Есть возможность познакомить читателей со статьей Илоны Илясовой о сборнике и роскошными  иллюстрациями известных художников.

  ***
Размыты годы и дороги.
Следы размыты на пороге.
И линии судьбы размыты.
Стихи похожи на молитвы,
А в них ни слова нет о Боге.
Дожди, бессонница, тревоги,
Огни свечей, страстей ожоги,
Ночные тени между строк…
А сами строки – как ступени
Туда, куда уходит время,
И край листа – как крайний срок.
                        (Ташкент, 1984 г.)

Эти чудесные строки открывают первый сборник стихотворений Михаила Гара «Тень богомола». В сборник, выпущенный Издательско-полиграфическим творческим домом имени Гафура Гуляма, вошли произведения 1980-х – 2010-х годов. В прямом и переносном значении это новейшее слово в современной русской поэзии. Тираж в 1000 экземпляров стремительно тает, потому что, как говорят рекламисты на радио, – «это  самый ожидаемый проект» для любителей поэзии и, конечно, для многочисленных друзей и знакомых поэта.

Это две миниатюры Виктора Апухтина.

Волк

Мало ли что говорят,
Разный по свету толк:
Человек человеку – брат,
Человек человеку – волк.

Кто клевещет, а кто прав?
Но какой от словес толк,
Если он на словах – брат,
А до дела дойдет – волк.

Если, будучи слаб, – рад
Удружить, услужить в срок,
Он на равных – пока брат,
А сильнее – уже волк.

Этот тащит, живет богат
И сморкается в красный шелк;
И ему говорят: брат,
Зная точно, что он – волк.

А бывает другой расклад
(Отыскать бы его исток!):
Жил себе человек-брат,
Затравили – и стал волк.

По нему из засад палят
И удавку плетут склок,
Сатанеет от лжи брат,
Приглядеться: и впрямь – волк.

Ох, не ведают, что творят,
Разве в этом гражданский долг:
Если выбит из жизни брат
И записан в графу «волк»?

…Я слова заберу назад,
Доброты затвержу урок,
Только ты не гони, брат:
Отдышусь, залижу бок.
(Ташкент, 1982-1984 гг.)

Иллюстрации от Инны Сандлер

Сборник проиллюстрировали ташкентские художники Виктор Апухтин, Бобур Исмаилов, Инна Сандлер и фотограф Анна Тыщенко, которые охотно согласились поучаствовать в оформлении книги.

       Два шедевра от Бобура Исмаилова

Михаил Гар родился в ташкентской махалле Шейхантохур в 1956 году. Стихи начал писать школьником. Закончил факультет журналистики ТашГУ. Работал в УзТАГе. Публиковал стихотворения в журнале «Молодая смена» и газете «Вечерний Ташкент». Долгое время жил в Петербурге и Нижнем Новгороде, занимался журналистикой и PR-ом. Не сумев жить вдали от родины, вернулся в Узбекистан.

Годовщина

Улетели дикие утки. Прилетели мойры.
Когда-то так звали соседку из дома напротив.
Помню, смесь «Красной Москвы» и жареной мойвы
Разбудила во мне рыбака, не разбудив плоти.

Мойра плеснула хвостом и нырнула в Мёртвое море.
Меня занесло на Волгу, где тоже воды немало.
Встречая десятую осень в стране-гоморре,
Сердце еще гоношится, но чувствую – подустало.

Здешние рыбы, скажу вам, крупны, но ленивы:
Жаброй чего-то хлебнут и на дно ложатся.
Нежного меньше на сердце, все чаще отливы.
Родины нет или рыбы – к которой прижаться.

Что ж так приспичило в эту нелетную пору
Зевсовым дочкам спикировать точно к порогу?
Может, затем, чтоб забрать на уютную гору?
Или же бренную нить притянуть к некрологу?

Сам я слова подберу к предстоящему гимну,
Всё потому, что по жизни не лгу, не сутяжу.
Здравствуйте, девочки! – если сегодня погибну,
То заверните меня в свою нежную пряжу.

                        (Нижний Новгород, август 2003 г.)

Два этюда Анны Тыщенко

За два десятилетия, прошедшие со времени первых публикаций, у поэта скопилось материала на несколько сборников. Едва запустив «Тень богомола» в производство, Михаил начал работу над вторым сборником, в который помимо поэзии войдет и проза. Вскоре будет завершена пьеса «Молочай ядовитый» и работа над романом «Пыль Вавилона».

Звонок

                                                                       А. Файнбергу
Здравствуй!
                     Прости, не позвонил вчера.
Суета насучная, прочая мишура,
первый ли, крайний ли день недели,
девы, забывчивость… Вот и не успели.
И я не услышал, как ты не вздохнул с утра.  

Честно сказать: по-прежнему пьем,
переливаем в порожнее, думаем о своем,
беспросветный мат примиряем с Олимпом,
примеряем распухшие головы к нимбам.
В общем, как понимаешь, живём.

Слава Богу, в Ташкенте тепло.
                                                      Тепло
проникает туда, куда тебя занесло, –
в те края, что под нами или над нами,
куда не дотянуться ни рюмками, ни словами,
где столкнулись кайло и крыло?  
                                                            
Извини за поздний звонок.  Звонарь
тоже, скажу, не молод, и его словарь
перекрещен рубцами света и тени.
Ты-то знаешь, как можно, не встав на колени,
чашу испить, как граненый стопарь.

Саша, чаша бездонна, а стакан пуст –
сколько в него не лей. Ибо, коснувшись уст,
освобождается сразу и молча от горькой влаги.
Не то – буквы. Столкнувшись  на жесткой бумаге,
они начинают кричать, продлевать мгновение, упрекать век.
Каждая буква = есть человек –
счастливый или уставший,
к чаше припавший.

Я тебе еще позвоню. Как-нибудь. Потом.
Шевельну осужденным и битым ртом.
Услышу в ответ хрипоту: «привет!» –
На оставшийся свет.

            (Ташкент, 16 октября 2009 г., 16 декабря 2010 г.)

Однажды я предложила Михаилу Гару разместить его стихи и краткую автобиографию на одном из веб-сайтов. Он дал несколько стихотворений и свое «курикулум вите»: «Родился в марте в махалле». Мы посмеялись над «сестрой его таланта» – краткостью, а потом он сказал: «Все остальное – в стихах».

                                                                                                      Илона Ильясова.

Так выглядит обложка этого чудного сборника.

2 февраля  2012 года в музее Анны Ахматовой слушали интересный рассказ о поэтах Серебряного века друзьях А Ахматовой  Осипе Мандельшаме и Борисе Пастернаке. О жизни поэтов рассказала Альбина Витольдовна Маркевич. Стихи  читали гости почитатели поэзии  поэтов пришедшие на вечер.                                                                                                                                                                                                                                                                                         

Быть знаменитым некрасиво.
Не это поднимает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.
Цель творчества-самоотдача,
А не шумиха, неуспех
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.

Мастер масок для массовок,
Где любой статист – герой,
Он лепил, играл и снова
Сам себя сжигал игрой.
Каждый раз сгорал до пепла,
Потому что был открыт.
Не охрипла, но окрепла
Глотка, певшая навзрыд.
Голос был его, как рупор –
Убедительно силён.
Только сам певец был хрупок,
Был недолговечен он.
Больше четверти столетья
Пролетело с той поры,
Но статисты, уж поверьте,
Не выходят из игры.

Все, кого придумал мастер,
С нами за него живут.
Маски самой разной масти,
Все мы рядом, все мы тут!

Больной эпохи обнажённый нерв,
Кричит поэт — ему всего больнее!
Он вместе с нею умирает, с нею!
И смерть поэта — то эпохи смерть!

Он, уходя, твердит на перекрестках
О том, как тёмен путь людских судеб.
И в сумерках он кажется подростком,
Отверженным, удравшим от судей.

А судят те его, кому не больно,
Кто сыт и глух, кто никогда не пел…
Эпоха умерла. С неё довольно.
Поэт её оставить не посмел!

Получил недавно весточку из Москвы — от друга. Никогда не думал, что скромное послание может так растрогать. В пору компьютерных связей эпистолярный жанр вызывает ностальгическое чувство. Тем более что и друг мой обращался памятью в прошлое, просил написать о безвременно ушедшем из жизни, талантливом поэте Николае Лукьянове — наперснике нашей восторженной юности. Нашей! Где вы, старые друзья?! Увы, «иных уж нет, а те далече»: поэт А. Иванов, писатель А. Шунин, телекомментатор Е. Лепетухин, художник-график Б. Гефтер, композитор В. Дементьев, журналист В. Шаповалов, писатель-фронтовик В. А. Тюриков, разведчик, написавший правдивые книги о  войне, А. А. Рудаков и, наконец, автор этих строк. И да простят меня все те, кого не упомянул, забыл…

Конечно же, мы храним память о нашем прекрасном друге, его обаятельной, чуть застенчивой улыбке. Но, как сказал Александр Твардовский, «и всё же, всё же, всё же…» Всё же хочется сделать для памяти Николая Лукьянова что-то более реальное. Недаром ведь и Николай Корнилов задумал издать о нём книгу воспоминаний.

