Родилась я на территории огромной общей страны СССР, в республике Узбекистан. Сейчас смешно слышать от людей вопросы о твоей национальности. После распада Союза произошло удивительное преломление в сознании людей, живущих в России. Им казалось, что русские живут только в России, а соответственно в Узбекистане — только узбеки, в Армении — армяне, в Казахстане — казахи и т.д. Почему, при этом они забывали о том, что, когда-то все это была одна большая межнациональная страна? Непонятно. В общем, все сводилось к глупому вопросу — а ты узбечка? И мне, действительно, хотелось ответить – да. Потому как русской среди этих русских я себя уже не чувствовала.

Вспоминая тот мир, я вижу только огромный диск солнца и покрытые его лучистой дымкой, горы. Место, чарующее и, уносящее в самое сердце земли. Про такие места говорят — здесь я хотел бы провести остаток своих дней. Цветущие сады — волнующие душу и горы — полет фантазии. Это мое детство. Отец и я. Велосипед. Крутые спуски, моя штанина застревает в спицах колеса, и вот мы уже падаем вниз, в разнотравье, смеясь от зудящей боли разодранных коленок. Вот я валяюсь в маках, огромном поле красных маков. Стрекотание кузнечиков в траве, трели цикад и тихое потрескивание травы от снующих вокруг ящериц. А над всем этим огромный купол неба. И, несмотря на этот огромный звенящий мир, тишина. Такая легкая и объёмная. Крикни, и звук твоего голоса повиснет в воздухе маленьким электрическим разрядом…

Случилось так, что в то время, отец мой сделался партийным деятелем. В связи с этим, отца часто переводили в разные населенные пункты страны для восстановления там процветания и местного управления. Так мы исколесили всю Ферганскую долину. Отец часто брал меня на осмотры районных владений, где мы останавливались в маленьких мазанках из глины, юртах у подножия гор и горных речушек, ели плов, манты, казы и пили вкуснейший кумыс. Там все было так просто: люди, собаки, бараны, лошади, горы… Они пропитали меня насквозь едким дымком горящего саксаула и ночными руладами лягушек.

Большой же город поглотил меня, раздавил и оставил щемящее чувство тоски по ушедшему вечному лету. Какой он, мой Ташкент? Ассоциации выдают банальную метафору- город хлебный. И между прочим, хлеб там действительно, необыкновенно вкусный. Его делают там кирпичиками, с такой хрустящей, высокой, поджаристой сверху корочкой. Купишь такую буханочку прямо на хлебопекарне в ближайшей махалле и пока идешь к дому отламываешь по кусочку ароматные мякиши.

Фото из Живого Форума Узнета, автор .ru

А как пахнет город Ташкент? Его наполняют ароматы ясных вечерних сумерек, остывающей после знойного полуденного солнца земли, сушеной травы и политых из шланга пыльных асфальтовых дорожек. Пыль на асфальте собирает воду в причудливые катышки, которые разбегаются вокруг, как выползающие к вечеру тараканы и сверчки. Я люблю этот город. Здесь прошла моя юность и беззаботные студенческие годы.

Мы все жили утопической мечтой — жить в Москве. Мы верили в эту сказку. Нам ее не хватало. Весной 2001 мы приехали за ней…Трап самолета колыхнулся, и темные фигурки, копошившиеся на нем, обдало холодом хвойного леса.

…А где-то там позади, за тысячи километров, остались ленивый горячий ветер, обжигающие руки, ароматные лепешки…”Свежий патыр, хонум, сомса!” — узбечка, кудахтая расхваливает свой товар. Разворачивает одеяло, в котором сохраняется тепло и запах курдючного сала.
Навруз — праздник весны и новой жизни. Карнаи трубно звучат в чирикающем воздухе. Кружатся лепестки урюка, а на рассвете первые проросшие зерна пшеницы превращаются в густой сладко-терпкий сумалак.

Весна осталась за горами. Узбечки с тазиками, пузатые автобусы, мангалы с вечно дымящимися палочками шашлыка… Плов, шурпа, наполняющие влекущим запахом базары с их тележками и погонщиками, зычно выкрикивающими: «Пушт, пушт!», — все это закружилось и унесло ветром, настойчиво бьющимся в пустые глазницы нового дома, который никогда не станет для тебя родным, потому что ты навсегда остался сердцем там, где родился и вырос.

Самое интересное, что насмешники оказались недалеки от истины. Окраины городка часто бывают подтоплены, и многие местные жители на полном серьезе считают, что слово «инсар» означает «на болоте». Однако реальная история происхождения названия и самого города другая.Триста лет монголо-татарского ига на Руси закончились, как известно, Куликовской битвой в 1380 году. Прошло еще триста лет, наступил век XVII, но набеги с юга не прекратились. Тогда по указу царя Михаила Федоровича началось строительство линии укреплений от Тамбова до Волги для защиты от нападений ногайцев, крымских татар и прочих сынов южных степей. В рамках этого, как говорят в современной России, «национального проекта», в 1648 году и был заложен город-крепость Инсар.

Место для строительства было выбрано по всем требованиям военной науки: в излучине реки, служившей естественной преградой захватчикам. Недалеко протекала еще одна речка, поменьше. Из двух мордовских слов: «Ин» — «большой», и «сар» – приток, речка, и образовалось название «Инсар». Буквально: «приток большой реки». Речки же возле города называются Исса (та, что на фото) и Инсарка (та, что поменьше).Со временем, кроме служилых людей, в городе появилось мещанское и купеческое сословие, а в XIX веке даже действовал железоделательный заводик. Руда для него, надо сказать, очень бедная, добывалась вдоль глинистых берегов речки Инсарки. Завод просуществовал лет пятьдесят, а потом обветшал и закрылся. Еще городок был богат церквями – их было пять, и корабельным лесом, который возили до самого Черного моря для постройки первого русского флота.

О делах давно минувших дней сегодня напоминают заброшенная гусарская казарма, несколько зданий бывших купеческих особняков и лавок, разрушенный остов одного из храмов и два других, восстановленных во всей своей красе. Это женский монастырь Святой Ольги и церковь Рождества Христова. И целые вереницы одноэтажных, любовно изукрашенных домиков, которые будто шагнули из прошлого. Даже инсарские многоэтажки не особенно влияют на общее впечатление старинного провинциального городка.Некоторые проблемы инсарцев, правда, схожи с проблемами жителей какого-нибудь современного «миллионника». Например, они недовольны, что город заселили приезжие из окрестных деревень, а коренных жителей почти не осталось – разъехались, ища лучшей доли. А глава местной администрации как-то посетовал, что трудно найти людей, даже когда работа есть – все на заработках в разных концах России. Так что в чем-то наш городок совсем «как взрослый». Но все-таки чаще кажется, что история здесь замедлила свой ход.

В начале ХХ века в Инсаре было семь тысяч жителей, библиотека и гимназия. Сегодня, через сто лет, в нем около восьми тысяч населения. Приятно, что не закрылась библиотека – заведение полезное во всех отношениях: и для учеников двух местных средних школ, и для приезжих вроде меня. А вот промышленность пришла в упадок так же, как когда-то железоделательный заводик: давно остановлена лентоткацкая фабрика, отчаянно пытается выжить завод радиоаппаратуры, и только маслосыродельный завод исправно снабжает весь регион молоком, сыром и очень вкусным маслом.

Из других видов еды можно купить практически все: и деликатесы, и фрукты – от апельсинов до нашей хурмы (продается в деревянных ящиках с надписью «рахмонов» — сладостное напоминание о родине). Но если в воскресенье какая-нибудь старая-старая бабушка в поисках лишней копейки к пенсии в две тысячи рублей не вынесет, опираясь на клюку, на рынок ведро картошки, горку морковки или кочан капусты, то всю неделю придется довольствоваться заморскими бананами. У каждого горожанина есть огород, поэтому местные овощи в городе практически не продаются.

Что же до развлечений, то приходится отметить «наличие их отсутствия». Есть, правда, свой местный «бермудский треугольник», вершины которого образуют ночное кафе-бар-пивная, зал игровых автоматов (открывается исключительно глубокой ночью) и угол возле старинного особняка, где встречаются жаждущие иных удовольствий, кроме выпивки и азартных игр. Но место это пользуется дурной славой, так что добропорядочным инсарцам остается смотреть две программами общероссийского телевидения или устанавливать платное цифровое ТВ.Популярна и такая истинно народная забава, как поход в баню. Горячей воды в многоквартирных домах нет в принципе. Частные домовладельцы в этом отношении счастливее – городок газифицирован и у всех есть колонки, а у многих и собственные баньки во дворах. Тем не менее, по выходным все население Инсара, от мала до велика, направляется к городской бане. В субботу вечером здесь скапливается столько иномарок, что кажется, что здесь ночной клуб. И только березовые веники, извлекаемые из багажников, напоминают, что это всего лишь баня.

ТОЧКИ ЗРЕНИЯ…

Немного о дорогах и средствах передвижения. Инсарцы гордятся тем, что в их городе из 46 километров городских дорог заасфальтированы 26. Остальные ждут своей очереди. Общественного транспорта нет, и народ передвигается пешком, на велосипедах (самый распространенный вид транспорта), или на машинах. Большая часть авто, от стареньких Жигулей до крутого джипа, исключительно с темными стеклами. Зато преступность низкая, как и уровень потребления наркотиков. Как думают некоторые местные жители, мордовская мафия — одна из самых авторитетных в России, но «волки возле своего логова не охотятся». И наркоторговцев в свой регион не допускают.Некоторые называют свой Инсар «детским питомником» (пессимисты – «вымирающим городом», но не будем о грустном). Как уже говорилось, большая часть взрослого населения совершает трудовые подвиги на стороне – от Москвы до Мурманска и Камчатки, а на родине остаются в основном пенсионеры и молодые семьи с детьми. Для них это почти идеальное место: спокойная обстановка, хорошая экология, красивая природа, вкусные и дешевые продукты.

По-советски активно действуют школа искусств, спортивная школа и стадион. То и дело можно увидеть трогательные сценки: то учительница ведет малышей по улице имени какого-нибудь героя, рассказывая о его подвигах во время Великой отечественной войны, то дети постарше бегут кросс, то промелькнут ребята со странной походкой, осваивающие спортивную ходьбу (этот вид спорта традиционно культивируется в Мордовии). Многонациональное население городка живет в мире и согласии: чуть меньше трех четвертей составляют русские, около четверти – мордва, несколько процентов – татары; есть, конечно, и другие национальности.КТО КРЕСТИЛСЯ ПОСЛЕДНИМ?

Кстати, по отношению к мордовскому населению давно пора восстановить историческую справедливость. Этот древний народ, чьи предки жили в лесах среднерусской равнины с доисторических времен, принял крещение лишь в XVII – XVIII веках. Однако последними язычниками Европы себя называют почему-то литовцы. Туристам, приезжающим в Литву, непременно устраивают экскурсию к какому-нибудь тысячелетнему дубу, где в красках описывают обряды поклонения своих предков священному дереву. «Литовцы – последние язычники Европы» — своеобразный рекламный слоган, привлекающий к стране дополнительный интерес, а, следовательно, и деньги. Но это факт абсолютно не соответствует действительности. Литва стала христианской в конце XIV века, т.е. на 300-400 лет раньше, чем мордва, которая до сих пор сохранила отголоски языческих верований.

