташкент – город хлебный”…

“Вскочил Мишка непонимающий, увидел Кондратьева, услыхал веселый ободряющий голос:

– Ну, Мишка, видишь?

– А чего это?

– Сейчас в Ташкенте будем.

Стукнуло Мишкино сердце, оборвалось, будто упало куда, глаза заслепило. Сначала ничего не видел, только пятно зеленое бежало вдоль паровоза, а когда паровоз пошел тише, глянули сады ташкентские, глиняные стенки, тонкие высокие деревья.

– Эх, Ташкентик!

Мимо садов ехали чудные, невиданные телеги (арбы) на двух огромных колесах. Сытые лошади с лентами в хвостах и гривах играли погремушками. На лошадях верхом сидели чудные, невиданные люди с обвязанными головами, а от огромных колес поднималась белая густая пыль, закрывала сады, деревья, и нельзя было ничего увидеть сквозь нее.

Потом верхом на маленьких жеребятах (ишаках) ехали толстые чернобородые мужики тоже с обвязанными головами. Сидят мужики на маленьких жеребятах, стукают жеребят по шее тоненькими палочками, а жеребята, мотая длинными ушами, идут без узды, и хвосты у них ровно телячьи.

Паровоз сделал маленькую остановку.

Высунулся Мишка, увидел торговцев с корзинками на головах, услыхал нерусские голоса. Из корзинок, из деревянных корыточек глянули яблоки разные и еще что-то, какие-то ягоды с черными и зелеными кистями, широкие, белые лепешки.

– Вот так живут! – подумал Мишка, облизывая языком сухие, голодные губы”.

Ташкент, апрель 2011 г.

Евгений АБДУЛЛАЕВ

Евгений Абдуллаев — поэт, прозаик, переводчик. Автор книг стихов и прозы. Родился и живет в Ташкенте. Окончил философский факультет Ташкентского государственного университета. Лауреат премий журнала «Октябрь» (2004, 2006), «Русской премии» (2005), поощрительной премии «Триумф» (2006), премии журнала «Вопросы литературы» (2009), премии «Anthologia» (2010).

Евгений АБДУЛЛАЕВ

Страна Ташкения, или Летняя прогулка вдоль канала

Э.Ш., М.К., Б.Г.

Залезайте в автобус. В салоне пахнет дешевым китайским освежителем, на лобовом стекле болтается амулет с кузмунчоком – водитель защищает себя от сглаза. Садитесь на любые места, они все горячие, хотя прискотчено объявление, что работает кондиционер, но вы уже привыкли: объявления здесь – просто часть общего орнамента, буквенное украшение бытия. То есть кондиционер в автобусе когда-то был, в память о нем и остался лист на трех языках, один из которых опознается как русский, а два остальных – как местные диалекты английского. Вы садитесь на горячее сиденье, лоб щекочет что-то теплое – то ли воскресший кондиционер, то ли то самое дыхание веков, которое вас призывают почувствовать, но почувствовать его трудно, обычный современный город с кучей блескучего новодела. Автобус трогается, экскурсовод приветствует вас в древнем и вечно молодом, звезде востока, столице дружбы и тепла (“и жары”, – выкрикивает кто-то, но никто не смеется).

Если бы я не родился и не жил в Ташкенте, я бы начал этот очерк именно так.

Плюхнулся бы с вами в виртуальный автобус, поморщился от дешевого освежителя, щелкнул пальцем по амулету под недовольный взгляд водителя и аплодисменты злых духов. Откинулся бы мокрой спиной на сиденье, прижался носом к теплому стеклу. Иногда задирал бы руку – на ней уже болтается местная плетенка из бисера – и задавал идиотские вопросы.

Но я здесь родился.