Судьба отмерила моей дружбе с Николаем Лукьяновым недолгий век. Пять лет — много это или мало? Смотря как оценивать этот факт… Если с человеческой точки зрения — до обидного мало. Но если вспомнить о том, что дало общение с Николаем моему представлению о жизни, литературе, искусстве… Лукьянов был для меня бесспорным кумиром. Он много печатался, был на виду, у него вышел первый сборник стихов «Звездопад». А выход любой книги, особенно в те времена, было большим событием. И для автора, и для его поклонников. Это было вроде общественного признания, «паспортом», удостоверяющем, что ты настоящий поэт. Он сразу же после выхода поэтического сборника стал не только моим кумиром, но это ничуть не убавило его искренности и простоты. И желания помочь.

Работая в детской газете «Пионер Востока», Николай с упорством фаната поддерживал любые творческие дарования. Часто сам правил стихи, мои в том числе: «Вот так, старик, по-моему, лучше. Звучнее!» Это Лукьянов называл «раскудрявить строку». И верно, найдено иное, более точное слово — и стих оживился, заиграл. Как диковинный камушек в воде, среди других серых, неприметных.

Любил Лукьянов брать младших собратьев по перу на разные читательские конференции — сейчас бы их назвали презентациями. А чем это не трибуна для поэта?

Как-то он пригласил и меня — начинающего стихотворца — выступить в Акташе в летние каникулы перед школьниками. Как раз тогда в молодёжном издательстве вышел  коллективный сборник стихов и прозы «Сверстники» (1964г.). В нём широко были представлены ташкентские поэты — В. Качаев, М. Ушаков, М. Докторов, А. Файнберг, Б. Пак, Р. Мнацаканов (Ураганов), В. Замесов, А. Усенко, И. Вильскер, И. Шофман… Была там и подборка Николая Лукьянова. А в самом конце альманаха поместили эпиграммы на всех участников сборника с талантливыми дружескими шаржами молодого художника Дмитрия Цирина, к сожалению, рано ушедшего из жизни. Конечно же, и Лукьянов не был обойдён вниманием. Написал эпиграммы хороший сатирик, в прошлом известный журналист.

На автостанции «Салар», за железнодорожным мостом, мы долго ждали рейсового автобуса, отправлявшегося в горы. И вдруг, увидев в моих руках альманах, Николай оживился: «Дай-ка на минутку». Быстро пролистал, нашёл эпиграмму на себя и прямо на полях, против фамилии «обидчика»-сатирика, тут же, достав из кармана ручку, что-то написал. Молча, шевеля губами, прочитал написанное. И только потом удовлетворённо протянул альманах мне: «Читай!»

Там густыми чернилами было написано:

Он весь из анекдотов и острот,

По габаритам богатырь былинный,

А сам похож на старый анекдот,

Затасканный, изжёванный и длинный.

Это была точная и убийственная характеристика на человека, которого мы хорошо знали и даже любили. Что называется, ни убавить, ни прибавить.

Николай умел постоять за себя. И в поэзии, и в жизни.

А жизнь его не баловала. Детство, выпавшее на годы войны, ранняя безотцовщина, полуголодное существование — лебеда, жмых часто заменяли хлеб.

Уже потом, взрослым человеком, отслужив в Армии, окончил Ташкентский педагогический институт и, работая в республиканской печати, Лукьянов напишет о той тяжёлой, но прекрасной поре — детстве и отрочестве — проникновенные поэтические строки: «Жданка», «Моё село», «Старики стихи понимают…» Как непосредственны, как искренни эти стихи… Лукьянов вообще был искренним человеком. Я бы сказал — искренним сыном своего времени. Понимаю, немодно так нынче писать. Но что поделать, из песни слова не выкинешь. Поэт родину и эпоху не выбирает.

Творческая биография его в чём-то перекликается с такими блистательными именами, как Павел Васильев, Николай Рубцов, Анатолий Передреев… Бескорыстно и свято служившие своей Музе, как иконе Божьей Матери, они, воскреси их, наверное, с ужасом, а может, и брезгливостью посмотрели бы на нынешнее поклонение некоторых модных менестрелей золотому тельцу.

И всё-таки, если проводить более прямую аналогию, линия судьбы Николая Лукьянова больше пересекается с Васильевской. Оба русские поэты. И оба, только в разное время, родились в Казахстане… Васильев — в Павлодаре, Лукьянов — под Кокчетавом. В сёлах, где жизненный уклад и быт оставались глубоко русскими. Этакие самобытные «островки» необозримой России посреди полынной степи. Рождение и смерть, сев и сбор урожая, свадьбы и поминки, разудалые и грустные песни в долгие зимние вечера. И эта малая родина сладкой болью всегда продолжала жить в стихах Николая Лукьянова, где бы он потом ни находился.

Годами детство замело.

Уже давно другими стали мы.

Но где-то старое село

Моргает, как и прежде, ставнями.

Кружит мохнатая пурга —

Весны вишнёвое цветение…

Моргай, село моё, моргай,

Свети мне вечно в отдалении.

Было такое время, когда в печати и на экранах телевизоров яростно спорили поэты и публицисты, социологи и государственные мужи о том, оправданно или пагубно слияние города и деревни. Об этом с болью писал и Николай Рубцов. А точку в этом непростом споре и, как выяснилось ныне, очень правдивую «точку», поставил А. Передреев в стихотворении «Окраина», ставшем ещё при его жизни хрестоматийным:

Околица родная, что случилось?

Окраина, куда нас занесло?

И города из нас не получилось,

И навсегда утрачено село.

Эта маргинальность, эта двойственность иногда открыто, а порой неявно, всегда присутствовала в мироощущении Николая Лукьянова.

Когда я назвал Николая искренним сыном своего времени, я имел в виду его отношение к жизни. Как и многие сверстники-поэты, он не был пассивным созерцателем. Горести и радости друзей, своих коллег, если хотите, боль народную пропускал через высший «ОТК» — собственное сердце. Нагрузка порой была невыносимо тяжёлой. В итоге она и привела к раннему трагическому исходу.

К поэтам прощенье приходит посмертно.

Ну что же, их участь, видать, такова.

Мы меряем правду особою меркой,

А правда по-своему, видно, права.

Поэты особо в прощальном вопросе,

За что, непонятно, особо стоят.

За то ли, что просто прощенья не просят,

А может, за то, что себя не щадят.

Так уж случилось, что второй родиной для Николая Лукьянова стала щедрая земля Узбекистана. К этой земле он прикипел сердцем, полюбил всей распахнутой душой:

Я не знаю, как и когда,

Я не знаю, в какую весну

Своё сердце тебе навсегда

Я по-юношески распахнул.

Я ходил по твоим полям

В огневых тюльпановых вёснах.

Азиатские тополя

Заставляли скучать о соснах.

Частые журналистские поездки позволили ему объездить республику вдоль и поперёк. Древние города, овеянные легендами, Коканд и Хива, Самарканд и Бухара, восхищали поэта своим неповторимым зодчеством — величественными мечетями и усыпальницами, минаретами и базарами. Но настоящий восторг вызывали люди, творящие настоящее чудо — ювелиры, чеканщики, медники…

Будучи человеком, возросшем на лучших традициях русской культуры, Николай Лукьянов жадно учился и у другой культуры — восточной… Изысканная, тонкая, многослойная поэзия Востока восхищала его, побуждала искать высокие слова, новые образы, краски. А красок, как известно, Средней Азии не занимать.

«В горне пламя трепещет бойцовым живым петухом», «Кумганы, как жёлтые зубы, в открытом ларьке», «Аксакалов огромные шапки в толпе проросли, как грибы» — эти строки взяты из стихотворения «Хивинский этюд». Подобная красочность, схожая с яркостью масляных мазков, уже не подмастерья, а зрелого мастера, чем-то роднит стихи Лукьянова с ранними полотнами замечательного русского художника А.Волкова. Который, кстати, тоже всю жизнь прожил в Узбекистане, воспевая его с помощью кисти. И подарил этой стране в благодарность вместе с прекрасными картинами небесный свет своей души.

Сравнение с художником вполне уместно Оно, как непрерывающаяся живительная струя в вековой культурной жизни народов, в каком бы уголке планеты они ни жили. Ведь Николай Лукьянов был не только своеобразным поэтом, он проявил себя и искусным рисовальщиком, прекрасно владел трудной техникой акварели. Несколько картин — минареты, руины старинных крепостей, к которым поэт питал особую тягу — всегда украшали кабинет редакции на Навои, 30., где он работал. О второй своей         «тайной» страсти Николай старался не говорить. Но Восток был той призмой, которая преломляла творческие искания художника, держал ли он в руках перо или кисть, и придавал его образам глубинное историко-культурное измерение.

Ранняя осень 1966 года. Тёплая, охристая. С листвой, насквозь просвеченной солнечными лучами. В горле першит от пыли, от недавнего землетрясения. Город спешно перестраивается. У меня першит и от другого: я получил повестку из Октябрьского райвоенкомата. Подкатилась пора служить в Армии.

По этому случаю решили устроить прощальный вечер в старогородской части Ташкента — на Джар-арык (Овражный ручей), в родительском доме. Пришли милые сердцу друзья — Света Пряслова со своей очаровательной белокурой подругой, Лариса Албу, Якуб Ходжаев, Саша Файнберг, Лёня Комаровский… Оказала нам честь и застенчивая, чуточку уставшая от душевных невзгод Наталья Павловна Бурова — великолепная поэтесса, добрый человек.

Николай, как всегда, припаздывал. И вот, когда все уселись за праздничный стол, в открытом окне, выходившем в мамин цветник, раздался неунывающий и всем хорошо знакомый голос:

— А вот и я!