Так что при желании из Мордовии можно создать отличный бренд для любителей нетронутой природы и обрядов поклонения деревьям, воде, духам предков и проч. Тем более что этот народ очень своеобразен и не слишком похож на благовоспитанных финнов, своих близких родственников по языковой семье, — ни по внешности, ни по темпераменту. Среди светловолосых, с голубыми глазами людей, часто встречаются и другие типы – например, горбоносые и черноволосые, по виду — чистые кавказцы. Некоторые объясняют сей факт тем, что народ исстари ходил на заработки по Волге до самого Кавказа. Как могли гены лиц кавказской национальности на таком расстоянии повлиять на потомство мордовских мужчин – загадка науки. Логика и здравый смысл подсказывают, что без «святого духа» здесь не обошлось.По характеру же инсарцы — спокойные доброжелательные люди. Здесь живут красивые женщины, которые любят посмеяться и поболтать. Мужчины степенны и немногословны, но если их разговорить, то можно узнать много интересного. Многие верят в оборотней, домовых, наговоры, огненные шары, которые считаются предвестниками беды. В то же время купаются на Рождество и Крещение в проруби и вообще считают себя ревностными христианами.

Они большие патриоты своей родины и обязательно расскажут приезжему, что во время Великой отечественной войны на фронтах храбро сражалась отдельная Мордовская дивизия, и что больше всего кавалеров орденов Славы на тысячу жителей насчитывалось именно в их республике. Но особенно здешние мужчины любят вспоминать некоторые аспекты недавнего языческого прошлого своего народа. Если кто-то из них светлеет ликом и блаженно улыбается, значит, сейчас начнет рассказывать о многоженстве, которое не так давно было очень распространено в этих краях.

ДЕЛА НЕБЕСНЫЕ И МИРСКИЕ

Но вернемся к Инсару. Самый примечательный ансамбль местной архитектуры – главная площадь, которую украшают золотые купола женского монастыря, «Красный дом», как называют горожане здание городской администрации, и церковь Рождества Христова, которая, правда, редко бывает открыта. В монастырской же церкви служба идет каждый день.В любое время можно зайти помолиться или поставить свечку – если вход с площади закрыт, надо постучаться в монастырскую калитку, и сестры откроют дверь в храм со двора. Но лучше все-таки попасть на саму службу. Бывает, она идет без единого прихожанина, только иногда тихо, как тень, проскользнет кто-то из монахинь. Надолго остается впечатление от пустого, ярко освещенного храма. Горят свечи перед иконами, неизвестно откуда слышатся чистые женские голоса, поющие хвалу Господу, а вот к ним присоединяется мужской голос… Это молодой красавец-батюшка, ликом похожий, правда, на татарина Челубея с картины «Битва Пересвета с Челубеем», бархатным баритоном читает (или поет?) положенные слова молитвы.

Монастырь вообще живет «лицом к обществу». При желании в нем можно даже остановиться пожить в качестве гостя или паломника. Да и на просьбу разрешить маленькую экскурсию по обители молодая красивая настоятельница, мать Ольга, охотно откликается. Румяная и крепкая, она напоминает купчиху с картин Кустодиева, которая зачем-то переоделась во все черное, но все равно вся в хозяйственных делах и заботах. Посетителей же по монастырю обычно водит мать Нина — невысокая, спокойная, с сединой в волосах и пронзительными серыми глазами. Она рассказывает, что трудов у его обитательниц много: в деревне есть свое хозяйство – коровы, сад, картофельное поле, а община совсем небольшая – чуть более десяти человек. По этой причине в их монастыре более распространено не молитвенное, а трудовое служение, хотя подъем в пять утра на молитву никто не отменял. На вопрос, где сложнее бороться с соблазнами, она отвечает, что в монастыре. В миру вы боретесь только с внешними искушениями, а это намного легче, чем борьба самим собой. Самое трудное, говорит она, это смирить свою гордыню, самолюбие, и безропотно, вернее, с радостью, подчиняться матушке и строгому уставу монастыря.

Только я порадовалась, что не отношусь к числу «подданных» этого маленького государства, как смириться все-таки пришлось: пригласили разделить монастырскую трапезу, и отказываться было неудобно. Это оказалось не больно и не страшно. В трапезной (с евроремонтом в фольклорном стиле) стоят два длинных стола, на них – кувшины с молоком, чай, карамельки, бублики, белый и черный хлеб. За один стол после короткой молитвы усаживаются сестры, числом около десяти, от молоденьких послушниц до совсем старых бабушек – «схимниц»; они уже не несут никаких служений, а только молятся у себя в кельях. За другой стол усаживают людей «со стороны». Таковых в тот день было двое – я и одинокая старушка, живущая из милости при монастыре. Еда была хоть и вегетарианская, но вкусная, но она весь обед ворчала и вообще была всем недовольна. Мне показалось, что ее присутствие – это еще одно испытание для неистощимого терпения матери Нины. «Бабушка у нас с норовом», — вздохнула она, помогая старушке спуститься с крылечка.Так что жизнь идет и в стенах монастыря, а за ними и подавно. Особенно летом, когда на каникулы и в отпуска съезжаются дети и внуки и городок наполняется музыкой и молодыми голосами. Но наступает первое сентября, и он снова пустеет. Потом начинаются недели дождей, таких бесконечных, что, в конце концов их просто перестаешь замечать. Только чистота, промытый дождем асфальт прямых улиц (Инсар строился как военная крепость, помните?), и цветущие до первых морозов палисадники хоть как-то примиряют приезжего человека с действительностью.

Местные хозяйки выращивают цветы с особой любовью, но и она бессильна против смены времен года. После первого осеннего заморозка умирают «генералы» цветочного мира – роскошные георгины. А вот мелкие неприхотливые сентябринки храбро стоят до первого снега, выглядывая из-под белых шапочек синими замерзшими личиками.

Но до заморозков будет еще один светлый момент. Дожди прекратятся, на городок опустится нежное сияние и звенящая тишина, такая прозрачная что ее можно будет слушать как музыку. Только после смертельно надоевшего ненастья становится понятной то восхищение прелестью российского «бабьего лета» и вообще среднерусской осени, которое со школьных лет мы находим в стихах классиков. Очень уж это роскошный подарок после серых мокрых дней.

Особенно когда знаешь что это ненадолго, что скоро вернется дождь и холод, задует ледяной ветер с Волги и за одну ночь город вместе со всей округой – полями, холмами и лесами — утонут в снегах. Темнеть будет, кажется, с самого утра, а уж после 3-х часов дня ночь и холод станут здесь полноправными хозяевами. Только свет, идущий из окон монастырской церкви, да редкие огоньки домов будут радовать и напоминать человеческим душам о тепле и о жизни.

Фото: Владимир Романов

Завершила еще один ударный рабочий день, приблизила еще немного святую субботу и имею желание немного покуражиться, друзья. А речь пойдет о нижнем белье, попугайничестве и курьёзе.
Как то раз, в далеком детстве, бегая босиком по политым улицам своей махалли, я была выловлена цепкими руками неизвестной мне старушки. Эта была худощая аборигенка лет ста, если не больше. Оглядев меня с ног до головы и не выпуская меня, она начала цокать языком и бормотать беззубым ртом «щарманда, щарманда», что означало позор. Я была в хайроне и не могла понять, что во мне не так. Я выглядела как и все девочки с нашей улицы моего возраста — две косички, брови зеленые от усьмы, коротенькое платье и лозим. Лозим — это такие штанишки из цветной ткани,носятся под платьем и прикрывают ноги до колен или до лодыжек. Вот эти штанишки и вызвали негодование бабульки. Об этом она мне поведала, присев на ближайшей кочке. Как оказалось эта была дореволюционная бабушка рассказ ее заключался в следующем…
Исконные жительницы Туркестана с незапамятных времен носили платье до пола. Женские ноги, так же как и любая другая часть тела, прикрывалась от посторонних глаз, особенно от мужчин, дабы не воодить их в искушение и грешные мысли. Но вот в наш край стали прибывать русские переселенцы со своими женами. Жены эти следили за модой и выписывали модные журнали из России. И вот когда наступила мода укорачивать платья-они стали их укорачивать. Тут нужно сделать деликатное отступление. Раньше женские трусики выглядели иначе, чем сейчас. По сути под платьем у женского пола были длиные до колен панталоны, в зависимости от случая или кошелька, простые ситцевые или шелковые кружевные. Такое нижнее бельё было и русских и у аборигенок. С наступлением моды на короткие платья штанишки тоже стали укорачивать и в результате этого на сегодняшний день мы имеет, что имеем:). Ну так вот, русские модницы не попали впросак — платье укорачивалось на 5 см, соответсвенно и панталоны ползли вверх. Но вот у туркестанок не всё было благополучно. Им тоже хотелось быть модными и укорачивать юбки, но традиции строжайше запрещали демонстрацию ног. Что же делать? Как быть? Выход нашелся, и не знаю, кто был первым, но на ней лежит все бремя шармандизма (позора), которое несёт каждая девушка, носящая лозим (читай трусы на виду): юбки стали укорачивать, а панталоны из под них — удлинять. Мало того, наивные горожанки, а потом и сельчанки стали шить свои лозим из нарядных, дорогих тканей, украшать их вышивкой и бусинками. С того дня я перестала носить лозим и при виде девчушек, гордо вышагивающих по улицам родной махалли в них, мне становится неудобно и обидно. Также дискомфорт у меня вызывают псевдонациональные наряды на танцовщицах по телевизору. Я думаю, если бы в хоть одна танцовщица из Бахора попала в прошлое в блестящем, пестрящем наряде, которым впору слонов в Индии накрывать, у зрителей-предков был бы групповой инфаркт! К чему я веду? Опять к тому же самому — знание истоков и истории своего народа может не только возвысить вас в глазах других, но и уберечь от кофуза.

Фото фигурки «Танцующая узбечка» отсюда.

30.08.2006 Михаил Захаржевский (Ташкент) ИА Фергана.Ру

Ежедневный рацион узбекистанцев невозможно представить без одного гастрономического чуда – уникальнейшего по своим вкусовым и питательным качествам и никогда не приедающегося горячего тандырного хлеба «иссик нон», а в просторечии – лепешки. Каждый, кто пробовал этот хлеб хотя бы раз, влюбляется в него на всю жизнь. А как тоскуют по родным лепешкам узбекистанцы, находящиеся вдали от родины! Но что мы знаем об этом благостном хлебе, кроме того, что он удивительно вкусный, и «что нигде больше такого нет»? В чем его секрет?..
Существует легенда, согласно которой бухарский эмир, отведав однажды удивительно вкусных самаркандских лепешек, приказал доставить к себе лучшего в Самарканде хлебопека и велел ему испечь такие же лепешки у себя в Бухаре. Хлебопек исполнил приказание, но вкус готовых лепешек получился отличным от самаркандского. Рассерженный эмир призвал хлебопека к ответу. В свое оправдание тот сказал: «Здесь нет самаркандского воздуха»…

Издревле хлеб в Узбекистане считается божьим благословением и чрезвычайно почитается. Хлеб – всему голова. И традиционное на Востоке возложение корзины с лепешками на голову, которое, к сожалению, так редко можно увидеть сегодня – самое яркое тому подтверждение.

Автор Гузаль, та самая, которая поделилась старым троллейбусом

Впечатления туриста от недельного тура (май 2005).

1. Покупка тура.

Мечта съездить в Прагу оказалась пока не осуществимой, паспорт менять через три месяца. Единственная страна, которая согласилась принять и с таким паспортом – Республика Мальта. В агентстве Mercury Tour (спасибо Людмиле) все разъяснили и во всем помогли, единственная не увязка – пакет с тур документами из Москвы не успевают доставить. Поэтому был выбран вариант, когда мои друзья забирают документы и привозят мне в аэропорт, а я все оплачиваю заранее в Ташкенте. Для полета в Москву и обратно остановились на Домодедовских авиалиниях, так как Air Malta летает только в Домодедово, а переезжать с одного аэропорта на другой достаточно хлопотно, да и зачем?