Впрочем, родиться в Ташкенте в то время означало “родиться нигде”. Или “везде”. В Свердловске, Баку, Актюбинске, Урюпинске. Обычный роддом, белые халаты, обычные разговоры через окно. Ну, разве что чуть дольше ломали голову над именем для будущего обычного гражданина: семья межнациональная, каждый легонько тянул одеяло в свою национальную сторону. В итоге сошлись на нейтрально-русском “Евгений” – ходкое среди интеллигенции было имя, с пушкинским привкусом и вольномыслием в рамках школьной программы. С таким именем можно было родиться тоже везде: в Свердловске, Баку… “Место рождения – СССР”, это было важнее. Это уже диагноз, группа крови, тринадцатый знак зодиака. А родиться в 1971 году с именем “Евгений” в Ташкенте – это не значило почти ничего. Не налагало в отношения места рождения никаких обязательств. Многие рождались в том же году в том же месте, их называли такими же пустыми и красивыми именами. Их увозили в раннем детстве, или сами они потом уезжали и возвращались через много лет осторожными туристами с запасом желудочных таблеток, дабы призрак поноса не омрачал вкушение арбузов и дынь. Иногда я вижу себя среди них, в горячей футболке и с плетенкой на запястье.

Но – общий срок моего пребывания в этом городе уже перевалил за тридцать. А это почти достаточно, чтобы перестать себя чувствовать туристом. Чтобы обрасти ракушечником привычек. Людьми, языком. Младенческим пухом, школьной стрижкой под тупыми ножницами в Доме быта на Каракамыше, патлами старшеклассника, бородкой, бородой, первой сединой. Чтобы обрасти длинной тенью, которая ползет за тобой в июльские вечера по асфальту, то загибаясь на стены и деревья, то окунаясь в арыки. Обрастая сентиментальной привязанностью к некоторым местам в этом городе.

По ним, если хотите, и проведу, перемежая обычный полу-экскурсионный треп с небольшими забежками в литературу, кулинарию и геополитику.

Небольшой эпиграф к прогулке. Взят из записок казачьего офицера Александра Хорошихина, 1860-е годы.

“Наружного вида город Ташкент не имеет… Все тонет в садах. Они окружают Ташкент со всех сторон лентою в несколько верст шириною… Проехав сады, вы въезжаете в улицы. Оне узки и кривы. Летом оне покрыты пылью, а осенью, зимою и весною невылазной грязью. По обеим сторонам улиц тянутся желтыя глиняныя стены, местами низкия, местами высокия, иногда с признаками окон или дверей, оказавшихся лишними и заложенными кусками земли вместе с глиной; но нигде не встретите вы окна, похожего на наши; разве иногда наверху высокой, неуклюжей сакли какое-нибудь неправильное отверстие залеплено пропитанной салом бумагой и заменяет окно в какой-нибудь мастерской… Мосты и мостики, не всегда соответствующие своему назначению, т.е. с пробелами в настилке, заставляют над собою задумываться. По оврагам, которых в городе множество, стучат толчеи и шумят мельницы, часто среди весьма живописной местности”.

Город начинается с воды.

Особенно здесь, под этим солнцем. Есть вода – есть жизнь, деревья, базары, трамваи. Нет воды – песок и пыль, пыль и песок да долгое извлекание янтаковой колючки из загрубевшей ступни.

Ташкент начинается с реки Чирчик.

Из нее пьют воду все ташкентские каналы. В древности, когда город брали в осаду, неприятель перекрывал каналы, город раскрывал сухой от жажды рот, а следом и городские ворота.

Если двигаться от воспетого Рубиной в “Камере наезжает” “узбекфильмовского дома” (ничего достопримечательного, кроме прежних обитателей, естественно) и идти на звук воды, то упираешься в канал Бурджар. Над каналом мостик, от него заруливаем налево вниз, к воде. Она изумрудная, в дождливые дни – кофе с молоком. Вода полиэтиленовым горбом переваливает небольшую плотинку; осенью канал мелеет и по кромке можно гулять, дыша горьким запахом тины.

По левому берегу Бурджара тянется асфальтированная дорожка, по ней и идем. Из воды торчат чинары. На противоположном берегу – глиняные стены, плоские крыши – остаток огромной махалли (местного квартала). Весной, пока не выгорела до серого блеска трава, обитатели глиняных стен приходят на левый берег с баранами и козами – верный признак, что волки, в честь которых назван канал (бури по-узбекски “волк”), отсюда исчезли. Летом исчезают и козы, зато приходится постоянно обходить машины – полуголые водители купают свои “матизы” и “нексии”, из машин поет про любовь российская и узбекская эстрада, энтузиасты лезут в воду, гикают, шуршат в прозрачных кустиках, переодеваясь.