Лукьянов, оказывается, в тот день был дежурным по газете — пока не подпишешь её в свет, не вырвешься. Прощальное веселье началось. Вслед за тостами и пожеланиями пошли по кругу стихи. Низким, грудным голосом читала Наталья Павловна: «А женщины с восточными глазами прекрасны, как гранатовый цветок», «Кукушечья мудрость», «А у меня не будет чёрных кос» и другие стихи, любимые ценителями поэзии. Прочитал и Саша Файнберг несколько своих стихов из вышедшего в прошлом году сборника «Велотреки». Он набирал силу, как  талантливый поэт, и можно сказать без преувеличения, был уже любимцем молодёжи. Особенно мне запомнились тогда Сашины строки:

Мы танцы в парках называли скачками,

Там девочки на звонких каблучках,

Как самые рисковые циркачки,

Крутились допоздна на пятачках.

Для меня эти стихи прозвучали как прощание с юностью. Настала очередь Николая Лукьянова. Просто, безыскусно, прочитал он «Возвращение» и ещё какие-то новые стихи, названия которых я не запомнил.

Наталья Павловна молча внимала лукьяновским стихам, а затем, с присущей ей простотой похвалила:

— Хорошие стихи. Родниковые.

Николай разлил в бокалы домашнее вино, а затем, нагнувшись, положил в карман моей рубашки вчетверо сложенный листок: «Это тебе на память, сегодня утром написал. Не раскрывай. Прочтёшь потом».

Он белое белым всегда называл.

И было такое смешно о того,

Что кто-то «вороною белой» назвал

За самые белые мысли его.

Он зло ненавидел. И, словно назло, —

Опять же такое до злости смешно, —

Всё время везло ему в жизни на зло,

Как может везти человеку в одном.

Он бедность всегда не считал за порок.

И было такое смешно до того,

Что бедность однажды к нему за порог

Шагнула и в доме осталась его.

Он смерть продолжением жизни считал.

И только предвидеть не мог одного,

Что станут посмертно его почитать

За самые белые мысли его.

Да нет, не был он «белой вороной», но вот белым, чистым был.

После смерти Николая Лукьянова старанием друзей, и в первую очередь Александра Файнберга, у поэта вышли ещё две книги стихов: «Одно большое сердце» и «Откуда начинается земля». И тогда друзья, и поклонники — с запозданием — поняли, какого замечательного поэта потеряли…

Прав классик, написавший когда-то: «Большое видится на расстоянии». От той поры нас отделяет расстояние в десятки лет. Нет уже той великой страны, многих людей, которые даже одним своим присутствием согревали нас. И многое теперь видится иначе. Нет, нельзя упрощать время, в которое жил и работал поэт. Было всякое — и хорошее, и плохое… Но истинный творец всегда спасался работой. В любые времена. Спасался так и Лукьянов — работой честной, искренней: будь то собственное творчество или поэтические переводы. Русского читателя Николай Лукьянов познакомил с лучшими национальными поэтами своего времени. Среди них: Куддус Мухаммади, Юсуф Шамансур, Юсуфджан Хамдам, Тулкин Раджаби и многие другие узбекские, казахские, каракалпакские авторы.

Поэт, переводчик, живописец. Как многогранен был талант Николая Лукьянова!

Я часто прохожу по улице Ассакинской, где последние годы жил поэт. В кирпичном трёхэтажном доме. Омытом зимними дождями, отполированном знойным летним солнцем. С открытыми окнами, куда по весне с птичьим гомоном врывались трамвайные звонки, а в уютном дворике дурманяще цвела сирень. Неподалёку от дома Лукьянова некоторое время снимал квартиру его близкий друг — художник и журналист Николай Корнилов.

Их очень многое объединяло… И в творчестве, и в жизни. Одно село, где они родились, одна школа, одна страсть — к прекрасному. Целина, журналистские и жизненные дороги, которые постоянно пересекались…

Теперь улицу, да и сам город не узнать. И того дома уже нет, снесли. Там возвышается огромный, прозрачный Бизнесцентр. Всё изменилось. Широкая автострада, представительные небоскрёбы. Но вдруг остановишься на перекрестке, и защемит сердце, и  пахнёт на душу чем-то далёким, полузабытым и  милым, и всплывут в памяти стихи друга:

Коммунальный тихий дворик —

Самый тихий на планете.

Подметал однажды дворник

И вздыхал с тоской о лете.

А рассвет в дома стучался

Тёплой розовой рукою

И сулил кому-то счастье —

Счастье бури иль покоя.

Стихотворение называлось «Запомните адрес». Я его запомнил на всю жизнь.

Ташкент – Москва, 1998 – 2012

Николай ЛУКЬЯНОВ

(1936 – 1969)

СУББОТА. ПЕРВЫЙ ГОД ПОСЛЕ ВОЙНЫ

У Гришки носина

лосий —

такой же округло-горбатый.

Гришка совсем не философ.

Но Гришка, зато богатый.

Гришкина мать в столовке

главная из поваров,

вкуснейшую кашу-перловку

варит для шоферов.

А  вечером,

после работы…

Эх,

послевоенный год!..

Полную сумку чего-то

Гришкина мать несёт.

А после выходит Гришка

и лижет с горбушки мёд.

Гришка не то, чтобы слишком

но всё-таки…

Всё-таки жмот!

Напрасны все наши трюки:

Гришке мать не велит

играть с нами в «ваши руки»

и спорить на «ваш магнит».

Горбушка у Гришки с хрустом.

А на горбушке — мёд.

А в наших желудках пусто.

А Гришка всё-таки жмот.

А Гришка совсем не философ, —

сейчас вот горбушку умнёт

и,

чвыркнув лосиным носом,

погладит липкий живот.

И скажет:

— Если бы мне бы

дали сейчас тысяч шесть,

я всё равно бы хлеба

вот столько не смог бы съесть…

Какой он философ, к чёрту!

Он запросто даже дурак.

Ведь хлеб,

даже самый чёрный,

можно есть и за «так».

СМЕРТЬ ДЕРЕВА

        Художнику А. Пластову

Не по-театральному,

не деланно,

не сорвав аплодисментов гром,

упадёт раскидистое дерево

под пилой и острым топором.

Тяжело,

по-стариковски ухнув,

прошумит зелёною листвой…

Не умрут,

а медленно потухнут

очи деревянные его.

Долго на поваленное тело

сверху будет облачко смотреть

с завистью,

что дерево сумело

гордо и красиво умереть.

Дед и внук потом его распилят.

С перекуром. Медленно. Одни.

И, на срезе подсчитав извилины,

разное подумают они.

*        *        *

Переплетаются цвета

весны и лета.

И очень хочется летать

и быть поэтом.

И очень хочется за всем,

во всём

угнаться.

А за плечами — двадцать  семь,

а не семнадцать.

Во все колокола звонит

шальное сердце.

Галактик вечные огни —

моё соседство.

Распахивает красота

у сердца двери.

И невозможно не мечтать,

не ждать

не верить.

Листаю звонкие лета —

годов страницы…

И очень хочется летать.

Летать,

как птицы.

*        *        *

Спасибо, мама, тысячу раз,

спасибо тебе за слова:

«…А, знаешь, сынок,

уже у нас

токуют тетерева.

Весна у нас в этом годе

ранняя,

молодцом,

и мы со всем в огороде

управилися с отцом.

А вишня, сынок, такая, —

ну, просто, белым-бела…»

Родная, я всё понимаю.

Но, понимаешь, дела.

И с отпуском нынче такую

у нас канитель завели…

Тетерева токуют…

Ты Мишке их бить е вели.

НА СПИРАЛИ

Не помню,

не знаю,

вчера ли,

а может,

столетье назад,

спеша по гигантской спирали,

я видел вот эти глаза.

До мелочи милой знакомо

всё было совсем,

как давно:

душистая липа у дома,

калитка,

крыльцо

и окно.

И платье — ромашки по ситцу,

и простенький белый платок,

перо удивительной птицы —

прилипший к виску завиток,

на белой ромашке гаданье —

девчонка кого-то ждала…

Была она вся — ожиданье,

    и вся — откровенье была.

Столетье назад ли,

вчера ли,

таинственный миг,

подскажи!

Спеша по гигантской спирали,

я это уже пережил.

Вот так же прошёл удивлённо,

не вспомнив знакомого дня.

Печально,

тепло и влюблённо

глядела она на меня.

Дрожали девчонкины плечи,

ромашка дрожала в руках…

И снова

до будущей встречи,

лежали другие века.

СВЕРЧОК

Закрывает глаза

опустевшая чистая улица,

но ещё продолжает

асфальтом дышать горячо.

У тесовых ворот

выпивоха знакомый сутулится,

и привычную ноту

заученно тянет сверчок.

Всё ему нипочём…

Нипочём мировые проблемы.

В подворотне сырой

его жизнь бесшабашно легка.

Древний сторож не спит

и горбушкой пахучего хлеба

заедает беззубо знакомую песню сверчка.

Светофор на углу

в темноту смотрит глазом зелёным.

Ночь лежит,

как сердечник,

на правом боку.

И немного хмельной,

и смешной,

и счастливый влюблённый

на стоянке такси

подпевает негромко сверчку.

Где-то гаснут миры,

где-то новые жизни родятся,

где-то пишется кем-то

золотая,

как осень,

строка.

И…

как старая сказка,

удивительно просто и ясно

«баю-баюшки…» бается

бескорыстная байка сверчка.

У пустого подъезда

чёрный кот — ухажёр-сластолюбец —

поджидает подругу

от верной подруги тайком.