1. Ташкент – Москва – Мальта.

Я должна быть в аэропорту в 22.00. А в восемь вдруг сильная гроза, молния сверкает то и дело, громыхает гром и льет дождь — стеной. Ничего себе! Но к десяти все прекращается, ура! Самолет битком набит, сначала духота, потом в полете очень прохладно. Кормят и поят на сутки вперед. И как в старые времена угощают конфетами “Взлетные”. Аэропорт Домодедово после реконструкции очень функционален, красив. Все на должном уровне, комфортно, понятно.

Пока ждала друзей с моими тур документами, обошла всю открытую зону отлета. Все чисто, удобно. Сдала чемодан в камеру хранения (сутки – 60 руб). Хотя можно было бы и просто возить перед собой на тележке. В зале можно поменять валюту, оплатить стоянку, поболтать по телефону, купить книги, журналы, цветы, всякие мелочи и вкусности, воду, сок, закусить в небольшом корейском, (а может китайском?) ресторанчике или просто удобно устроившись посидеть и поглазеть по сторонам. Приехали друзья, привезли документы. Им пришлось вставать ни свет, ни заря, чтобы в 6.30 уже встретиться со мной. Спасибо! Документы очень удобно упакованы в специальный пакетик-кармашек. Все на месте. Прощаюсь с друзьями (им на работу), забираю чемодан из камеры хранения, и толкая тележку иду к стойке регистрации. Пройдя все процедуры – регистрацию, паспортный контроль (попросили показать факс с подтверждением на получение визы), снятие обуви, верхней одежды, легкого ручного обыска попадаю напрямик в Duty Free. Упс…. где обещанные низкие цены? Н-да… Небольшое ожидание, проход по “рукаву” сразу в салон и я на борту Боинга Air Malta.

До Мальты четыре с половиной часа лету. Поданный легкий обед и вправду в сравнении с нашими авиалиниями обильным не назовешь, но интерес вызывают маленькие бутылочки красного мальтийского вина. И вот в иллюминатор уже видны и сине-бирюзовое море и желтые очертания “медового” острова. Первый вдох и тут же понимаешь, что их 23 градуса — это не наши, что-то жарковато…. В здании аэропорта получаешь журнал о Мальте на анг. языке и тут же видишь встречающих тур агентов с табличками. С табличкой “Holiday Malta” стоит улыбающаяся Карина, которая снабжает меня конвертом с нужными инструкциями. Паспорт остается на паспортном контроле, получаю багаж и к стойке, где ждут опять представители “Holiday Malta”, которые собирают народ в небольшие группы, чтобы потом проводить к автобусу и довезти до отеля.

Пока группа набирается, успеваю поменять валюту на мальтийскую лиру, курс 1LM= $ 2,9. Сопровождающий, он же шофер ведет к автобусу, это маленький автобус, похожий на “Газель”, с кондиционером. Аэропорт находится почти в центре острова Мальта. Сама Республика Мальта – это несколько островов в Средиземном море в 100 км от Сицилии. Заселены из них три – Мальта, Гозо и Комино. Чуть больше получаса по узкой дороге, несколько туннелей и я в отеле.

1. Отель.

Отель “Александра” обычные 3 ***. Небольшой номер со всеми удобствами, маленьким балкончиком. Тут же жалею, что пожадничала и не доплатила за вид на море, хотя вид на единственный на Мальте небоскреб и современную католическую церковь, приютившуюся у его подножия тоже интересен и главное здорово фотогеничен! В номере есть кондиционер, телефон, телевизор, фен. На рецепшине был взят пульт (залог 1 LM) и переходник для розеток. Постель, полотенца, мыло меняют каждый день, а вот шампуни на удивление нет. Пришлось позже посетить супермаркет через дорогу и купить. В Отеле есть два бассейна (сама свидетель – их чистят каждое утро), Интернет и очень приятная обслуга. Правда наблюдается некоторая ветхость, то полотенце сероватое, то занавеска в коридоре с маленькой прожженной, видимо сигаретой, дырочкой. Но близость моря заставляет не обращать на такие мелочи внимания.

1. Еда.

При оформлении тура, еще в Ташкенте, можно выбрать вариант питания. Я выбрала завтрак и ужин в отеле. И не пожалела! Те, кто выбрал только завтрак, потратили кучу времени на поиски дешевых ресторанчиков вечерами или устраивали маленькую кухню у себя в номере, после посещения супермаркета. Мне же не хотелось тратить время на все это. Завтрак (7.30 – 10.00) и ужин (18.30 – 21.00) меня вполне устроили. Шведский стол, конечно, не сравнить с раблезиантским изобилием в израильском отеле, но достаточно разнообразен. Утром – сосиски, жареный бекон, яйца, колбаса, сыр, каша, хлопья, молоко (горячие, холодное), кофе, чай, вода, два вида сока, мед, три вида повидла, хлеб, булочки, вкуснейший кекс, апельсины. Вечером – 3 — 4 вида горячего (рыба, мясо, курица), несколько видов гарнира, несколько видов пасты (макарон), салаты (особенно понравились крепенькие итальянские помидоры и кабачки), овощи, зелень, булочки, разный хлеб, фрукты, пирожное. Все вкусно и разнообразно, за неделю почти ничего не повторялось, за исключением кекса. Правда, один раз он был шоколадным, но обычный оказался куда вкуснее! Неожиданным за ужином оказалось отсутствие воды! Если Вы хотите какой-либо напиток к ужину – вино, пиво, сок, воду, Вы должны заказать его у официанта за отдельную плату или продолжить свой ужин в баре, понятно, что пребывание в нем тоже не входит в ранее оплаченный ужин. Ну, а самый простой вариант, сходить в супермаркет напротив и купить себе водички, сока или что-нибудь другое. Если Вы решили питаться сами, то выбор огромен. Множество маленьких ресторанчиков, ресторанов, макдонольдов, кафе, баров, таверн, киосков (Kiosk). А можно ограничиться нарезанными сырами, колбасой, выпечкой, фруктами, готовыми салатиками из супермаркетов “Arkadia”, ”Delfin”, благо выбор огромен. Фрукты можно купить и с частного грузовичка.

1. Напитки.

Вино, очень приятное, но, на мой взгляд, обычное, как и их пиво. А вот ликер из плодов кактуса понравился. Есть фирменный безалкогольный напиток “Kinni” – горькие апельсины с какими-то травами, по вкусу напоминает колу без сахара c с чуть горьковатым вкусом. Есть множество соковых баров, где при Вас выжмут сок, который Вы выбрали.

1. Дороги и транспорт.

Дороги узкие и вне городов не очень хорошие. Транспорт – такси, автомобиль в аренду, автобус. Мальтийский городской автобус – это отдельная история. Все автобусы желтого цвета, есть совсем старые, есть и новые. Остановка по требованию, в старых — дергаешь за веревочку, проведенную к звонку у водителя, в новых просто нажимаешь кнопку сигнала. Билет получаешь при входе у водителя после оплаты. У автобусов одна всегда открытая дверь – это вход и выход. Ходят они по расписанию и, как правило, если и заполнены, то только сидячие места. Есть остановки со скамейкой и навесом, а есть просто со знаком BUS STOP и разметкой на асфальте, которую очень легко проскочить. Да, не забудьте помахать рукой подъезжающему автобусу, иначе, даже если Вы стоите на остановке, он может не остановиться, видимо водитель думает, что Вы ждете другой номер. Хотя дороги в основном однополостные, есть пешеходные переходы со светофором, где надо нажать кнопку и идти только после того как загорится зеленый человечек и начнет пищать сигнал. Если нет светофора, водители пропускают, как только Вы подошли к “зебре”. Все движение правосторонние, первый день еще трудно, но потом быстро привыкаешь.

1. Экскурсии.

На конверте, полученном в аэропорту у представителя “Holiday Malta”, были написаны время и место встречи. У меня это было фойе соседнего отеля. В назначенный час там уже ждала очень милая девушка Татьяна, которая принесла мой паспорт с визой и помогла решить все проблемы, даже прошла со мной для этого в мой отель. Где у рецепшен мы узнали, как позвонить в Ташкент. Он для этого воспользовался “Yellow pages”, такую же книгу я потом обнаружила в тумбочке в собственном номере. Я купила у Татьяны экскурсии, получила билеты, где были указаны: название экскурсии, день, время, когда меня заберут из отеля. Все об этих экскурсиях я уже знала из книжечки с их описанием и ценой, которая была в конверте, полученном мной в аэропорту. Всего 5 экскурсий, 2 из которых на целый день с обедом, стоили около $ 200, оплата в мальтийских лирах. Экскурсии были отличные. В назначенное время автобусы собирают туристов из разных отелей и привозят на небольшую площадь, где уже ждут экскурсоводы и формируются группы. Так как русскоговорящих туристов не много, группа получается все время двуязычная — англо-русская, только один раз была испано-русская. И это очень здорово, когда экскурсовод говорит сначала по-английски, потом то же самое по-русски или наоборот. Поездки на лодочках (2LM) к окну Зерка, в Голубой грот, по большой гавани, на пароме на остров Гозо, 1,5 часовой круиз на Капитане Моргане (ваучер был в пачке московских документов), тихая Мдина, строго распланированная Ла Валлета, посещение соборов, цитадели, цехов стеклодувов, ювелиров, ботанического сада, смотровых площадок, улиц и улочек — все понравилось. Спасибо экскурсоводам Жене, Наташе и Луке! Все было очень интересно, умело и профессионально. Жалко, только, что в этом году поездка на соседнюю Сицилию с осмотром вулкана Этна возможна только при наличии шенгенской визы и конечно такие ограничения только для граждан СНГ.

1. Связь.

В комплект тур документов входила карточка к сотовому телефону на 1 LM. Учитывая, что тарификация посекундная в Ташкент звонить удавалось каждый день (00998-71 – 7-значный номер или 00998-712 – 6-значный номер). Сотовая компания “Go” на Мальте только одна и ее карточки продаются на каждом шагу. Так же можно купить карточку и на уличный таксофон. В отеле, во многих магазинах, кафе есть возможность выйти в Интернет. Почему-то в нашем отеле были в продаже только карточки на 150 минут, хотя в Интернет-кафе минимальное время, которое Вы можете взять 20 минут.

1. Море.

Море обалденно голубо-бирюзового цвета из-за голубой глины на дне и легкий бриз заставляют забыть обо всем на свете. Пляжи каменистые, но есть и песчаные, такой как раз, строился рядом с моим отелем, что позволило мне вечером погулять по песочку и помочить ноги в водах Средиземного моря. Хотя смельчаки и любители купания в холодной воде были.

1. Публика.

Все улыбаются и настроены благодушно. Масса прогуливающих по набережной престарелых парочек, немцы, англичане, итальянцы, испанцы. В воскресенье вечером на набережной множество семей с детьми. Молодежь, как правило, вся отрывается в толчее душных дискотек, их особенно много в Пачевиле.

1. Деньги.

Хотя Мальта и вошла в Евро союз, но до 2007 года собственные деньги – мальтийские лиры (LM) еще будут в ходу. Во многих магазинах можно использовать и Евро. Менять деньги лучше в HSBC, но при обмене более $ 100 у Вас попросят паспорт и спросят название отеля. Можно менять в других обменных пунктах, но там курс менее выгодный. В одной мальтийской лире сто мальтийских центов.

1. Цены.