Место для города было удобным: во-первых, вода, во-вторых, тоже вода. Ну и “географическое положение”. Дороги: на восток – Ферганская долина, на юго-запад – Самарканд с Бухарой, на север – кыпчакская степь, бисер караванных троп. Что способствовало торговле и резвостям местного, в крылатых сапогах-ичигах, Меркурия.

В Самарканде правили, в Бухаре молились, в Ташкенте торговали.

Сложно сказать, когда Ташкент стал считаться городом.

Грань между превращением села или крепости в город, а города – в мегаполисную кляксу так же неуловима, как между детством, зрелостью и одышливой старостью. Первые поселения то сливались, то снова распадались и рассыпались, оставляя будущему лишь кучки глины да стопки археологических отчетов.

Первые названия города были коротки, словно никто не верил, что город здесь надолго.

Чач. Шаш.

Не то аббревиатура, не то палиндром, написанный ленивым поэтом. Чача с шашлыком.

Наконец – Ташкент.

“Камень” (таш) и “город” (кент). Каменный город. Ничего каменного в городке не было: стены глиняные, дома глиняные, все глиняное. Видно, просочился в тюркское название прежнее иранское “шаш”, шелест воды, шевеление пыли. Сегодняшний Ташкент – именно каменный: бетонный, кирпичный, шлакоблочный. Последняя глиняная застройка исчезает под урчанье бульдозеров. Правда, и камень все больше прячут под практичный и дешевый – и не слишком долговечный – пластик. На месте Ташкента вырастает Пластикент.

Есть одна гипотеза относительно того, с какого момента Ташкент стал городом.

Город – это место, где есть хотя бы один более-менее известный поэт.

В селах поэты – даже древние – долго не проживают: приедут подышать, поковырять пальцем землю и снова в город. И если в каком-то населенном пункте добровольно и длительно проживает поэт, можно спокойно утверждать, что это – город. Если десять-двадцать поэтов – дружащих между собой, отбивающих друг у друга жен и любовниц, – то город это довольно благоустроенный, с фонтаном и библиотекой. Если число известных поэтов добирается до сотни, причем друг другом они почти не интересуются (некогда), жен-любовниц почти не отбивают (некогда), а стихи пишут преимущественно в городском транспорте (некогда, некогда…), то это уже мегалополис, урбанистическая воронка, “москва”.

Первый известный поэт жил в Ташкенте (тогда еще – Шаше) в десятом веке.

Звали его Абу Мухаммад ал-Хасан ибн Матран ал-Матрани.

Судя по его нисбе – ал-Матрани, происходил он из местных христиан-несториан; “матранами” они называли своих митрополитов.

Заблестела седина на моей голове, прошло цветенье.

Утренний блеск седины – там, где летали ночные вороны юности.

Белеет утро, черные птицы покинули гнезда.

“Известный поэт из Шаша, – читаем о нем в трактате “Редкая жемчужина времени”, – доблесть его и бесподобный в нем. В Шаше и в других городах Мавераннахра не было такого, как он”.

Правда, великих поэтов – таких, которым ставят памятники для букетовозложения, – в Ташкенте не водилось. Великие тусовались при дворах великих правителей. Рудаки – при бухарском дворе, Навои – при гератском. При дворе можно было отыскать мецената; Ташкент был торговым городом, а убедить торгаша покровительствовать поэту – дело во все времена бесполезное. Даже ал-Матрани отправился в Бухару на поправку бюджета: “приехал в столицу с хвалебными стихами, а вернулся в Шаш осыпанный дарами”. Его младший соотечественник, Абу Амир аш-Шаши, вообще перебрался в Рей, где меценатствовал визирь ибн-Аббад.