И уносятся с ночью

уставшие мудрые люди

    в непонятную вечность

    с понятным

весёлым сверчком.

В доброй сказке ночной

пахнет липой цветущей медово.

Город спит,

как ребёнок, —

под горячей щекою — рука.

Добрых снов тебе,

город,

мой ласковый город и добрый,

где нашёлся приют

для меня и для песни сверчка.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Возвращаться улыбкам дано —

и хорошим,

и ласковым,

добрым,

как мелодии простенькой домбры,

позабытой давным-давно.

Возвращаются к жёнам мужья,

сыновья возвращаются к мамам.

Возвращается песнь соловья

И стучится в оконные рамы.

Будь сейчас и во веки веков

возвращение благословенно —

возвращение мыслей и снов,

возвращение слов откровенных…

Где-то громко трубы трубят,

возвращение извещают…

Возвращаюсь сегодня в себя,

я к себе…

возвращаюсь.

АВГУСТ

У августа богатая примета, —

неповторимый яркий звёздный дождь.

И чувствуешь, что песнь твоя не спета,

что ты ещё по-громкому споёшь.

А небо сеет звёзды через сито.

А ты уже совсем заметно сед.

Расчёсывает косы Персеиды

и воскресает в золоте Персей.

И женщины заметно хорошеют,

и аисты готовятся в полёт.

Вытягивая радужную шею,

петух зарю торжественней поёт.

Опять отцово праздную рожденье,

опять поминки делаю по нём.

Но чувствую живое продолженье

в похожем и по кровушке своём…

У августа богатая примета —

идут ночами звёздные дожди.

Стучится в чьи-то двери бабье лето,

а наше лето где-то впереди.

ВЕЧНОЕ   

Через год,

через век,

через тысячу лет

я не стану жалеть,

что не раз ошибался,

что не раз

на обласканной солнцем земле

ушибали меня

или сам ушибался.

Пусть ушедшим годам

суждено заржаветь,

и не только плохим,

но и самым хорошим.

Я не стану жалеть,

что не раз,

как жокей,

загонял возле самого финиша лошадь.

Я не стану жалеть,

что себя не жалел

ни в любви,

ни в работе,

ни в песне,

ни в жажде.

Об одном пожалею,

что тебя просмотрел,

как в песке золотой самородок,

однажды.

Через год,

через тысячу дней

на другой,

неизвестной зелёной планете,

заклинаю тебя всем святым,

пожалей!

Пожалей, —

я однажды тебе

не ответил.

Другие уводят любимых, —
Я с завистью вслед не гляжу.
Одна на скамье подсудимых
Я скоро полвека сижу…

Последняя должность отца — командующий Северо-Кавказским военным округом. Потом он долго лежал в госпитале в Москве.

25. «Ахматова прочла стихи, о которых я писала, глуховатым тихим голосом, с совсем непривычными мне интонациями. Потом ее попросили прочесть еще что-нибудь, и она довольно охотно и много читала. Что? На этот вопрос я ответить толком не могу. Как будто бы о Ленинграде и войне

Отсюда

Таблички.

А вот тот самый сборник, изданию которого посвящена сегодняшняя встреча.

Еще ознакомились с богатой экспозицией музея — от старинной утвари родителей писателя до самых современных документов. Потом во дворе рядом с прекрасным памятником Айбеку писатели и поэты поделились воспоминаниями, читали стихи, обменивались шутками. Было торжественно и красиво, в таком чудесном месте звучали стихи о любимом писателе…

Нигора Умарова знакома с деятелями искусства и познакомила меня с участниками встречи. Это Мухаммад Али, историк, писатель; профессор лингвист Низомиддин Махмудов; профессор литератор Насым Каримов; писатели Ибрагим Гафуров, Хуршид Дусмухаммад, Улугбек Хамдамов и поэт Турсун Али. Кстати, многие их них присутствуют на юФоруме, можно с ними пообщаться.

Нам пришлось выслушать пожелание — у музея Айбека нет своего сайта. И вообще в Сети мало материалов о писателе и его книг. Обещали помочь

В сборнике есть два стихотворения на русском языке, предлагаю из вашему вниманию.

                                                                Мне жалко, – но стареют люди…

                                                                                                       П.Васильев

Есть своя особая, неповторимая прелесть в старых улицах и строениях родного Ташкента. Только что над городом мощным валом прокатился мартовский ливень, омыв бордюрный камень тротуаров и высветив по-весеннему деревья в нежной зелёной дымке.

Я остановился у трёхэтажного дома из жжёного кирпича, построенного основательно, добротно, ещё в годы первых пятилеток. Его не тронуло ни одно землетрясение. На табличке: «Ул. Фрунзе, 28».

В таких домах в начале тридцатых годов селились всевозможные «спецы»: гидростроители, учёные, военные… К горлу подкатил комок. Вспомнилось с юности запавшее:

Эти горькие губы так памятны мне, и похоже,

                      Что ещё не раскрыты глаза, не разомкнуты руки твои;

И едва прикоснёшься к прохладному золоту кожи –

                     В самом сердце пустынного сада гремят соловьи.

Светлые строки из стихотворения известного русского советского поэта Павла Васильева посвящены его однокласснице и другу. Оно так и называется «Евгения Стэнман», под этим названием входит во все сборники поэта, включается в антологии.

Поднимаюсь по выщербленным, вытертым от времени и многих, многих людских посещений мраморным ступеням, давно потерявшим свой изначальный цвет, а в памяти не смолкает напевное:

Так прости, что я вспомнил твоё позабытое имя

И проснулся от стука весёлых твоих каблучков.

В полутёмном коридоре стучусь в дверь к хозяйке квартиры, с которой мы по телефону заранее условились о встрече. Волнение как бы передаётся нескольким гвоздикам в руке. Дверь открывается – и они будто вспыхивают на нашем азиатском вечном солнце живыми прометеевыми искрами…

И вот мы сидим за круглым столом друг против друга. На скатерти книги Павла Васильева – издания разных лет. Альбом с фотографиями. Шелковисто-пепельный переплёт, как бы выцветший от долгих лет. Такие ныне редко встречаются. Исподволь вглядываюсь в черты лица Евгении Адольфовны, по мужу Киссен… Ей уже восемьдесят один год. Однако назвать старой эту седую женщину никак нельзя.  Подвижна, разговорчива, точен в определениях и оценках её ум учёного.

– Мы, пожилые люди, – говорила она накануне встречи, – порой не помним, что было с нами вчера, а вот многое из прошлого чётко зафиксировалось.

Видимо, таково свойство человеческой памяти.

Евгения Адольфовна родилась на КВЖД: её отец, Густав Адольфович Стэнман, служил помощником машиниста там, на Дальнем Востоке. После разрыва с мужем мать с девятимесячной Евгенией вернулась в Павлодар…

– Откуда такая редкая, запоминающаяся фамилия?

– Отец мой по вероисповеданию – лютеранин. Он воспитывался у немцев в г. Таре. А вообще корни фамилии уходят к шведам.

Евгения Адольфовна сорок пять лет проработала преподавателем в ТашГУ, получила звание доцента. Отличник просвещения, заслуженный учитель Узбекской ССР, персональный пенсионер республиканского значения. Человек, многое сделавший для науки, культуры Узбекистана.

По какой-то счастливой случайности произошло так, что мать Евгении Адольфовны и мать Павла Васильева учились в одной павлодарской школе. Учиться вместе довелось и их детям.

О жизни и творчестве Павла Васильева последнее время много пишут в газетах и журналах, печатаются воспоминания людей, знавших его. Несколько лет назад в Алма-Ате вышла повесть писателя Павла Косенко «На земле золотой и яростной» – о жизни поэта. Интерес к его творчеству и личности не затихает, растёт… И это понятно: людям хочется больше знать о покоривших их умы и сердца художниках, тем более – с такой судьбой. Конечно, к Евгении Адольфовне обращались – и журналисты, и писатели из Алма-Аты, Москвы – с просьбой поделиться воспоминаниями… Сумею ли я узнать что-либо новое о Павле Васильевне? И всё же, всё же…

Письма продолжают идти на адрес Евгении Адольфовны. Вот и новая весточка из Казахстана от преподавателя Геннадия Тюрина – поклонника творчества поэта. Он пишет, что 1987 год для литературной общественной страны явился траурным: сто пятьдесят лет со дня гибели А.С. Пушкина и пятьдесят –  П. Васильева. Какое роковое совпадение. Гибель двух русских поэтов… Притом Васильеву было всего двадцать семь… По этому случаю в Павлодаре на здании бывшей школы  II  степени, где учился П. Васильев, установлена мемориальная доска. Значит, благодарная память земляков-читателей жива.