Цены европейские и достаточно дорогие. Все заканчиваются, как правило, 99 центами. Но сдачу в один цент везде дают исправно. В русском ресторане “Дамичи – У друга” в Сент-Джулиансе – Московский борщ – 1.95 LM, Морские гребешки в вине – 7.95 LM. 1 минута сотовой связи – 70 центов. Проезд по одной зоне в автобусе 20 центов. Стаканчик свеже-выжитого апельсинового сока — 50 центов. 150 минут Интернета — 2 LM. Миндальное пирожное – 15 центов. Фруктовый салат – 75. Вода “Fontana” – 50 центов за 250 гр бутылочку, Кинни и итальянская вода (вкусная!) – 75.

1. Магазины.

Масса магазинов, в которых продают все для туристов, от воды и конфет до купальников, тапочек и сувениров. Много ювелирных магазинов, есть и фирменные бутики, но как им далеко до московских… В супермаркетах огромный выбор, особенно сыров и экзотических морских обитателей.

1. Наши.

Русская речь не слышна, только если встретите группку школьников, приехавших на курсы английского языка. Ни в отеле, ни в одном магазине, ни кто не знает, ни слова по-русски. А продавцы, узнав, откуда я делают большие глаза. Но в республике два государственных языка – мальтийский и английский, так что даже моего очень плохого английского хватило.

1. Братья меньшие.

Полно кошек, они бродят по улочкам, нежатся на солнышке, развалившись на ступеньках и скамейках. На набережной почти ручные голуби, утро начинается под щебет воробьев, много ласточек. Вечером, в воскресенье много гуляющих по набережной хозяев со своими разномастными домашними гавкающими питомцами.

1. Архитектура.

Обычная приходская церковь больше похожа на собор и по внешнему виду и по убранству. А колокольный звон у каждой свой. Например, колокольня церкви Монт Кармель играет раз в день Аве Марию. Основная масса мальтийцев живет в своих домах, это, как правило, типичное викторианское жилье со спальней на втором этаже, но плоской средиземноморской крышей. Есть и муниципальные квартиры, но их государство предоставляет только малоимущим и многодетным. По берегу в основном расположены отели и дома, где можно снять квартиру на время отдыха. Каждый дом имеет свое имя, например на улице, где стоял мой отель, все дома назывались на какой-то музыкальный лад – Верди, Штраус, Аида. А на соседней улице четырехэтажный дом назывался “Квартиры королевы Мэри”. Каждый старается украсить свой вход. Обычно это горшки с цветами и зеленью. У каждой входной двери изображение святого, который охраняет этот дом, а на маленькой площадке перед входом гипсовая Мария с младенцем или ангелочки и цветы, цветы, цветы… Старые дома построены из известняка, из которого состоят сами острова, а вот новые из бетона и только снаружи отделаны известняком, чтобы не портить общего вида желтого “медового” острова.

1. Земля.

Острова не имели своей земли. В старину платой за стоянку корабля были мешки с землей, а желающих укрыться в бурю в тихих бухточках островов было много. Если Вы решили строить дом, то всю землю, покрывшую камни на этом месте Вы должны собрать и сдать государству. Скотина никогда не пасется, это запрещено, коротает свой век в стойле. Каждый клочок земли обустроен и используется с любовью. На грядках расположенных террасами растут овощи, встречаются апельсины, лимоны, мандарины, оливки.

1. Фотодело.

Фотографировать можно все и каждые две минуты, так все живописно и необычно. Если карточка заполнилась, то можно подойти в Kodak и сбросить на CD или собственную флэшку, благо эти Kodakи есть на каждой улице. Вокруг все ходят обвешанные цифровыми фотоаппаратами, камерами, простыми мыльницами, при том наличие одного вовсе не исключает присутствие другого.

1. Вода.

Воды нет! Вернее она кругом как никак острова! Но нет ни одной речушки, ни одного источника пресной воды. В центре островов еще накапливается дождевая, но очень быстро вся иссякает. Из крана течет чуть солоноватая не пригодная для питья вода, результат работы нескольких опреснителей. Поэтому для того, чтобы готовить или пить, воду необходимо купить. Супермаркеты забиты водой в разных тарах и из разных стран. Самая дешевая вода — мальтийская “Fontana”, чуть-чуть солоновата на вкус. Мне больше понравилась итальянская.

1. Казино.

В тур документах были ваучеры на посещение казино (2LM и 5LM) и ваучер на напиток. Как не воспользоваться? Было опасение, что в джинсах не пустят, но оказывается, не пускают в шортах и купальниках, а в джинсах можно. При входе за стойкой сидят три барышни в форме казино. После милой короткой беседы, занесения данных из моего паспорта в компьютер, фотографирования WEB камерой, мне выдается карточка и объясняется, что теперь с этой карточкой я могу посещать казино бесчисленное количество раз. Зал казино точно, такой как мы, привыкли видеть в американских фильмах – масса света, яркие цвета, мягкий бесшумный пол, ни часов, ни окон, все сотрудники в форме. Центральный зал – столы с рулеткой и блэк джеком, боковые с автоматами, чуть в глубине бар с большим плазменным экраном на стене (трансляция кого-то футбольного матча) и ресторан. Народу пока не много – 6 вечера. После обмена ваучеров в специальном окне на фишки и их благополучного проигрыша осталось охладиться напитком. Из предложенных барменом только мартини звучало знакомо, но бокал оказался слишком велик и потому не допит. За игральными автоматами в основном дамы преклонного возраста – немки, испанки, англичанки, а за столами с рулеткой и блэк Джеком мужчины с действительно горящими глазами и даже дрожащими руками.

1. Мальтийцы.

Местный народ приветлив и благодушен. Мягкий климат, море, солнце, основная статья дохода – туризм, располагают к такому поведению. За многие тысячи лет Мальта переходила от рыцарей северных стран и инквизиции к арабам, от них к англичанам, поэтому мальтийский язык – это мешанина из этих языков с очень легкой грамматикой. Хотя не умеющие ни писать, ни читать мальтийцы еще встречаются. Например, “спасибо” – звучит как “граци”, “Мальта” – “молта”, “здравствуйте” — “салем”, а продавщиц магазинов называют синьоринами. Английский второй государственный язык после мальтийского, все кругом написано по-английски и любой понимает даже очень плохой английский туриста. Кроме языка от почти 200летнего статуса колонии Великобритании остались правосторонние движение и красные будки городских телефонов.

1. Сувениры.

Бесчисленное количество открыток, магниток, рыцарей всех размеров, салфеток, зонтиков, платочков и скатертей, украшенных мальтийскими ручными кружевами, изделий из мдинского цветного стекла, маек с прикольными текстами, полотенец, вееров, свечей, бижутерии и прочей всякой мелочи. Кроме этого Вы можете выбрать в подарок маленькую баночку знаменитого мальтийского меда, украшенную платочком, бутылочку ликера из плодов кактуса или традиционную мальтийскую нугу (нугат) – наследие арабов, которые владели островами несколько веков назад. Встретить в продаже на воскресном рынке в Марсашлок сумочку из узбекского хан-атласа было так удивительно и приятно…

1. Сиеста.

С часу дня до четырех — сиеста. Это время, когда все отдыхают, ставни закрыты, магазины закрыты, тишина, на набережной только туристы.

1. Отдых.

При современном бешеном темпе жизни каждому хочется приятно отдохнуть и расслабиться. Мальта — идеальное для этого место. В отличие от других курортов, где в последнее время становится неспокойно, на Мальте туристов ждут безмятежная, располагающая к отдыху обстановка, доброжелательные и гостеприимные, всегда готовые помочь люди.

1. Назад.

На конверте, который вручили в аэропорту в начале отдыха написано время отъезда из отеля. Сданы на рецепшен переходник, пульт, ключи, назад получена 1 LM залога (была потрачена на 2 плитки шоколада в аэропорту), вещи погружены в прибывший за мной автобус. Аэропорт, контроль (вопрос о наличии российской визы, мальтийский контролер не знала, что мне она не нужна), самолет, опять контроль и…. родное лицо. В Москве меня встречают! Прощай Мальта и спасибо тебе!

Каждому человеку дорог свой город. Мне дорог Ташкент. Ташкент с его плосковатым небом, с его грязными асфальтами, чёрные следы от которых остались на моих босых ногах, когда однажды я решила прогуляться босиком по ночному городу. Этот город чертовски манит меня, где бы я ни была. Я начинаю скучать по дыму шашлыков, которые готовят прямо на улице, по старичкам, которые курят насвай, по русскому мату с узбекским акцентом, по горячим лепёшкам. Если можно было бы наполнить капсулу воздухом Ташкента, то я ту капсулу повесила бы на шею и всё время носила бы с собой, находясь вдалеке от дома, от дома, который я называю Ташкентом. Ташкент начинается для меня прямо у подъезда моего дома, где «делают свои дела» соседские кошки и собачки. Здесь очень много деревьев, маленькая аллея и стадиончик, откуда всё время разлетается пыль. На скамеечке собираются доисторические старушечки, чтобы обсудить сериалы, соседей, цены на базаре и всё такое. А после аллеи – проезжая часть и трамвайная дорога, по которой ходит трамвай №9, ставший таким родным, что я знаю налицо всех кондукторов. Ташкент течёт в моих жилах, бьётся ритмичным пульсом глубоко внутри. Ташкент – это я. Я – это Ташкент. Без этого города я была бы не я. Ташкент подарил мне первую любовь, и вторую и третью, самую страстную, самую бешенную. Ташкент подарил мне мои стихи, мои мысли о вечном и самом главном. Здесь случилось столько событий, которые перевернули мою жизнь, мою вселенную, мой мир. Я люблю Осень в Ташкенте. Самая необыкновенная и обворожительная пора. Не хочется куда-то торопиться, бежать…Хочется просто идти по улицам, застелённым багровыми листьями, вдыхать божественный запах осени, хочется смотреть как тихо накрапывает дождь и слушать как капельки постукивают по крышам. Я люблю речку Анхор. Во всех частях города её можно найти. Там, где есть мостики, есть эта река, которая много слёз моих унесла, мои страдания, мучения и переживания. Я люблю маленькие парки, забытые людьми. Старый зоопарк, например – там есть что-то наподобие холмика, куда забираешься и сверху можно смотреть на вечерний город, на фонари и проезжающие машины. Я люблю Бродвей, эту многолюдную улицу, где можно просто идти, смотреть в лица прохожих и чувствовать себя частицей этого города. Здесь художники, которые рисуют портреты и шаржи, здесь удивительные картины, здесь антиквариат и атрибутика СССР, книжки, бижутерия, национальные сувенирчики, тюбетейки, игровые автоматы, бутики. У этого места невероятная энергетика, которая всегда меня заряжает. Я люблю ташкентское метро. Здесь так много людей и у всех своя история. Я люблю вечернее такси. Вереница машин, светофоры, светящиеся витрины магазинов, музыка, бьющий в лицо ветер и музыка местных радиоканалов. Город живёт в своём ритме, который неведом ни одному туристу, ни одному приезжему. Этот город знают только те, кто по-настоящему его любит и привязан к нему всеми своими корнями. Только этим людям, открывается сокровенная тайна Ташкента, только они видят всю благодать, все таинства и всю красоту этого города, история которого насчитывает 2000 лет. Ташкент…7 священных букв, в которых вся моя жизнь, вся моя вселенная, весь мой мир, всё моё сердце, вся моя душа… Когда настанет этот час, хочу, чтобы мой прах унёс ветер и разбросал по всем уголкам моего города, чтобы даже после смерти Ташкент был – Я, а Я – Ташкентом.