Не задержался в Ташкенте и великий поэт и воин Бабур. Не по причине отсутствия покровителя – сам был правителем, искал в Ташкенте “вакантное” княжество. Но все вакансии были на тот момент закрыты, Бабур гулял по Ташкенту и тосковал.

“В то время, пока я был в Ташкенте, мне пришлось испытать большие лишения и унижения, – напишет он позже в своем великолепном “Бабур-намэ”. – Владений у меня не было, надежд получить владения не было; большинство моих нукеров разошлись”.

В общем, те еще воспоминания. Оставив в “Бабур-намэ” описание почти всех известных ему “климатов и нравов”, Ташкент Бабур обошел молчанием: ни воду здешнюю не похвалил, ни цветущих садов не одобрил.

Бывали и исключения.

Зайнаддин Васифи из Герата, например. Здесь, в пригородных садах, текли поэтические вечера; ну да, не Герат, конечно, но в Герате как раз шло выяснение тонкостей догматики и лилась кровь, а в Ташкенте было спокойно, шелестели каналы, и местные любители поэзии, посиживая на травке, обсуждали особенности формы мусаллас. Может вот так же гуляя вдоль канала, Васифи сложил:

О, что за царство! и лужайки рая

в сравненье с древним Шашем проиграют.

……………………………………………………………………

Пожалуй, лучше умереть в Ташкенте,

чем жизнь вотще влачить на белом свете.

Он и умер здесь. Схоронили его, запеленав в продолговатый кокон, на Шейхантауре. Впрочем, до Шейхантаура мы еще дойдем.

Первый мост – улица Бабура (того самого, которому здесь было так хреново). Глиняный мирок на правом берегу сходит на нет, вырастает сталинское здание бывшего клуба обувщиков. В просторечии – “Башмак”. Теперь здесь Интернациональный культурный центр, этнографический заповедник для остатков “братских народов”, косовороток, черкесок, ермолок. В той части, которая глядит на канал, – ресторан китайской кухни; по вечерам зажигаются неоновые иероглифы, наглядно демонстрируя торжество глобального над интернациональным.

Мостов, собственно, два: пониже “уличного” перекинут пешеходный. Мостик этот, как и его пращуры, описанные Хорошихиным, “заставляет над собою задумываться”. Тоже – “с пробелами в настилке”, правда, нестрашными. Мост остается за спиной, минуем парк, еще один ресторан. Начинается бетонный забор бывшей “рашидовской дачи”. Аскетичная номенклатурная роскошь семидесятых, зелень. Шараф Рашидов, первый секретарь (1959–1983), правил долго. Последние годы – несколько летаргично, в чем нет его вины: полстраны дрыхло под телевизор. После его смерти, как водится, началось “развенчание”; преемник оправдывался, что прежде находился “под гипнозом личности Рашидова”; городские острословы тут же переименовали проспект Рашидова в “проспект Гипнотизера”. Сегодня имя Рашидова носит бывший проспект Ленина – вполне логично. Менее логичным было перезахоранивать “бессменного первого” на месте бывшего Иосифо-Георгиевского собора. Впрочем, собор еще при историческом материализме был превращен в кафе “Пельмени” и кукольный театр. В начале 90-х обе части сровняли с землей, хотя, думаю, кукольно-пельменная аура долго будет витать над этим местом.

Канал вроде тот же, но уже другой. Уже не Бурджар, а Анхор. Знаменитый Анхор, ташкентский Рубикон, деливший когда-то город на две части, “русскую” и “туземную”. Между рашидовской дачей и следующим мостом берег становится пологим, уютным, удобным для купания; из потока торчат ржавые рожки лесенок. Летом на веточках ивы качаются мокрые плавки, полотенца; купальщики, уносимые черт знает куда, если в последний момент не ухватишься за лесенку или корягу. Высший шик – сигануть с моста; раньше на нем гроздьями висели подростки, осыпаясь по одному в воду.