Школьные годы… Именно в это время в основном формируется характер, личность человека…

Я попросил:

– Расскажите что-нибудь о школе…

– Павлодар – уездный городок первой четверти века… Население там было самое разнообразное: бок о бок жили русские, украинцы, немцы, казахи, татары… Говоря современным языком, город нашего с Павлом детства являл тот самый интернациональный дух, о котором нынче так много говорим. В лавках, на базарах, на улицах говор смешивался, и все понимали друг друга. Люди занимались огородами, скотоводством, рыбной ловлей, торговлей… Все были чем-то и как-то взаимосвязаны. Немало происходило странных, авантюрных случаев. Не обходилось и без пьянства, драк… Словом – жизнь, а в провинции она, пожалуй, не менее разнообразна и своеобычна, чем в столицах. И культура своя, культура маленького городка, существовала. Её привносили ещё с прошлого века ссыльные, бывшие политкаторжане, осевшие здесь. У нас в школе каждый второй преподаватель являл собой незаурядную, оригинальную личность. Порой загадочную. А всякая тайна, известно, притягивает к себе ребят…

Нашим классным руководителем был преподаватель литературы Иван Сергеевич Чепуров, очень больной человек. Говорили, что он двадцать лет просидел в Петропавловской крепости. В старших классах рисование вёл художник Батурин, человек с очень колоритной внешностью, – он был другом одного из сыновей Льва Толстого. Обществоведение преподавал бывший  адвокат из Петербурга, к сожалению, уже не помню его имени. Уроки пения и географии проводил учитель, имя которого тоже выветрилось из памяти, но, помню, он сам прекрасно пел в церковном хоре, организовал в школе отличный хор, оркестр, приохотил всех к миру музыки и сцены. Кстати, нам,  в том числе и Павлу, выпадало счастье участвовать в настоящих массовках на спектаклях городского театра. В старших классах нам давали уроки генетики, и мы уже кое-что знали о законе Менделя. Вот примерно в такой атмосфере формировались мировоззрение и характер Павла Васильева.

Евгения Адольфовна раскрывает свой альбом и показывает школьную фотографию тех лет. Время не тронуло  чёткости лиц, остановленного мгновения.

– Это наш классный руководитель – Иван Сергеевич. А Павла Васильева вы найдёте сами.

Его нельзя не узнать сразу. С фотографии внимательно глядит щупленький паренёк-подросток в строгом френче с накладными карманами;  характерный пробор в волнистых волосах…

– А меня вы узнаете?

Смотрю на хозяйку квартиры и стараюсь её лицо «примерить» к девчоночьим на фотографии. Сразу ничего не получается. «Машина времени» не хочет возвращать живой лик к тому, канувшему в лету. И всё-таки по каким-то крупицам мне удаётся восстановить образ. Симпатичная девчушка, здесь немножко задумчивая, но среди подружек, возможно, самая бойкая…

– Это вы!

– Правильно…

Наверно, прав был мудрец: время стоит, это мы проходим…

Евгения Адольфовна знакомит меня с павлодарскими друзьями Павла Васильева.

– Это Мария Пшеницына, её брат Юра Пшеницын, – долгие годы работал редактором немецкой газеты, сейчас на пенсии. А это Серафим Дагаев, Федя Завьялов, Бурчевский, Асанов, Будтов…

Многие их этих фамилий, оказывается, мне знакомы по посвящениям и стихам Павла Васильева, вошедшим в классику советской поэзии… Он преданно любил своих друзей, оставил память о них потомкам.

– А как относились к Павлу в школе?

– Это непростой вопрос. Павел рос хрупким, но очень уж озорным. Неважно учился. Хотя его отец, Николай Корнилович, преподавал у нас математику, сын не имел ни способностей, ни тяги к этой строгой науке. Мало того, на уроках отца он часто так шкодничал, что бывал безжалостно изгоняем… Вот ещё один штрих. Идёт урок литературы. Иван Сергеевич, как я уже говорила, будучи больным, иногда засыпал прямо за столом. Здесь-то Павел и попадал в свою «стихию». Он ловко имитировал мимику, привычки своего любимого учителя, импровизировал весёлые стихи, словом, как мог, потешал класс. Кому из учителей понравилось бы такое поведение?..

– Когда стали впервые проявляться литературные способности Павла?

– Сочинять он начал очень рано. В третьем классе исписал целую тетрадку стихами. И назвал их «Сказки чернильного деда». Очень изобретательно! Это были стихи о школе, о друзьях, о природе… А вообще энергия в Павле уже тогда так и кипела, порою он не знал, куда её толком приложить. И если уж находил – результат оказывался не всегда приятным. Взять хотя бы  ту историю… Что заставило Павла пойти на такой поступок, для меня до сих пор остаётся загадкой. Мальчишеская ревность, безудержный отроческий эгоцентризм, жажда необычного?.. Но случилось так, что в классе, кажется, седьмом, он уговорил одноклассников Асанова и Будтова драться на дуэли из-за меня… Для этого специально приготовили самодельные кинжалы. «Дуэль», очевидно, была настолько серьёзной, что вечером мать одного из дуэлянтов пришла к моим родителям жаловаться. Виновницей в итоге оказалась я…

На всю жизнь мне запомнилось одно путешествие. Только что окончили семилетку, и весь наш класс во главе с Иваном Сергеевичем Чепуровым поехал на экскурсию на Алтай. Было нас семь девочек и пятнадцать мальчиков, не считая ещё нескольких учителей. Редкие селения, глухие скиты староверов. Добравшись до озера Зайсан, тропами углубились в горы. Так получилось, что Павел, я, Мария и Юрий Пшеницын, оторвавшись от ребят, ушли далеко вперёд. Нам так хотелось приключений! Поднялись на самую высокую скалу, а опуститься с неё не смогли. Если бы не помощь взрослых… Кончалось отрочество вместе  с захватывающими романами Жюль Верна, Майн Рида, Луи Жаколио, Хаггарда… Нам хотелось быть похожими на героев этих книг. Особенно Павлу. Как-то, блуждая по горам, мы набрели на заброшенный рудник – бывшую концессию англичан. Заночевали в конторе. И вот ночью Павел решил, преобразившись в разбойника, выкрасть одну из девочек. Почему-то через форточку… Что это? Озорство? Испытание воли? Просто нам всем жить было интересно и весело!..

А поэтический талант Павла Васильева проявлялся всё больше и сильнее. В старших классах он писал много стихов, поэмы, экспромты на своих школьных друзей. Некоторые из них я отрывочно помню:

                              Серафим Дагаев, ты в газету нашу

                              Напиши, что, дескать, я люблю Наташу.

Или вот такие шуточные строки:

                               Мэри Пшеницына – рост каланчою,

                              Сима Дагаев при ней звонарём…

По семейным обстоятельствам школу мне пришлось заканчивать в Омске. Осенью 1925 года я получила письмо от Павла Васильева. Это был пухлый зелёный конверт. (Вообще он имел какое-то особое пристрастие к зелёному цвету. Даже в поздних своих стихах: «Воду зелёную режешь» (Пароход»), «Зелёной пеной здесь перекипала?» («Глафира»), «Чтоб снова зазеленеть, опадали листья» («Рыжая голова»), «Князь рыб и птиц, беглец зеленоводый» («Иртыш») и других). Вскрываю конверт. Письмо на восьми страницах. Написано  зелёными чернилами. И всё – стихами. Теплое, о школе, о друзьях, о наших чудачествах… Я долго берегла письмо. К глубокому сожалению, пришлось его уничтожить. Об этом потом… Но до сих пор помнится из него многое. На первой странице, например. Характерным васильевским почерком (он не признавал мягкого знака во втором лице) было написано: «Павлодарская школа  II ступени контрреволюционнойокраски». Начиналось письмо таким четверостишием:

                                      Образы, мысли, желанья былого

                                      Втиснуть легко ли в зелёный конверт.

                                      Сколько далёкого и дорогого,

                                      Сколько промчавшихся лет…

Последний раз мы встретились с Павлом Васильевым в Павлодаре в 1926 году. Мне было семнадцать, а Павлу шестнадцать. Теперь передо мной стоял не худенький с выпирающими лопатками подросток, а симпатичный ладный юноша с волнистой светлой шевелюрой и пронзительно-ясными глазами. Не помню из-за чего, но мы в тот день с ним слегка поссорились. Павел забрал мою фотографию, а я в сердцах выхватила  у него общую тетрадь со стихами… Так и расстались.

В тот же год я уехала в Ташкент поступать в САГУ. Училась на иранском отделении восточного факультета, правда, на последних курсах пришлось перейти на педфак.

Больше с Павлом Васильевым не доводилось встречаться. Из писем школьных товарищей только и знала, что он находится где-то во Владивостоке. В 1928 году я вышла замуж. Как-то получаю письмо от свекрови: в одном из московских журналов она прочитала стихи Павла Васильева и деликатно осведомляется: знаю ли я такого?..

Второй раз с его именем меня связал печальный случай. В марте  1938 года – я уже преподавала – мне предъявили обвинение в… шпионаже. «Вина», как я поняла, состояла в том, что я родилась на КВЖД… Следователь оказался вежливый такой. Сначала мы с ним вели светский разговор о литературе, о модных тогда писателях. А потом он, как бы между прочим, предложил: давайте, мол, составим протокол… Даже успокоил: ничего, мол, страшного, за чистосердечное признание дадут маленький срок… Я, конечно, вознегодовала. Сказала, что накануне была у первого секретаря ЦИК Узбекистана Усмана Юсупова, что он принял меня и даже премировал как лучшего преподавателя. Следователь с ехидцей улыбнулся: «Вы умная женщина. Разве не понимаете, что это всё сейчас ничего не значит?..»