Очень часто мне задают вопрос: «Почему ты до сих пор живешь в Ташкенте, почему не уезжаешь?». Этот вопрос каждый раз загоняет меня в тупик и, как правило, я начинаю невразумительно мычать и делать большие глаза. А все потому, что ответить на этот вопрос коротенько и доходчиво у меня сразу не получается. Ибо вопрос этот требует, чтобы на него ответили единожды, обстоятельно и один раз. Именно поэтому я делаю это здесь и сейчас, в письменном виде, расставляя запятые, точки и палочки в нужных местах.
За всю свою жизнь, не такую длинную, чтобы делать окончательные выводы и не такую насыщенную, чтобы выводы претендовали на объективные, я еще не видела более «русского» города, чем Ташкент. Давайте, ревнители национального самосознания, швыряйте в меня тухлыми помидорами! Тем не менее, это именно так. Те русские, что остались и останутся в Ташкенте — наиболее рафинированные и закаленные нелепостью ситуации с незабвенным Совком. Они говорят на чистейшем, литературном русском языке (Вы же понимаете, что быдло и люмпенов из этой категории я исключаю автоматом — их везде полно), они пропитаны аристократизмом и славным прошлым этой земли. Истинные русские, которые никогда не были европейцами, а были уникальной средой, находящейся ровно посередине между Востоком и Западом. Питерцы и Москвичи забыли про Восток и продались Западу. Ташкентцы несут в себе неторопливость знойных ночей, релакс южных зим, деликатность восточного менталитета — уважение к старшим, гостеприимство, бескорыстие и грациозную медлительность жестов. Они, эти русские — мое племя, моя среда обитания, мой прайд, моя стая, мои странные сны.
Ташкент — город с потрясающей харизмой, настолько впечатанной в мое бедное, израненное сердце, что, всякий раз, когда я покидаю этот город, невидимые нити, привязывающие меня к его трамвайным рельсам и парковым оградам, натягиваются до звона и причиняют мне боль. Пока я — это я, я буду жить в Ташкенте. Да, здесь много такого, от чего меня откровенно тошнит, что меня откровенно бесит — процветающее дилетантство, необразованность, агрессия, глупость, лизоблюдство, закостенелость и мракобесие отчасти.
Но, я стараюсь отстраняться от негативного, ведь в моих силах делать свой мир таким, как мне хочется. Имею такую возможность. Бродя по осенним уже улицам, я смотрю на звезды и не могу не помнить о том, что по ним же бродили Есенин и Раневская, Ахматова и маленькая Анечка Герман. И масса других персонажей, от которых мой город смог взять отпечатки не только каблуков, но и светлых обликов. Традиции, дорогие друзья, вещь трудноискореняемая. Тем более, традиции русской интеллигенции. А они здесь были, есть и будут, пока Земля еще вертится.
Я не уезжаю из Ташкента, потому что этот город — вечный источник моего причудливого вдохновения. Только здесь я могу умирать и воскрешать себя, создавать прекрасные фантомы и миражи, писать стихи и песни, любить отчаянно, дарить себя тем, кто этого хочет. Этот город — печь, выпекающая таланты, гениев и муз. Без особых усилий мне удалось поселиться в кругу людей, каждый из которых талантлив хоть в чем-нибудь. Некоторые из них — предметы моего постоянного восхищения. Некоторые — предметы постоянного беспокойства и заботы. Мне есть, что делать и о ком заботиться в этом городе. И он иногда отвечает мне взаимностью и периодически дает понять, что здесь я никогда не пропаду.
Притягательная аура моих любимых улиц, парков и двориков в центре Ташкента укутывает меня в уютный плед то из цветов вишни, то осенних листьев, то недолгого снега, то тополиного пуха. Без лишнего пафоса и патетики я признаюсь в любви к Ташкенту. Он — вечная моя ловушка в которой я наделала проторенных дорог, нежными путами захвативших меня в плен. И из этого плена не хочется вырываться, потому что без моего города я никто.
Если тема до конца не раскрыта, я готова ответить на дополнительные вопросы в своем журнале.

Автор Дильдор Курбанова

Буквальный перевод этого короткого слова означает «разговор». Еще в ХVI веке, в записях поэта Зайнутдина Васифи, гератца, прожившего в Ташкенте почти 40 лет, рассказывается об общественных собраниях горожан – гяпах или меджлисах. Они проходили в Сибзарской части города, в обширном парке, и обсуждались на них философские вопросы. Знаменитые Сибзарские сады, как и придворный литературный кружок, ушли в прошлое. А гяп, сильно видоизменившись, живет в современном узбекском обществе.

Гяп — это не обряд. Его не исполняют. В гяп играют: гяп уйнаймиз, или, если это хозяин вечеринки – гяп «подают»: гяп берамиз. Не существует точного аналога этого понятия ни в других культурах, ни соответственно, в других языках. Одни называют гяп встречей родственников, своего рода большим «семейным советом», другие – кассой взаимопомощи. Третьи — представители сильной половины — хорошим поводом выпить и расслабиться с друзьями в чайхане за пловом.

Гяп удивительно прост: понадобилось всего несколько фраз, чтобы обрисовать его внешнюю сторону. Но и потрясающе сложен, чтобы донести глубинный смысл и то значение, которое он имеет для узбекского общества.

Гяп – это нечто большее, чем регулярные встречи на основе взаимопомощи. Гяп – это нечто намного большее, чем просто общение. Это сообщество, где каждый уверен, что его внимательно выслушают, поддержат, дадут совет. Еще гяп — иллюстрация к тому, насколько социализирована жизнь узбеков: она почти вся проходит среди людей. Всегда есть силы и структуры, которые могут вмешаться в частную жизнь, диктуя свои законы, и каждый вынужден строить свою жизнь в соответствии с этими силами и законами.

Если же человек не хочет жить на виду, старается во всем полагаться на себя, он редко участвует в подобном сообществе. Или участвует в таком, где люди собираются только потому, что симпатизируют друг другу, им легко и приятно вместе. Такой стиль общения очень редок в кишлаках, но все чаще встречается в больших городах. Тогда встречи не регулярны, приурочены к каким-либо праздникам или смене времен года, чтобы можно было выехать всем вместе на природу или просто устроить застолье, потанцевать. Медитативное состояние, которое возникает в танце под ритмичную восточную музыку, очень ценится узбеками как хорошая форма психологической разгрузки.

Состав группы гяп разнообразен. Бывают населенные пункты, где «играть» в гяп позволено только мужчинам, а женщины обеспечивают приготовление пищи и обслуживание гостей. Есть места, где участие в мероприятии надо заслужить и первым критерием является солидный возраст. Но на сегодняшний день это очень и очень редко встречающиеся ограничения.

Часто гяп организуют женщины. Восточные красавицы, привыкшие всегда ухаживать за своими мужчинами, ценят в таком мероприятии возможность вести себя более свободно, танцевать более раскованно, говорить более откровенно. В хорошей женской компании можно и употребить острое словцо, и поиграть в чисто женские игры: «О, каких бы высот я достигла, если бы он меня не ограничивал, если бы я не должна была за ним ухаживать и вести дом».

Мужской состав гяп нередко возникает по профессиональному, «цеховому» признаку. Например, его могут организовать таксисты, поджидающие пассажиров в одном и том же месте, или продавцы на рынке, или просто коллеги по работе. В виде гяп могут проходить и встречи друзей детства. «Играют» бывшие одноклассники, однокурсники, семейные пары, трудовые коллективы. Гяп составляется и из родственников – например, все братья и сестры с мужьями и женами или все двоюродные сестры или братья. Иногда собираются невестки, живущие на одной улице, но только если свекрови разрешат.

Удобно, если вместе собираются 12 человек. Тогда они встречаются ежемесячно, и каждый «подает» гяп — гяп беради — 1 раз в год. Очень большая группа препятствует психологической разгрузке во время встреч, очень маленькая – накапливает скуку и однообразие, которую ошибочно принимают за недовольство друг другом.

Образованию будущей группы гяп предшествует обсуждение насущных вопросов. Как часто собираться, где (в последнее время даже женщины свои встречи все чаще проводят не дома, а в кафе или ресторане), для чего – просто для общения или для материальной взаимопомощи тоже. Тогда обговаривается сумма взносов от каждого члена группы, и общий конверт передается хозяину или хозяйке очередной «игры». Приоритет имеет тот, у кого наступил важный момент в жизни: свадьбы детей, рождение детей или внуков и так далее. Или же по расписанию, кто когда может. Если группа сугубо молодежная, то свадьба одного из членов группы становится большим событием. К тому же основная нагрузка по проведению этого, ох, непростого мероприятия, ложится на гяпдош – членов группы гяп.

Чаще всего инициатор группы гяп становится ее руководителем: джура боши — глава друзей. Иногда руководитель выбирается на общем собрании. Он ведет общую кассу, если она есть, следит за расписанием встреч, является генератором идей по праздничному проведению игры. Но возможно, что эти функции выполняет неформальный лидер группы.

Маленькая зарисовка о жизни одной из групп «Гяп».

…70-е годы ХХ столетия. Выпускной класс средней школы перед расставанием решает организоваться в сообщество гяп. Потом, в первые годы после школы, кто-то уходит сам, кто-то уезжает. Остается 12 человек – и девушки и юноши. Они поступают в вузы, учатся, работают. Вот первые свадьбы, на которых главные роли распорядителей и помощников играют участники гяп. После радостных событий встает нелегкий вопрос: принять ли в группу новых членов, молодых супругов и супруг? Как они вольются в сплоченный, понимающий друг друга с полуслова коллектив? Не подорвут ли они его изнутри? Не станет ли это причиной распада? Наконец, вопрос решается в пользу расширения группы.

Проходят годы. Идет сквозь годы и гяп. Впервые возникает раскол, группа недовольна поведением одного из своих членов в его семье или в социуме. Целый год всех волнует эта проблема. Потом, в дальнейшем, этот человек с благодарностью вспоминает, каких неприятностей он избежал благодаря друзьям.

А жизнь идет. Кто-то внезапно разбогател и не справился с широтой новых возможностей, кто-то преуспел во властных структурах. Узбеки считают, что более всего выявляет недостаток духовности человека именно рост социальной или политической власти – мансаб. Но и это решается вслух, открыто. Какой бы взлет или падение не испытал кто-либо из участников гяп, среди своих он остается тем же, кем был, занимает то же место, что было у него, когда они были еще школьниками. С этим тоже надо смириться! И это же дает новый импульс росту, самосовершенствованию. Увеличенная в составе вдвое, прошедшая все непростые притирки, группа движется вперед.

Первые горести: разводы, которые особенно шумно и неоднозначно воспринимаются в группе. Первые потери: родителей, или супругов, не дай Бог, детей. В такие тяжкие дни особенно остро ощущается тепло дружеского взгляда. Поддержка и материальна — собирается общая сумма. Поддержка и чисто физическая – многие узбекские обряды невозможно выстоять в одиночку, так много людей надо встретить, проводить, и, конечно, накормить. Тогда, отбросив все личные проблемы, ваш гяп рядом с вами плечом к плечу.

Вот ушел в мир иной и кто-то из группы. Его семья получила максимум поддержки, через несколько лет его жену вновь выдавали замуж для нового счастья. А как прекрасно всем вместе встречать радостные события! Защиты диссертаций, преодоление материальных трудностей, подъем по социальной лестнице. Успешное поступление или окончание детьми школ и вузов, их свадьбы, рождения внуков. Поразительно, как весело и озорно проходят их встречи. Всегда хозяин, тот, чья очередь «давать» гяп, старается приятно удивить своих каким-нибудь сюрпризом. Ведь годы летят незаметно, а они все те же школьники. И они по-прежнему вместе.