Оценил купание в этой быстрой, легкой воде еще Петров-Водкин, правда, купался в другом канале: “Салар-река, купанье в которой можно сравнить только с Арагвой”. А вот герой “Книги Синана” Шульпякова плескался именно здесь: “По ночам, когда жара в Ташкенте спадала, мы ходили купаться на Анхор: небольшая городская речка, которая течет по кустам, то и дело исчезая в трубах. Что за название? куда бежит? никому неизвестно. Днем у воды странный цвет, если плеснуть в зеленый чай молоко. Малахитовый, серебристый. А ночью блестящий и черный, как казан из-под плова”.

Конец цитаты, идем дальше.

Мы уже у моста – канал пересекает проспект Космонавтов. Тишина, и правда, как в космосе. Машины не ездят, людей мало: справа по курсу – президентская резиденция. Аккурат на территории бывшей русской крепости, которую построили после того, как срыли прежнюю, кокандскую. Потом, после войны, срыли и русскую крепость, оставив только въездные ворота. Какое-то время территория крепости побыла детским парком, с кинотеатром “Пионер”, пломбиром и Мальчишом-Кибальчишом на коне, под чьими бронзовыми гениталиями (в смысле – коня, а не юного героя) протекали мои первые романтические свидания. В начале девяностых Кибальчиша снесли, а детский парк снова превратили в “запретный город”.

Впрочем, благодаря резиденции, район вокруг бывшей крепости оказался законсервирован и почти не пострадал от строительной чумы. Да и белый купол над резиденцией смотрится неплохо – по крайней мере, не так однообразно, как бесконечные голубые купола, которыми теперь покрывают все, от дворцов до общественных сортиров.

Голубые купола – это больше Самарканд; в Ташкенте любили декор попроще, подешевле. И покрывались испокон веков бирюзовой плиткой только купола мечетей – даже дворцы правителей на такой купол не имели права (представьте в России общественные здания, увенчанные позолоченными луковками).

Сакральное навершие мечетей, медресе, мавзолеев, бирюзовый купол был в семидесятые профанирован в ташкентской кафешке “Голубые купола” и одноименной марке сигарет. И все же единственным “купольным” зданием до 91-го был цирк на Хадре. В 91-м над куполом цирка даже гордо поразвевался новый государственный флаг – пока не спохватились. Впрочем, само строительство на Хадре цирка тоже попахивало Кафкой: “хадра” переводится как “место суфийского транса”. Но такова ташкентская диалектика, она же – метафизика. Церковь переделывается в кукольный театр, на месте суфийской ханаки строится цирк. Возможен и обратный процесс – в середине 90-х на месте парка Горького с его знаменитой комнатой смеха воздвигли городскую мэрию, по-нашему – хакимиат. Да, разумеется, – с голубым куполом.

Город часто трясло, строить на века смысла не было. “Как архитектурный стиль домов совершенно в небрежении, – писал посетивший Ташкент в 1800 году инженер Поспелов, – то сие и не делает большого на оный город внимания”. Город-Протей, Ташкент на протяжении всей своей истории был безумно пластичен, каждый раз имитируя, “зеркаля” какой-то другой город, в зависимости от вкусов правителя и торговых выгод. Входя в начале девятнадцатого века в Кокандское ханство, он напоминал “маленький Коканд”. Когда после русского завоевания стали планировать и строить новый Ташкент, за образец был официально взят Петербург. С двадцатых годов город стал усиленно подражать Москве. После землетрясения 1966-го превратился в средне-советский лекорбюзьешник. Ну а в девяностые-нулевые Ташкент стал просто похож на всё. Немного на Анкару, немного на Сеул (откуда слизали здание парламента), немного на лужковскую Москву и на соседние Ашхабад и Астану. В целом – гибрид, который можно наблюдать и в других постсоветских городах. Смесь слоновьего сталинского ампира и творения Карлсона – башенки с тефтелькой.

К счастью, не до всего пока дотянулся ковш экскаватора. Кое-что уцелело. Из доколониального – остатки Шейхантаура и старогородских лабиринтов. Из русского – с десяток зданий, возведенных Сваричевским, Бенуа, Гейнцельманом. Из советского – пара-тройка Дворцов культуры, гостиниц, музеев.