Тогда же в камере я познакомилась с некой Е. Веледницкой. Она представилась писательницей. От этой женщины я узнала, что П. Васильев в Москве и тоже арестован. В то время ни я, ни она даже не подозревали, что Павла уже нет в живых…

Четыре месяца пришлось мне просидеть в тюрьме  на Московской улице, где ныне находится швейная фабрика «Малика». Но хорошо то, что хорошо кончается… Меня почему-то освободили из «ежовых рукавиц». Что это было просто чудом, поняла, конечно, позже…

Вернувшись домой, я тут же порвала в клочья то зелёное письмо Павла, вырвала многие страницы стихов из общей тетради, которую так берегла… Страх подсказывал, как поступать, пересиливая все другие человеческие чувства. Ведь в тетради были и стихи, полные аллегорий и намеков. Взять хотя бы эти две строки, в память:

                                         Наш советский кургузый товарищ

                                         Снова стал у машины своей…

Чудовищная сталинская машина репрессий вовсю раскручивала свой маховик…

Думали ли мы тогда, в школьные годы, о большом поэтическом будущем Павла Васильева? Скорее нет, ведь в детстве и юности многие пишут. Однако в московских литературных кругах тридцатых годов уже широко, и по праву, были известны стихи Павла Васильева. И не только стихи. Вспомнить хотя бы нашумевшую тогда статью М. Горького в «Правде», о, мягко говоря, «непристойном поведении молодого поэта»… И всё-таки по-настоящему рождение крупного поэта Павла Васильева состоялось в середине пятидесятых годов, как сейчас модно говорить, в хрущевскую оттепель. То, что начало создаваться и было кроваво оборвано вместе с молодой жизнью поэта, сразу и мощно выплеснулось двадцатилетие спустя… Стихи и поэмы, собранные воедино в большой книге, выпущенной Гослитиздатом в 1957 году, говорят о талантливом, ярком, дерзостно смелом мастере. Об этом писали и выдающиеся мастера литературы. Вот, например, оценка масштабов его творчества Борисом Пастернаком: «В начале тридцатых годов Павел Васильев производил на меня впечатление приблизительно того же порядка, как в своё время раньше, при первом знакомстве с  ними, Есенин и Маяковский. Он был сравним с ними, в особенности с Есениным, творческой выразительностью, и силой своего дара и безмерно много обещал потому что, в отличие от трагической взвинченности, внутренне укоротившей жизнь последних, с холодным спокойствием владел и распоряжался своими бурными задатками. У него было то яркое, стремительное и счастливое воображение, без которого не бывает большой поэзии и примеров которого в такой мере я уже больше не встречал ни у кого за все истекшие после его смерти годы. Помимо печатавшихся его вещей («Соляной бунт» и отдельных стихотворений), вероятный интерес и цену должно представлять всё то, что от него осталось».

Другой современник, вероятно, признавая в Васильеве единомышленника, и, безусловно, большого поэта, О. Мандельштам в 1935 году констатировал: «В России пишут четверо: я, Пастернак, Ахматова и Павел Васильев».

Знаменательные, провидческие слова, тем более, что сказаны они поэтами, казалось бы, совсем иной школы. Это ещё раз доказывает единство и благородное превосходство настоящих художников над любыми «школами» и враждующими «группами»… Что же касается «владения» Павлом «своими бурными задатками»… В творчестве, может быть. Но в жизни, в той жизни, при его натуре такая судьба, наверно, была предрешена. Пожалуй, как и судьба Есенина и Маяковского.

Собеседница надолго смолкает, и я не сразу решаюсь задать один из интересующих меня вопросов:

– Когда вы впервые узнали о стихах Павла Васильева, посвящённых вам?

   – Раньше о них я не ведала. Случилось это опять-таки в середине пятидесятых. Я преподавала в ТашГУ. Как-то прибегают ко мне студенты филфака и показывают газету, кажется, «Культуру и жизнь». «Это вам посвящены стихи?» – спрашивают. Смотрю: фамилия Павла Васильева, а под ней стихотворение: «Строителю Евгении Стэнман».  Под таким названием оно и стало выходить в книгах поэта. «Да, эти стихи посвящены мне, – сказала я. – Но почему «строителю», которым я никогда не была?» А потом подумала: «Может, слово «строителю» добавили ретивые редакторы в первом издании? В годы первых пятилеток это было модно. А может, и сам Павел придумал этого «строителя» как романтично-поэтический образ времени? Ведь он всегда оставался фантазером!..» Так или иначе, я написала составителю ряда книг Павла Васильева Сергею Поделкову, вообще немало сделавшему для популяризации его творчества, о том, что я никакой не строитель. И вот в книге, изданной  в самой авторитетной серии «Библиотека поэта», стихотворение, наконец, вышло без этого «довеска». Оно просто называется «Евгения Стэнман».

– Именно в этой книге есть и другое стихотворение – «Турксиб». И начальные строки обращены к вам:

                                      Товарищ Стэнман, глядите!

                                                                            Встречают нас

                                      Бесприютные дети алтайских отрогов.

                                      Расстелив солончак, совершают намаз

                                             Кривоплечие камни

                                                                       на наших дорогах…

– Да, знаю. Ностальгия по школьным годам, друзьям, походам… Вот почему поэт в стихах не раз обращался к этому, в том числе и ко мне.

– И всё же напрашивается, может быть, не совсем деликатный вопрос…

– Понимаю, – просто отвечает Евгения Адольфовна. – Возможно, он был неравнодушен ко мне, с кем подобного не случается в юности. Но, главное, он ведь был совсем молодым, и в стихах тоже…

– Кстати, а где та тетрадь с вырванными страницами? Там ведь, кажется, ещё оставались стихи.

– Я подарила её жене Павла Елене Александровне Вяловой. Она живёт в Москве. Можете записать её телефон. Мы с ней изредка переписываемся.

– При каких обстоятельствах всё же погиб поэт? Может, вам известны какие-либо подробности?

– Известно, что почти вся семья Васильевых была репрессирована: и отец, и брат… Елена Александровна рассказывала, что примерно за месяц до ареста Павел ходил подавленный и очень нервничал. Как-то в квартире зазвонил телефон. Павел поднял трубку. «Сейчас я приду!» – сказал он, оделся и вышел. Больше его  не видели…

… А мне вспомнился один из московских вечеров. Мы ехали в вечерней электричке с поэтом Алексеем Заурихом. За окном белой светотенью мелькали уже гаснущие загородные берёзки. Говорили, конечно, о поэзии и как-то естественно перешли к стихам и личности Павла Васильева.

– А вы знаете, как он погиб? – спросил вдруг Заурих.

– Откуда?..

– Мне рассказал один старый чекист. Случилось это на допросе. Садист-следователь стал предъявлять вовсе уж дикие обвинения, а Павел Васильев возьми и взорвись. Бросил в ответ что-то такое… Следователь схватил со стола тяжёлую пепельницу и запустил ею в поэта. Попал прямо в висок.

Я поделился этой версией с Евгенией Адольфовной.

Она вздохнула.

– Может, и так. Многого уже никогда не узнать. Но стихи остались…

Теперь, когда уже открылись  архивы, точно известно, что Павел Васильев был расстрелян. Но рассказ Зауриха имеет право оставаться  легендой. Ведь сама жизнь Васильева была таковой.

Проходят года, десятилетия, уже сменился новый век но, как эхо, продолжает жить и звучать в народе не тускнеющее слово поэта:

                                    Всё утечёт, пройдёт, и вот

                                    Тебе покажутся смешными

                                    И хитрости мои, и имя,

                                    И улыбающийся рот,

                                    Но ты припомнишь меж другими

                                    Меня, как птичий перелёт…

Далекие 80-е годы. Я работаю на на киностудии документальных фильмов Узбекистана. В те годы это была самая мощная студия во всем среднеази­атском регионе и по техническому оснащению, и по творческому потенциалу. Говорить и писать о ней можно бесконечно — настолько яркая, насыщенная  событиями, свершениями, реализацией самых дерзких творческих замыслов была здесь жизнь, насколько разнообразны по творческому почерку работа­ющие здесь фанатики документального кино. Каждому из них можно посвя­тить рассказ или очерк. Представьте себе, что в студийном зале на каком-то собрании рядом сидели  молодой вгиковец, уже получивший Государственную премию СССР и пожилой оператор, участвовавший еще в съемках Худжума (движение за снятие паранджи),здесь же другой скромный человек — участник научной экспедиции по вскрытию гробницы Темура. Запоминающ был ветеран Великой Отечественной войны, как-бы заведенный на вечный бой и на бесконечный разговор, горевший в танке, а теперь режиссер-документалист.

Но царь и бог на студии был Малик Каюмов, лауреат многих премий и Герой Социалистического труда. Многие масштабные ленты, охватывающие определенный «героический», конечно, этап жизни республики принадлежали ему. Он мог ухватить любую интересную мысль, идею, высказанную журналистом, драматургом, политиком, развить ее, привлечь лучшие киношные силы и сред­ства и выдать очередной «полный метр». Вокруг создания такого фильма всегда кипела работа, включался весь творческий и технический потенциал студии. Съемочные группы отправлялись в киноэкспедицию как на фронт — ни шагу назад, победа, т.е. съемки любой ценой. Одуревшие монтажеры прого­няли на унионах километры пленки, а озвучание ленты заканчивалось где-то под утро. Вокруг фильма разгорались нешуточные страсти, так что летели пух и перья, выискивалось что-то грандиозное, неординарное. Но не факт, что после такой «битвы» рождался шедевр, но неуемность и страстность режиссера создавала в общей атмосфере студии ощущение оголенного нерва и бешенного накала. И благодаря этой атмосфере и в тоже время больше вопреки, молодые режиссеры и операторы снимали здесь совсем другие фильмы, которые бы ли тоньше, эмоциональнее, правдивее и человечнее.