————————————————————
Примечание. Источник — Диск «Welcome to Taskent». Вопросы по приобретению диска можно задать по телефону 136-03-69.

Али Хамраев

Али Хамраев: Я родился в Ташкенте, хотя отец мой — этнический таджик, мама — украинка, попала в Среднюю Азию, и это описано в повести Неверова «Ташкент — город хлебный». В паспорте пишусь «узбек». Сам ташкентец, потому что первые сознательные впечатления у меня были, конечно, от этого прекрасного города, от его улочек, мощеных булыжником, от пыльных переулков, от трамваев, переполненных людьми, — а рядом бегали ослики, иногда проезжал грузовик. Никогда не забуду, как перед моими глазами на крыше трамвая снимались в фильме Леонида Лукова «Два бойца» Борис Андреев и Марк Бернес. Вот для меня Ташкент всегда, где бы я ни жил, в какой бы стране ни был (сегодня я в Москве вместе со своим сыном руковожу киновидеокомплексом «Ультима Виста»), Ташкент мне всегда снится. Ташкент — это город, в который я всегда возвращаюсь с огромным удовольствием. Выходя с трапа самолета, ощущаешь запах Ташкента и понимаешь выражение «дым Отечества нам сладок».

Рауф Кубаев

Рауф Кубаев: Моя юность, моя молодость пришлись на 70-80-е годы. Мне кажется, что это был расцвет такого конгломерата, где было неважно, какой ты национальности, какого ты социального статуса, важно было, что если у тебя в душе что-то горит, то ты замечательно проводишь там время, будь то какие-то невероятные театральные новые постановки в том же театре «Ильхом», допустим, или просто какие-то выставки, или, как сейчас говорят, тусовки, встречи и так далее. Было невероятно интересно жить в городе Ташкенте. Конечно, это не могло не произвести на меня определенного впечатления, не могло не наложить на меня какую-то чисто ташкентскую печать, которая продолжает жить во мне и сейчас. Денис Вальков: Я культуролог. Конечно, в первую очередь мне интересен Ташкент, как мой опыт, мой experience существования, жизни, я там родился — в первую очередь с точки зрения такой темы, как межкультурная коммуникация, как мультикультурность. Мне кажется, что все эти термины, хотя он придуманы на Западе — Ташкент еще, наверное, до возникновения интереса к теме мультикультуральности, постмодернистской смеси миров, культур, уже был в те времена, о которых уже упомянули, таким городом, таким местом, где это не просто Вавилон в библейском негативном смысле, это действительно какой-то эксперимент, который история решила поставить, и она его умудрилась поставить, он получился, он удался. Проект «Ташкент», как такое мультикультуральное пространство, где осуществлялась смесь, синтез культур, он получился. Вот это мне интересно, я могу сказать, что это просто мой профессиональный интерес.

Санджар Янышев:

Санджар Янышев: Мое взросление, так получилось, совпало с развалом, распадом империи. В 1995 году, когда я уехал в Москву, потихоньку я понял, что я другой, и мы, ташкентцы, здесь, в Москве очень сильно отличаемся, хотя говорим вроде бы на том же языке. Я задумался о том, что меня сформировало, и нашел ответ на этот вопрос в своем детстве и в тех годах, когда я формировался, как художник. Я могу сказать, что эта тема меня подтолкнула и, по большому счету, сделала меня поэтом. Андрей Косинский: В день моего рождения, в 1966 году, когда мне стукнуло 37 лет, я собрал своих друзей и сказал им: ребятки, вот сейчас мы выпьем и полетим на часовой рейс, вы меня будете провожать в Ташкент. Мне сказали: ты что, с ума сошел? Я сказал: нет, не сошел с ума, так мне интереснее будет. Таким образом я оказался в Ташкенте. Что такое для меня был Ташкент и есть Ташкент? Это лучшие годы моей жизни — и человеческой, и творческой. Мне удалось сделать, я думаю, что я не совру, если скажу, что то, что никто в стране, вообще, в то время не делал. Почему? Потому что после этого землетрясения сразу был такой всемирный хашар, всесоюзный хашар, если можно так сказать, когда со всех республик приезжали туда люди — проектировщики, строители — и вот везли белорусские кварталы, украинские кварталы, московские кварталы, отдельные дома и так далее. А я попал в состав проектировщиков Ташкента, в ташкентский институт. Сразу Ташкент начал застраиваться, в общем-то, обычными типовыми домами, которые по стране были повсюду — от Архангельска до Владивостока. Когда я пришел на работу, я пришел к своему начальству и говорю: разрешите, я не буду неделю ходить на работу. Он, так, несколько удивился (Лева Адамов такой был, сейчас в Америке живет) и говорит: а зачем? Я говорю: да вы знаете, я вот новый-то город посмотрел один день, мне хватило, а я хочу старый город посмотреть. И вот остальную неделю я провел в старом городе. И с тех пор это стало моей любовью на всю жизнь. Я до сих пор помню каждый дом. Мне потом пришлось проектировать реконструкцию этого старого города. Я знал каждого жителя там. Я знал все дома. Я знал, в каком доме что есть, чем этот дом интересен или неинтересен. Мы сейчас с Али Хамраевым говорили о Малике Каюмове, такой режиссер, народный артист СССР, документалист очень известный, он снимал фильм, который назывался «Ташкент в прошлом, будущем и настоящем». Ну, прошлое — само по себе, настоящее — само по себе, а будущее — он как бы уперся в меня с этим фильмом. И вот, я помню, с ним тоже много ходили по старому городу, и я ему все рассказывал, как это здорово. Он на меня смотрел удивленными глазами. Он попал в дом, в котором он родился, в котором он не был 40 лет. Его там помнили, встретили. И он мне даже говорит: а вы бы не могли об этом обо всем Рашидову рассказать? Я говорю: я много раз ему об этом рассказывал, он все это прекрасно знает. Это то, что касается старого города. А потом получилось так, что первая задача, которая была поставлена, кстати, тем же самым Рашидовым, была такая задумка — сделать в Ташкенте Дом творческих союзов, то есть все творческие союзы объединить в одном здании. Архитекторов, художников, кинематографистов, журналистов, театральных деятелей и так далее, семь союзов всего. Рашидов был сам писателем. Когда я сделал первые эскизы, сразу попал к нему, что было очень необычно, потому что в Москве мы к Хрущеву не ходили, в Москве к Хрущеву ходил Посохин, а мы только говорили, что надо рассказать. А тут я сам попал. И ему это так понравилось, что он нам, троим ребятам, которые там работали, устроил такую поездку по Азии. Это был сентябрь месяц, попал я туда в мае — начале июня, хлопковая была пора, но с нами там нянькались, как положено, потому что звонки были, откуда надо. И вот тогда я в первый раз попал в Бухару, в первый раз попал в Самарканд. До Хивы мы, правда, не долетели, но этих двух городов хватило, чтобы я был совершенно убит, покорен на всю жизнь. И вот к вопросу об этом самом genius loci: потом, уже вернувшись в Москву, на основании своих работ я сделал за месяц диссертацию, которая так и называлась «Архитектурная форма как функция пространства и времени». И вот с этого момента, когда я это осознал, я начал проектировать не так, как делалось все то, что там. Поэтому кварталов у меня там нет (это немножко неправильная информация), но у меня там действительно есть улица, это отдельная тема для разговора, улица Богдана Хмельницкого тогда она называлась, как она сейчас называется, не знаю. Али Хамраев: Улица Бабура. Там есть дворец бракосочетаний, где я женился на Гуле Ташбаевой.

Андрей Косинский

Андрей Косинский: Значит, она была построена. К сожалению, ее потом немножко изуродовали. Там были такие уступчатые дома, их превратили в обычные коробки. Тем не менее улица все-таки сохранила свою композицию, как бы осталась, и это была очень интересная работа. Там еще была построена баня национальная, которая тоже сейчас, насколько я знаю, находится в состоянии руин, но в свое время она обошла прессу всего мира, эта баня. Потом, для Бухары мы там делали комплекс народных мастеров, то есть мастеров, которые тут же работают и тут же торгуют, и тут же все это изготавливается — чеканка, резьба по дереву, роспись по ганчу, ковроткачество. Вот такой большой комплекс, который, к сожалению, остался нереализованным. И в Ташкенте-то основное количество работ осталось нереализованным. Вы знаете, в то время, при советской действительности, к сожалению, это была общая беда. Вот когда мне стукнуло 50 лет, и я пытался подвести итог своей работы, выяснилось, что из сотни серьезных работ, не памятников на кладбище, а серьезных, которые имели широкую прессу, реализовано всего 10: КПД паровой машины Ползунова. К сожалению, тогда было вот так. Но воспоминания о Ташкенте… Я довольно давно там не был, лет 10 я там не был. У меня большое желание в этом году туда съездить и посмотреть, что там делается. Но у меня такое ощущение, что он сейчас пошел по пути европеизации, стеклобетонной европеизации.

Максим Воскобоев

Максим Воскобоев: Я родился в Ташкенте, и детство, и юность мои прошли в Ташкенте. Я уезжал оттуда в 1998 году с уже сформировавшимся мироощущением, и, безусловно, на это мироощущение Ташкент не мог не повлиять. И детство ассоциируется прежде всего у меня с оранжевым цветом. Этот цвет на самом деле настолько плотно в меня вошел… то есть вот эти солнечные дни, практически целый год лето. Как Али Иргашалиевич сказал, Ташкент снится до сих пор, и это оранжевые сны. Одно из самых ярких воспоминаний у меня — это проспект Карла Маркса с красными дорожками песочными и с зацветающими каштанами. Али Хамраев: Наш Бродвей. Максим Воскобоев: Бродвей, да, конечно. Сейчас там Амиру Тимуру памятник стоит вместо Карла Маркса. Ташкент не отпускает. Действительно, как было уже сказано, здесь ташкентец ташкентца узнает всегда, даже не будучи представленным: по стилю общения, по каким-то словечкам, которые настолько плотно в голове засели, это «хоп», или здороваются когда — «калейсан». То есть это все настолько плотно, не выжечь ничем. Ну и безусловно, это определенная свобода, потому что все детство прошло на улице, потому что можно было выйти в конце февраля и, условно говоря, вернуться назад в конце ноября, потому что можно было найти себе на улице и пропитание, и все, что угодно. Елена Фанайлова: И компанию. Максим Воскобоев: И компанию. Андрей Косинский: И это удивительно. Вы знаете, вот в старый город можно было прийти с утра и, не истратив 20 копеек, великолепно провести время: тебя там могли накормить пловом, зазвать к себе в дома. А чайхана! Ну, чайхана — это совершенно особый институт, это за пятак ты покупаешь чайник чая, к тебе кто-то пристраивается, там можно играть в шахматы, там можно… Это удивительный институт, удивительный. Это совершенно не похоже на наши рестораны, это нечто совершенно другое.

Рано Кубаева

Рано Кубаева: Ташкент — это моя родина, я очень люблю город Ташкент. Он на меня продолжает влиять, этот город. И «Чудная долина», фильм, который я сняла в Крыму, — тому подтверждение. Один очень известный кинокритик, посмотрев фильм, сказал: ну, хорошее кино, но можно было не про Азию, ну, почему про Азию, когда ты уже отпустишь от себя? На самом деле не могу отпустить, потому что в 18 лет в Ташкенте я поняла, что лучшая нация в мире (это мне дал город Ташкент, там так говорили) — это нация порядочных людей. Это порядочность ташкентская… ну, как говорили до меня, что ташкентец ташкентца узнает всегда. Елена Фанайлова: Мумин Шакиров, ведь вы же придумали эту тему, и, собственно, «Национальность — ташкентец» — один из под заголовков этой программы?