И все же дух Ташкента – не в архитектуре. Дух – в удивительном, почти невещественном сочетании солнца, тени, пыли, воды.

Идем вдоль Анхора. Направо – тишина и белый купол, налево – знаменитые “дома специалистов”. Тридцатые годы, первые жилые многоэтажки. Собственно, “специалистов” был только один дом, левее, с чешуей мемориальных досок на торце. В войну в нем жил вернувшийся из Штатов Михоэлс, собравший не только деньги на танки, но и целый гардероб, который раздаривал соседям – рассказывали про одного актера, который доходил в “плаще Михоэлса” до шестидесятых… Во втором доме, построенном попозже и попомпезнее – коринфский ордер, вспученный коробочками хлопка, – тоже жили “специалисты”, хотя другого профиля: из НКВД.

Есть первый сборник. В формате PDF. Объем маленький.

Скачивайте, читайте.

Бог, творя женщину уже шестой день, работал сверхурочно. Показавшийся ангел спросил:
— Почему ты так много времени проводишь над работой с ней?
На что Бог ответил:
— А ты видел инструкцию? Она должна не бояться влаги, но быть не пластмассовая; она должна состоять из 200 движущихся деталей, и все они должны заменяться; она должна держаться на кофе и остатках еды; её колени должны быть такими, чтоб на них сразу помещалось двое детей, но когда она встанет, они должны выглядеть грациозно; её поцелуй должен вылечить всё, начиная с царапины и заканчивая разбитым сердцем; она должна иметь шесть пар рук.
Ангел очень удивился, что для этого существа столько требований.
— Шесть рук! Ну уж нет! – вскрикнул ангел.
Бог ответил:
— О, да не в руках беда. А в трёх парах глаз, которые обязана иметь каждая мать!

— И это всё в типичной модели? – спросил Ангел, имея в виду три пары глаз.
Бог кивнул:
— Да, одна пара глаз, чтоб мать видела сквозь закрытую дверь, когда будет спрашивать своих детей, чем они занимаются, хотя она и так уже знает. Вторая пара глаз, чтобы видеть что ей надо знать, хотя другие об этом даже не догадываются. А третья пара – для того, чтоб взглянув на разбалованного ребёнка, без слов сказала ему, что любит и понимает его.
Ангел пытался остановить Бога:
— Но ведь это столько работы, на сегодня хватит, закончишь завтра.
— Но я не могу,- ответил Бог- Я уже почти заканчиваю свой шедевр, который так близок к моему сердцу.
Ангел подошёл и прикоснулся к женщине.
— Бог, но она такая нежная?
— Да, она нежная – согласился Творец. – Но я её сотворил и крепкой. Не представляешь сколько она может вытерпеть и сколько всего сделать.
— А она умеет думать? – спросил ангел.
Бог уверил:
— Она не только умеет думать, она может аргументировать и доказывать.
Тогда ангел что-то заметил, протянул руку и дотронулся до щеки женщины.
— Ой, кажется эта модель пропускает воду. Говорил же тебе, что ты пробуешь слишком много всего в неё поместить.
— Не протекает, – опровергнул творец. – Это слеза!
— А зачем ей слеза?! – удивился Ангел.
Господь разъяснил:
— Через слёзы она может проявить свою радость, переживания, боль, разочарование, одиночество и гордость.
Ангел был восхищен.
— Господь, да ты гений! Ты всё точно обдумал, потому что женщина и вправду необыкновенная?!
Женщины своей силой удивляют мужчин.
Они растят детей, выносят все трудности, но в то же время светятся счастьем, любовью и радостью.
Они улыбаются, когда хотят кричать. Поют, когда хотят плакать.
Они плачут, когда очень счастливы и смеются, когда переживают.
Они борются за то, во что верят и смело противятся несправедливости.
Они не принимают ответа «нет», когда верят, что есть решение лучше.

Говорят:
Женщина произошла из ребра мужчины.
Не из ноги, чтобы быть униженной.
Не из головы, чтобы превосходить.
Но из бока, чтобы быть бок о бок.
Из под руки, чтобы быть защищенной
И со стороны сердца, чтобы быть любимой