Ленты Даврана Салимова, Баходыра Музафарова, Шухрата Махмудова, Валерия Погосьянца и сейчас смотрятся на одном дыхании, в них не устарели ни кадр, ни слово…

Но в истории всем и всему находится место. Фильмы М. Каюмова, очистив­шись временем от всех легенд, росказней и баек, страстей и переживаний, остались сколом времени, в котором жили и любили, трудились люди. И в это время можно вернуться, достаточно поставить диск или кассету с докумен­тальными кадрами.

В 1978 году Малик Каюмов снимает полнометражный фильм о Ташкенте «Есть на Востоке добрый город». Дикторский текст к этому фильму написал Светослан Благов «он был размещен на сайте летом 2011 года» и уже по нему можно судить, с какой любовью рассказывали создатели фильма о родном городе.

В этом фильме прозвучали две песни. Одну написала композитор Дила­ром Саидаминова на слова Евгения Евтушенко, вторую Давид Тухманов на сти­хи Льва Ошанина и Рамза Бабаджана. Первую я давно не слышала, а вот вторая очень известна, правда, несколько «почищена» по тексту.

Вот как звучат в оригинале слова этого хита:

ЗВЕЗДА  ВОСТОКА

Есть на Востоке добрый город

В кольце садов, в кольце огней.

Он по особенному дорог

Бескрайней Родине моей.

Он весело и чернооко

Глядит со смуглого чела.

… Сияй_, Ташкент, звезда Востока,

Столица дружбы и тепла.

Когда война опустошала

И разрушала города,

Его земля теплом дышала,

Звала, звала друзей сюда.

Чье сердце было одиноко,

К тому надежда здесь пришла.

… Сияй, Ташкент, звезда Востока,

Столица дружбы и тепла.

Когда угрюмая стихия

Под ним взломала полземли,

Была с ним рядом вся Россия

И все республики мои.

Горит он тысячами окон,

Вершит высокие дела.

… Сияй,Ташкент,звезда Востока,

Столица дружбы и тепла.

Стихи Евгения Евтушенко тоже заслуживают внимания, они,  впечатление – от нового, возрожденного после землетрясений города.

ПЕСНЯ О ТАШКЕНТЕ  

Когда иду я по Ташкенту,

Иду по всей моей стране.

Здесь по-узбекски ивы шепчут,

Но их язык понятен мне.

Как мне послать кусочек солнца

От всех и взрослых, и детей

Тому строителю-эстонцу

Что подарил Ташкенту тень.

Ташкент, ты осенью — весенний,

Ташкент, цвети и молодей.

Сильней всех землетрясений

Сердцебиение людей,

Когда идешь ты на свиданье,

Ты дышишь воздухом веков.

И так легки в Ташкенте зданья

Как будто все из лепестков.

Сибирским скрипом двери дома

Напоминают про леса.

И окна светятся так добро,

Как будто русские глаза.

Другой фильм о Ташкенте «Два миллиона знакомых лиц» Малик Каюмов снял в 1983 году к знаменательной дате — двухтысячателетию города, и на экране вновь сиял Ташкент вечный и прекрасный. В нем в этом киношном го­роде, жили самые красивые девушки, цвели самые-самые розы, с вертолетной высоты раскрывались грандиозные панорамы мраморных комплексов и зеле­ных проспектов. В этом сказочном городе были самые лучшие в мире люди, добрые, гостеприимные и улыбчивые. Этим чудом восторгались гости, да не простые ,_:а сплошь знаменитости -лучезарная Ирина Поноровская и пикант­ная Ани Вески, застенчиво улыбался в съемочную камеру космонавт Вла­димир Джанибеков, а его напарник по последнему на то время полету фра­нцуз Жан Лу Кретьен просто шалел от вопросов и восторгов…

В число «звезд» этого фильма должен был попасть и поэт Анд­рей Вознесенский, участвовавший в работе выездного Пленума Союза писате­лей СССР в Ташкенте.

Великий поэт уже бывал в Ташкенте, это были драматические дни землетрясения 1966 года. Вознесенский написал тогда потрясающие стихи «Помогите Ташкенту», которые были одним из эмоциональных импульсов, пронзивших сердца людей большой страны и открывших для сострадания их сердца.

И вот приезд поэта в уже обновленный город.

Съемочная группа фильма, в которой я отвечаю за интервью, выезжает в Дом кино, где проходила работа Пленума.

Мягкость и душевность, искренность поэта в самых добрых словах и пожеланиях жителям города были удивительны и трогательны. С той же доброжелательностью Вознесенский раздавал и автографы.

Прошло время. Фильм счастливо забыт и лежит где-то на архивных полках. Осталась память и фотографии…

В те годы в Ташкенте работало очень много классных фотографов. К сожалению, я забыла, кто из них сделал эти снимки и подарил мне. Приношу извинения и надеюсь, что автор отзовется когда-нибудь.

И еще раз повторим с удовольствием стихотворение Андрея Вознесенского «Помогите Ташкенту!»

Помогите Ташкенту!

Озверевшим штакетником
вмята женщина в стенку.

Помогите Ташкенту!

Если лес — помоги,
если хлеб — помоги,
если есть — помоги,
если нет — помоги!

Ты рожаешь, Земля.
Говорят, здесь красивые горные встанут массивы…
Но настолько ль красиво,
чтоб живых раскрошило?

Я, Земля, твое семя,
часть твоя — как рука или глаз.
В сейсмоопасное время
наша кровь убивает нас!

С материнской любовью
лупишь шкафом дубовым.
Не хотим быть паштетом.
Помогите Ташкенту!..

На руинах как боль
слышны аплодисменты -
ловит девочка моль.

Помогите Ташкенту!

В парке на карусели
кружит пара всю нось напролет.
Из-под камня в крушенье,
как ребенок, будильник орет!

Дым шашлычники жарят,
а подземное пламя
лижет снизу базары,
как поднос с шашлыками.

Сад над адом. Вы как?
Колоннада откушена.
Будто кукиш векам
над бульваром свисает пол-Пушкина.

Выживаем назло
сверхтолчкам хамоватым.
Как тебя натрясло,
белый домик Ахматовой!

Если кровь — помогите,
если кров — помогите,
где боль — помогите,
собой — помогите!

Возвращаю билеты.
Разве мыслимо бегство
от твоих заболевших,
карих, бедственных!

Разве важно, с кем жили?
Кого вызволишь — важно.
До спасенья — чужие,
лишь спасенные — ваши.

Голым сердцем дрожишь,
город в стращной ладони пустыни.
Мой Ташкент, моя жизнь,
чем мне стать, чтобы боль отпустила?

Я читаю тебе
в сумасшедшей печали.
Я читаю Беде,
чтоб хоть чуть полегчало.

Разве знал я в тот год,
треугольная груша Ташкента,
что меня трясанет
грушевидным твоим эпицентром!

Как шатает наш дом.
(как ты? цела ли? не поцарапало? пытаюсь
дозвониться… тщетно…)
Зарифмую потом.
Помогите Ташкенту!

Инженер — помогите.
Женщина — помогите.
Понежней помогите -
город на динамите.

Мэры, звезды, студенты,
липы, возчицы хлеба,
дышат в общее небо.
Не будите Ташкента.

Как далось это необыкновенно недешево.
Нету крыш. Только небо.
Нету крыши надежнее.

Мы — мужчины, Ташкент.
Нам привычны ушибы.
Станешь ты белоснежней легенд.
Помогавшим — спасибо.
Помогают Ташкенту
от Тайшета и до Сестрорецка

(Москва построит 230 000 кв. м., Беларусь — 25 тыс., Грузия -
22 тыс. Тысячи детей приняли другие республики…)

лесом, силой, цементом,
ну а главное — сердцем!
И латышская мама
над ташкентским склоняется шкетом.
Манит Нида каймами…

И как буквы Анкеты
в нашу ночь зажжены
абажуры ташкентских палаток…
Будет полный порядок.
Спи, Ташкент.
Ты любимый ребенок страны.

(Ну, а вы вне Беды?
Погодите
закусывать кетой.
Будьте так же чисты.
Помогите Ташкенту.

Ах, Клубок Литтарантулов,
не устали делить монументы?
Напишите талантливо.
Помогите Ташкенту.)

…Кукла под сапогами.
Помогите Ташкенту,
как он вам помогает
стать собой.

Он — Анкета.

Ташкент. Май 1966

Примечание. Строки, выделенные курсивом есть только в этом источнике, в других их нет, кто знает, включены ли они позже или, наоборот,  удалены? Е.С.

29декабря в музее А Ахматовой  состоялась памятная встреча посвященная памяти Сергея Александровича Есенина.  

Мы теперь уходим понемногу,
В ту страну,где тишь и благодать.
Может быть ,и скоро мне в дорогу
Бренные пожитки собирать.  

Милые березовые чащи!
Ты ,земля!И вы,равнин пески!
Перед этим сонмом уходящих
Я не в силах скрыть своей тоски.  

Слишком я любил на этом свете
Все,что душу облекает в плоть.
Мир осинам,что,раскинув ветви,
Загляделись в розовую водь.  

Много дум я в тишине продумал,
Много песен про себя сложил,
И на этой на земле угрюмой
Счастлив тем,что я дышал и жил.  

Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы,валялся на траве
И зверьё,как братьев меньших,
Никогда не бил по голове.