Мумин Шакиров

Мумин Шакиров: У меня, вообще, есть теория такая, так как я путешественник по жизни и объездил практически все советские республики, я для себя вывел следующее, что есть несколько городов (их не так много), где национальность не имеет значения, а важен стиль поведения людей. К примеру, одессит — непонятно, какая национальность, но понятно, что одессит — это человек с хорошим чувством юмора. Москвич — это не обязательно русский, но человек информированный, образованный. Бакинец — это джазовый город, это портовый город, это нефть, это абсолютный котел такой, где кипят разные национальные страсти, получается бакинец. Еще Рига, забыл про Ригу, потому что Рига — тоже город интернациональный, у которого есть свой стиль, тем более что там есть фантастическая архитектура. Ташкент, на мой взгляд, как раз принадлежит к такому типу городов, где национальность не имела значения, а имел значение стиль жизни. Ташкент среди центрально-среднеазиатских городов всегда был яркой звездой. Не случайно там проводился международный кинофестиваль. Ни Алма-Ата, ни Душанбе, ни Фрунзе, ни Ашхабад не играли такую роль в жизни Центральной Азии, как Ташкент. Причем, вы тут говорили об архитектуре — он абсолютно не отвечает архитектурным пристрастиям экспертов или культурологов, нет, в нем архитектурный стиль, на мой взгляд, очень слабый, он отсутствует, но дух людей… и это передали очень талантливо и здорово два человека — Эльер Ишмухамедов и Одельша Агишев, которые сделали фантастические две картины «Нежность» и «Влюбленные», где как раз передали атмосферу и стиль этого города в своих картинах. И сегодня Ташкент 60-70-х годов исключительно воспринимается по этим фильмам. Я попал в Ташкент в начале 90-х, хотя до этого проезжал много раз, снял там первую, пока единственную полнометражную картину вместе с моим коллегой Рауфом Кубаевым, и у меня сохранились, конечно, фантастические впечатления от этого города. Готов подтвердить слова Рано Кубаевой, что это город порядочных людей, и мне просто на них везло. Два года я прожил в Ташкенте, когда снимал фильм «В Багдаде все спокойно», и я на себе ощутил, что такое мир порядочных людей, мир добрых людей и мир гостеприимных людей. Благодаря этим людям мне удалось сделать фильм. Рауф Кубаев: Мне все понравилось в речи Мумина, только меня немножко удивило вот этого немножко пренебрежительное высказывание по поводу ташкентской архитектуры. Мне, наверное, легко или тяжело об этом говорить, потому что я там родился, вырос, и это все и менялось, и жило вместе с тем, как я менялся и рос. Так вот, архитектура… Я тоже побывал во многих городах бывшего Советского Союза и не только, архитектура города Ташкента для меня остается любимейшей, потому что там есть и стиль, и выдержанность, и принадлежность именно к этому месту и больше ни к какому, с одной стороны. И с другой стороны, не случайно Ташкент часто называют воротами в мир, есть такая архитектура, которая роднит этот город с другими городами мира, в то же время он остается абсолютно самобытным и абсолютно любимым не только потому, что это воздух, но… Архитектура, мы знаем, — это музыка, застывшая в камне. Вот эту музыку я слышу, и она особая, абсолютно оригинальная и отличная от всех остальных. Андрей Косинский: Когда я приехал в Ташкент, это конец 60-х годов, это было совершенно четкое членение на три абсолютно разных города. Один город был колониальный, европейский, который начал появляться с конца 60-х годов предыдущего столетия, другой город был традиционный, старый город, махалля, серия махалля, в котором жили люди… в этом изуверском, в общем-то, климате, умудрялись жить достаточно комфортно и достаточно интересно. И третье, это тоже того же времени как бы европейский город, ну, Асакинская, вот эти особнячки, небольшой такой особняковый город по типу старого Ташкента, но с такими европейскими делами. И это было очень интересно, потому что иногда это взаимопроникало друг в друга, на каких-то стыках возникали такие интересные столкновения. Но, когда произошло землетрясение, думать-то было некогда, и каждый повез свои типовые серии, а ведь в то время в стране было 500 железобетонных крупных заводов, крупнопанельных домостроений, и все они, 500, делали дом на одно лицо. Так вот, когда я делал эту улицу Богдана Хмельницкого, мне как раз захотелось сделать не 500 домов, а один дом, но с разными лицами. И вот там появились эти самые решетчатые балконы, которые потом пошли по всему Востоку. Их потом строили в Тбилиси. Я даже на Кипре видел такие дома. Поэтому тут где-то есть доля истины, потому что эта типовая часть — она и есть типовая.