Лет сорок тому назад, теперь уже в далёкой юности, в Ташкенте во Дворце железнодорожников существовало литературное объединение. На одном из заседаний обсуждались мои стихи. Председательствовал неизменный руководитель семинара и большой друг творческой молодёжи поэт-фронтовик Виталий Качаев. Стихи, надо сказать сразу, были слабыми, порой даже наивными… О вечерней школе, о заводе, о недавнем землетрясении… Мало в них было мастерства и элементарной поэтической культуры. Но тогда они мне самому казались верхом совершенства. Только в тот вечер, к моему огромному огорчению (и пользе – это я, конечно, понял позже), стихи новичка подверглись разносу. Как говорится, не осталось камня на камне… В перерыве, подавленный и мрачный, я выскользнул в коридор. И тут ко мне подошёл невысокий коренастый человек с пышной шевелюрой, на первый взгляд, очень серьёзный и немолодой…

– Не обижайтесь, – сказал он вполне сочувственно. – Пусть вам не покажется банальной старая истина: лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

– Я-то что, я ничего… – хмуро проронил я, мало этим утешенный.

– А вы читали Велимира Хлебникова? – спросил вдруг незнакомец.– А Дмитрия Кедрина, Владислава Ходасевича, Николая Гумилева, Осипа Мандельштама?  – при этом имени, он, слегка шепелявя и закатив глаза,  прочёл наизусть:

Тает в бочке, словно соль, звезда,

И вода студёная чернее,

Чище смерть, солёнее беда,

И земля правдивей и страшнее.

Особенно последние строки чтец старался выделить, показать, как они музыкальны, сколько в них мысли…

Имена этих поэтов я, конечно, уже слышал, а вот стихов их, к сожалению, не читал, – откуда?

– Эх, да где достать эти книги… – чистосердечно признался я.

– А вы приходите на наши семинары, я буду приносить, – и незнакомец протянул мне горячую ладонь: – Будем знакомы. Изяслав Вильскер…

С тех  туманно-далёких пор я не встречал людей, которые так фанатично были бы преданы русской поэзии, так глубоко её изучали и понимали, как этот человек.

… Как желта в чёрном небе луна,

   Точно пятка от долгой ходьбы.

         Это наша беда, не вина, —

 Топать слепо по следу судьбы.

Изяслав Вильскер родился перед войной в местечке на границе между Белоруссией и Польшей. Он рано лишился родителей. Воспитывался у чужих. Голодал, бродяжничал. И войну испытал на себе полной мерой, с лихвой, о чём напишет потом грустные, но полные правды и света строки. Белоруссия и Дальний Восток, солончаковые степи Прибалхашья и благодатный Узбекистан – вот неполный маршрут его скитаний. Поиски себя, своего места в жизни. Служба в армии, работа на заводе, в ботаническом саду, учительство в сельской школе… Смена профессий, обстоятельств, но неизменная преданность и любовь к слову, высокому «храму поэзии». И конечно, стихи, стихи, стихи… Об увиденном, пережитом, «процеженном» только сквозь сердце.

Некоторые стихи поэта изредка появляются в газетах, в альманахе. И запоминаются читателям.

Почувствовав пробел в образовании (бессистемная учёба всё же даёт мало), Изяслав Вильскер уже в зрелом возрасте поступает в республиканский Институт русского языка и литературы имени А.С.Пушкина. Здесь он знакомится с известными учёными-филологами, литературоведами и языковедами, профессорами А.Решетовым, С.Лиходзиевским, М.Сойфером. Слушание лекций, конспекты… И внутренний контакт, перераставший в дружбу между студентом и преподавателем. Тогда в Изяславе Вильскере, как  бы заново родилась любовь к Пушкину, к декабристам, но уже с глубоким изучением их биографий и окружения… Эта горячая привязанность помогла ему написать незаёмные строки о великом поэте, внести в пушкиноведение пусть маленькую, но свою лепту.

Даже в самые застойные годы, когда в литературе «котировались» трескучий оптимизм и расслабленное благодушие, Изяслав Вильскер писал только по велению сердца и правды. Ему изначально глубоко была чужда всякая газетность, легкость пера, свойственная и иным мэтрам, и начинающим… Он писал о далекой Кушке – там прошла его армейская юность, о милом сердцу Полесье, где витал образ купринской Олеси, о печальных событиях на Даманском с гуманной мечтой: «Ну, а старые автоматы подарим китайским братьям», о вечном – о любви и смерти. Наконёц, в нём можно было уловить лёгкую, исцеляющую душу самоиронию. В поэзии и в жизни. «Ну, как я вам прочту эти стихи – во рту у меня словно ириски перекатываются»…

Необычная образность, звукопись, глубинное понимание жизни, радующее  точной метафорой – «тишина – недостаток нашего слуха», незаданность  переживаний лирического героя, – видимо, изначально отпугивали издателей. И стихи Изяслава Вильскера десятилетиями оседали в ящиках письменного стола. Но они жили и живут по незыблемым законам поэзии, ходят в машинописных листах, их читают наизусть, помнят отдельные строки. И теперь, собранные воедино, они дают полное представление о человеке с трудной судьбой – поэтической и гражданской, порой неуживчивого, но неизменно искреннего и, несомненно, отмеченного печатью таланта и тонкого вкуса. Пусть только искра, но «божья искра»…

                                                                                               Изяслав ВИЛЬСКЕР

Я ОТ МИРА СЕГО…

                                                                * * *

Я бродил по свету, как чернец…

На Неве, и у костра в Полесье,

За кальяном в черной чайхане

Я мечтал о невозможной песне.

В небе, как на голубом катке,

В сумерках скользили конькобежцы

Парами, как Мужество и Нежность…

Бог держал зеленый луч в руке.

Я б за эту песню отдал душу

Богу или дьяволу без торга,

Чтобы песню эту мир, услышав,

На мгновенье замер от восторга!

           Происхождение

Я жил в захолустном местечке,

Где хилые наши отцы

Пекли в почерневших печках

На пасху сухую мацу.

Где матери наши, как клушки,

Лишь знали горшки да детей…

И не было в доме игрушки,

И не было в доме затей.

А главное – не было сказки –

Волшебного фонаря,

А были лишь мрачные краски

Еврейского календаря.

Отец свой молитвенник старый

Читал перед жирным меню,

И сальный свечной огарок

Коптил вечерами меня.

А мать мне куриную гузку

Совала в издерганный рот…

И был лишь единственный русский

В семье нашей – Васька-кот.

И грех возмущаться предками.

Но гены по их вине

Как брызги кривого зеркала

Засели навеки во мне.

          Прощание с К…

Бог помочь вам, мои хорошие!

Небось – чужая сторона,

Где показалась медным грошиком

Еще Есенину луна.

Пускай с заманчивого Запада

С окольным ветром до меня

Доходят лакомые запахи, –

Я знаю: Запад – западня.

Я не хочу скулить над ладанкой

С родной землей: – Тоска, тоска…

И мне не надобно, не надобно

Уже другого языка.

                  * * *

Мне девять лет. У нас в дому

Живут заезжие актеры,

И с ними девочка   –

                                  Виктория,

Как кукла в розовом дыму.

Ах, кто я?

               Местечковый мальчик.

А девочка – из Киевграда.

Какие у нее наряды!..

Когда стоял я с нею рядом,

Она, грозя, казала пальчик.

Я для неё в чужих садах

Рвал яблоки. Она бросала

Их в реку.

              Громко хохотала,

И я тонул в крутых волнах,

Неся ей яблоки в зубах.

Мальчишки с улицы дразнили

Её «буржуйкою» за шик…

Шик вызывал в них только шок,

Поскольку все бедны мы были.

… Я в синяках ходил, как Бог.

Я плакал по ночам…

                                … Дитя!

Не понимал, что это горе –

Такое счастье, о котором

Мечтать я буду жизнь спустя.

                                         Текст и публикация

                                        Николая КРАСИЛЬНИКОВА

Прикладываю фото Тамары Санаевой, это (скромно так) я подсказал ей сюжет: пока Николай Ильин держал вступительную речь сам герой вечера нервничал перед началом. И напрасно, все прошло чудесно, праздник поэзии состоялся.

Бах Ахмедов поэт лирический, певец печали и любви… тем дороже редкие шуточные стихи, особенно этот:

Eсли б я была мальчишкой,
я б ходила с вечной шишкой.
А точней сказать, ходил.
Я б, наверно, смелым был.
А потом бы стал мужчиной с пятидневною щетиной.
И с тяжелой головою после долгого запоя.
С непонятным смыслом мира, с неухоженной квартирой,
с вечным поиском работы, с вечным поиском кого-то, кто б за все меня простил.
А потом бы полюбил и смотрел, как за ребенком.

…Нет уж, лучше быть девчонкой!

Ой, там было и продолжение — если б я бы был девчонкой, ни в Сети не нашел. Много стихов на Либрусек.

Бах обещал прислать Тамаре Санаевой новые стихи, она, в свою очередь, обещала их опубликовать на Культуре.уз, а я, естественно, обещаю у нее скопировать сюда. Вот такие планы…

                     Л. Э.

А еще вспоминаю Ташкент –
чайхана, купола голубые,
воркование стай голубиных,
старец горбится на ишаке.
Солнцем залиты площадь и сквер,
плечи, щеки, глаза и улыбки;
запах плова, цветов, дикой липы,
разговоры о зимней Москве.

Я еще вспоминаю… но тень
накрывает все чаще картинки,
распадаясь на две половинки,
исчезают они в темноте.
Ничего уже не соберем,
где сегодня счастливая пара?..
Все растаяло там с чайным паром,
все закончилось здесь под пером.

Нью-Йорк

—————
(Опубликовано в «Новом журнале» №264,2011)