Денис Вальков

Денис Вальков: Речь о большом стиле возникает, естественно, в центральных имперских городах. Большой стиль — это всегда некий такой проект, который империя позволяет себе, используя ресурсы, стянуть и осуществить некий такой заданный план. Ташкент оказался в каком-то смысле оксюмороном, действительно. Там соединено несоединимое, абсолютно, с точки зрения европейской архитектуры, махаллинский хаос, но абсолютно живой организм, абсолютно такой муравейник, как вы говорили, что вы исследовали… Андрей Косинский: Богом нарисованный, сделанный. Денис Вальков: Да, Богом нарисованный. И в то же время к нему сбоку был пристроен такой европейский проект. Я почему так включился? Мне интересно было, когда я с вами беседовал, и вы рассказали про то, что эти вот решеточки придумали вы, у меня был инсайт: я наконец-то встретился с человеком, который породил некий элемент духа Ташкента. Через много-много лет после того, как вы построили дома с этими решеточками, задали эту игру, на фасадах, эти… в Ташкенте, я помню, назвали панджара, из Москвы приехал психоаналитик Борис Григорьевич Кравцов, который интересовался синтезом психоанализа и йоги, и он два часа ходил со мной, я водил его по Ташкенту, по базарам, по рынкам, он мне читал лекцию про ваши решеточки. Он говорил, что это узуроглифы, что это пространство, насыщенное некими психопрограммами, и только в культуре, в которой пространство насыщено узорами, есть гармония. Вот очень интересный момент. Андрей Косинский: Я даже думаю, что он увидел там больше, чем видел я сам. Али Хамраев: Я глубоко убежден, что каждый из тех, кто сегодня, сейчас говорил о Ташкенте, имеет свое видение этого города и по-своему чувствует, в какую сторону он развивается, но не надо забывать, что этот город столетиями населяют люди. И если 50 лет назад, 70 лет назад в Ташкенте было огромное количество народностей и национальностей, то и сегодня наблюдается та же самая картина. Может быть, чуть меньше стало русских, чуть меньше стало армян, чуть меньше стало евреев, чуть меньше стало корейцев, идет какая-то миграция, кто-то уезжает, кто-то приезжает, многие мои друзья вернулись из Америки, из Израиля вернулись, из Европы возвращаются. Как-то жизнь налаживается. Но мне кажется, как ташкентцу, который приезжает часто в свой город и видит, как этот город меняется, что совершается какая-то большая глупость: старые районы рушатся просто вот так — квартал за кварталом. Людям дают участки за кольцевой дорогой, они там строят себе дома, дают какие-то на это деньги, средства и так далее. Но на месте этих старых домов вырастает город Воронеж, город Екатеринбург. Андрей Косинский: Просто профессиональная уголовщина. Али Хамраев: У меня друг Серго Сутягин, один из лучших архитекторов, я думаю, Советского Союза. Андрей знает его хорошо. Я говорю: Серго, что вы делаете? Он говорит: ну, разве мы виноваты, над нами столько!.. Антониони Микеланджело, мой друг, когда был в 1976 году впервые в Ташкенте, я с ним работал, он категорически отказался ехать в Чиланзарский массив, это наши Черемушки. Он сказал: что мне смотреть на эти французские дома, я их насмотрелся и в Париже, и в Италии, везде они есть, вы решайте жилищную проблему, а мне покажите старый город. Я повез его в старый город, в чайхану на берегу речки, и, когда он там поел плов, изготовленный мною, послушал перепелок, когда он со стариками побеседовал, он говорит: я хочу поспать. Чайханщик, услышав, что он хочет спать… А мы его представили, Антониони, как министра кино Италии. Ну, что режиссер? Министр кино — это звучит. Чайханщик побежал принести подушку с новой наволочкой, потому что Антониони взял старую подушку под голову. И чайханщик сует эту подушку. Антониони: «Что он хочет?» «Подушку». «Не надо, не надо, мне так хорошо на этой. Поймите, на этой подушке тысячи людей спали, ваши люди, ваши узбеки спали, старики. В этой подушке есть их память. Мне очень нравится эта подушка». Я думаю, что пора архитекторам очнуться. Замечательные прямые улицы, но везде банки, офисы, зеркала, везде прямоугольники, параллелепипеды, треугольники, кубы и так далее, и так далее. Что, хотят превратить Ташкент в Сингапур? Не нужно это. Ташкент есть Ташкент. Удивительный город. Умные ребята — грузины, везде подвели канализацию. Мне чиновники говорят: у нас глиняные дома, нельзя канализацию. Да укрепляйте! Сколько есть способов укреплять фундамент! Проведите канализацию, оставьте этот старый город, где сидят чеканщики, где ковры делают, ткани, атлас. Это же душа народа. Вы же будете вымывать душу. Я снял документальный фильм, смонтировал «Подвиг Ташкента» в 1971 году о том, как во время эвакуации, во время Второй мировой войны Ташкент принял огромное количество людей. Недавно мне посчастливилось снять еще один фильм о том, как были в Ташкент эвакуированы лучшие творческие силы страны — Анна Ахматова, Алексей Толстой, Владимир Луговской, сколько приехало музыкантов, сколько приехало художников. Вы понимаете, ташкентская эта аура… Когда-то Есенин был в Ташкенте, прекрасно о нем отозвался, Комиссаржевская жила в Ташкенте и закончила свой жизненный путь в Ташкенте. И вот так идешь-идешь… Рауф Кубаев: Али Иргашалиевич, я просто хочу вас перебить, а то забуду. Мы с Рано жили в одном подъезде с Татьяной Сергеевной Есениной. Это дочка Сергея Есенина и Зинаиды Райх. Елена Фанайлова: Мы заговорили об очень интересной вещи. Вы все говорите: Ташкент — это стиль, и даже мы тут немножко поспорили, что такое этот стиль. Это архитектура? Это люди? Что это? Как это можно определить? Рауф Кубаев: Мне немного сложно говорить о стиле. Я попробую объяснить почему. Если человек с детства привык носить, грубо говоря, Армани, то есть стиль может оценить только человек, который пришел со стороны, увидел его и он видит, что этот человек носит Армани, что этот стиль ему идет. Ну, потому что он его с детства носит… Я родился и вырос в Ташкенте. Я не могу, например, сравнить стиль Ташкента… умозрительно могу со стилем Баку, например, или Одессы, умозрительно могу, но прочувствовать это я не могу, да, по-моему, и не вправе рассуждать о стиле Ташкента, я могу только говорить о собственных ощущениях, о том, что для меня этот Ташкент. А стиль — это, наверное, то, что видно со стороны, то, что можно оценить со стороны. Максим Воскобоев: Мы тут уже говорили про то, что сейчас Ташкент, особенно центральная его часть, закатывается в асфальт и что там строятся стеклянно-железобетонные многоэтажки, но до сих пор еще можно просто совершенно удивительным образом плутать среди этих многоэтажек, вдруг выйти на такой островок… У меня у бабушки с дедушкой на Дархане был собственный дом, который снесли только в начале 90-х, уже вокруг стояли огромные многоэтажки. Но махалля на том же Дархане есть до сих пор, и все вокруг уже застроено, и можно просто вот так, если пройти от метро «Хамида Алимджана», вдруг выйти — кусочек старого города, и вот он там стоит; и в этом есть вот такая какая-то изюминка Ташкента, когда хотя уже вроде по центру — особенно президентская трасса — все закатано, все вылизано и выстрижены кусты, и срублены вековые деревья под это, то есть это боль моего сердца… но до сих пор этот кусочек — в этом таится такая вот изюминка. Елена Фанайлова: Можно, я сейчас задам вопрос Рано Кубаевой? Мне очень интересно, что такое ташкентские девушки? Как они одеваются? Как они общаются между собой? Как они встречаются? Каков стиль ташкентской леди, ташкентской женщины? Рано Кубаева: Ташкентские девушки очень нежные, очень кроткие, покорные и, когда нужно, очень сильные. Елена Фанайлова: А они, например, в кафе ходят для того, чтобы кофе выпить, посплетничать? Рано Кубаева: Да, конечно. Там очень много девушек молодых, особенно сейчас, которые ходят в кафе и абсолютно европеизированы, и не ходят в чадре. Ну, разные там девушки есть, конечно. Но в основном сейчас там очень европеизированные девушки, которые могут разговаривать на разные темы. Рауф Кубаев: Это, наверное, все-таки миф. Я где-то прочитал еще в советское время, что, например, фильм «Зеркало» Тарковского не соберет проката в Ташкенте, потому что в Узбекистане вообще и в Ташкенте в частности женщинам запрещено ходить в кинотеатр. Поэтому вопрос «ходят ли девушки в Ташкенте в кафе?» — это, мне кажется, сродни этому мифу, когда кажется, что в Ташкенте совершенно бесправные женщины и девушки. Я вас уверяю, например, в моей семье домашним прокурором была мама. Как мама сказала — так обычно и бывало. И я вас уверяю, что в Ташкенте замечательные, красивые, добрые, отзывчивые девушки, которых можно встретить везде — в кафе, в ресторане даже, на улице, где угодно. Санджар Янышев: Я хотел бы добавить, что в Ташкенте, судя по всему, девушки очень открытые и контактные, с ними гораздо легче знакомиться, чем в Москве. Это не значит, что они более доступные, но и гораздо легче, и проще, и интереснее. Максим Воскобоев: Если можно просто сказать, там сама обстановка интимнее, вот если можно употреблять такое слово. И все-таки, имея опыт общения с девушками там и приехав в Москву, я испытал определенный шок такой. Нельзя сказать, что москвички хуже или лучше, это было совершенно другое, и определенное время требовалось, чтобы привыкнуть просто к новому стилю общения, потому что это все по-другому, то есть те вещи, которые «работают» там, они никогда не будут «работать» здесь и наоборот. Рауф Кубаев: Можно, я попробую объяснить еще, в чем главное различие попытки познакомиться с девушкой в Ташкенте и в Москве? В Ташкенте ты изначально интересен девушке. В Ташкенте, если с девушкой начинаешь знакомиться, то она показывает, что ты ей действительно интересен и искренне пытается понять, что ты за человек, причем это не показное, ты ей действительно интересен. В Москве — сначала недоверие. Мумин Шакиров: По поводу девушек я бы тоже хотел добавить… Во-первых, ташкентские девушки, по крайней мере, когда я жил в Ташкенте, на мой взгляд, мало чем отличались от девушек в других городах, они абсолютно европейские, просто одежда немножко отличалась, был какой-то национальный оттенок в одежде, национальные наряды, это все стилизовалось. Очень важно, когда ты знакомишься с ташкентской девушкой, то ты всегда ощущаешь, что по отношению к мужчине уже заложено уважение, к тебе обращаясь, независимо от того, что ты ее ровесник или старше, произносят в конце твоего имени приставку «ака», то есть старший. И это как бы тебе дает определенную фору. Елена Фанайлова: Возможно, и у мужчин заложено уважение, когда они обращаются к женщине, и в этом все дело, и этот интерес и уважение вполне взаимны? Мумин Шакиров: Это уважение абсолютно взаимное, потому что никогда, во-первых, тебе грубо не ответят, это очень редко, надо просто, наверное, нахамить. Дистанция всегда есть, она не такая, как в Москве, но при этом взаимное уважение присутствует, по крайней мере, в самом начале, дальше уже отношения развиваются индивидуально. Али Хамраев: Чтобы завершить этот разговор, хочу сказать, что ташкентские девушки отличаются от других девушек Москвы, Петербурга, Парижа, Рима, Нью-Йорка, Лондона тем, что, когда вы начинаете слишком пристально разглядывать девушку, она смущенно отводит глаза, а в других странах она вас тоже начинает с интересом разглядывать. Вот и разница. Андрей Косинский: Я, например, практически никогда в транспорте общественном в Ташкенте не стоял, сколько бы народу не было. И очень часто мне уступали места молодые девушки что меня приводило в полное смущение и замешательство, потому что я был, в общем, не стар, но уже тогда был седой, и, видимо, это действовало, некое почтение к возрасту что ли. Рауф Кубаев: Кстати, продолжая эту тему, я должен сказать, что я живу в Москве с 1989 года. Естественно, уступаю места в общественным транспорте старшим и женщинам. Но в какой-то момент, года, наверное, через 2-3 после того, как я переехал в Москву, я заметил одну вещь: любая женщина, которая входит в вагон метро, допустим, оглядываясь в поисках свободного места и не видя его, начинает смотреть в поисках возможного человека, который уступит ей место, и это всегда практически был человек восточный. Я не говорю, что это я. Но женщина в Москве привыкла, что восточный мужчина обязательно уступит ей место. Я не знаю, с чем это связано. Елена Фанайлова: Я подтверждаю, потому что сама с этим сталкивалась, многие мои друзья, не только женщины, но и мужчины московские, мне рассказывали о том, что да, действительно такая история. Давайте мы сейчас попытаемся понять, как формируется душа ташкентца, каким образом это происходит? Али Хамраев: Она начала формироваться во время Второй мировой войны. Я глубоко в этом убежден. Потому что в 1941 году, когда на Советский Союз напала фашистская Германия, миллионы людей были эвакуированы в Среднюю Азию, и в Ташкент приехало очень много людей, не только с предприятиями, которые были эвакуированы в организованном порядке, но было огромное количество беженцев — из Минска, Киева, Одессы, из Подмосковья и так далее. И на каждом квадратном метре — чердаках, каких-то пристройках, коридорах, школьных классах — жили люди семьями, отгорожены занавесочкой или куском фанеры. И вот там люди разных национальностей в эту тяжелую годину почему-то проявили удивительное взаимопонимание, уважение друг к другу. У нас в старом доме… Я потерял детство после землетрясения 1966 года, потому что район был разрушен, и там новые дома. Я приезжаю — и сердце колотится, когда проезжаю по этим совершенно новым районам. Но я помню, к нам поселили одну семью еврейскую, тетю Фиру, она жила в нашем дворе. Ну, вся махалля… Если делают соседи какую-то еду, они приносили нашим соседям. Дальше, у нас была команда удивительная мальчишек, мы играли в футбол. Там были узбеки, татары, евреи, армяне, немец один был, русский, само собой, и однажды мы играли, и нашего вратаря Володю Ольшанского ударили сильно по голове, когда он взял мяч, и с другой улицы ребята вдруг что-то такое… и мы услышали слово «жид». Вы понимаете, мы за нашего еврея так отметелили этих ребят, что… Как это, нашего Володю Ольшанского!.. Для нас не было никакой разницы в возрасте. Потом нас уже взрослые научили и что есть разница, что есть человек такой-то, другой, третий, четвертый. Мне кажется, что десятилетиями эта общность сохраняется. Даже когда порушился Советский Союз, когда появились визы, у ташкентцев, всех, кто разбросан по всему миру, в душе безвизовое пространство. Мы встречаемся, обнимаемся, вспоминаем, плачем и любим наш Ташкент. Рауф Кубаев: Вы знаете, я по поводу того, что сейчас Али Иргашевич сказал, мне почему-то, может, аберрация памяти… Я после школы поступил в Ташкенте в государственный университет на филологический факультет, и специальностью моей была «русский язык и литература». Я читал работу академика Виноградова о том, что в 70-е годы самый чистый разговорный язык был в Ташкенте, он был наиболее приближен к литературному, в нем не было аканий, оканий, цоконий, чоканий, в нем не было диалектов, потому что в Ташкент в 40-е годы и потом, в 20-е годы, и царское правительство ссылало… Елена Фанайлова: И таким образом улучшало русский язык. Рауф Кубаев: И улучшало русский язык. Приезжали наилучшие представители русского народа в Ташкент, и культивировался правильный разговорный русский язык в Ташкенте. Подтверждением чему может служить наш сегодняшний разговор. Санджар Янышев: Коль скоро Ташкент — это уже миф, то в последние 10 лет я наблюдаю, как складывается между ташкентцами ташкентоведение, и заключается оно в следующем: люди по крохам собирают свой Ташкент, прежде всего выуживая его из своей памяти. И, например, Эркен Кагаров, художник, который живет в Москве, попытался подвести под это научную основу, натурфилософскую, что ли. Он сказал: почему в Ташкенте по-другому пахнет воздух? Потому что, оказывается, что осенью листва высыхает и превращается в мелкий такой порошок (дожди идут редко, и поэтому эта самая листва не поддается прению, гниению), потом она смешивается с воздухом, и мы этой листвой дышим. Точно так же в Ташкенте по-другому течет время, это тоже факт: можно спуститься в Ташкентский метрополитен и простоять там 10-20 минут, полжизни. В Ташкенте я впервые ощутил себя кафкианским героем. В общем, наверное, Ташкентская поэтическая школа была создана для того, чтобы это время каким-то образом спрессовать в стихах, то есть как бы от обратного. Максим Воскобоев: Мы заговорили об этих крупицах, которые мы собираем. Я свои крупицы добавлю. После переезда в Москву я долгое время не мог спать ночами, у меня была жуткая бессонница, и я не мог понять, почему, отчего — вроде все нормально. И вдруг до меня дошло, я осознал, чего мне не хватает. У меня под окном на Высоковольтной, на аллее этой, были фонтанчики маленькие, которые распыляли ночью воду. И вот этого звука фонтанов, которые включались вечером, а выключались утром, мне не хватало, потому что я 18 лет засыпал с ними и просыпался с ними. А если по поводу души — мне кажется, душа города такая коллективная складывается из душ отдельных людей, а души отдельных людей растут же в социуме, и бытие определяет сознание, и вот этот социум… В Москве я прожил 8 лет, и я до сих пор не знаю, как зовут моих соседей напротив. В Ташкенте я жил на Высоковольтной, я знал всех с детства, я знал весь массив, кто где живет, в каком доме, в какой квартире. Я помню, как еще было время, когда по утрам приходила молочница и приносила молоко утром. И это такая деталь… То есть я помню: я собираюсь в сад или в школу — стучит молочница, принесла молоко. Али Хамраев: Да, Ташкент — единственный город мира, в котором ночами в центре, на бульварах, в парках, везде пасутся овцы, телята, мальчишки их выводят, милиция не может с этим бороться, выходят указы… Они ночью выходят. И, когда едешь, везде фонтаны разбрызгивают все, розы… И там может теленок, овцы… Когда подлетаешь к Ташкенту на рассвете или к вечеру, то видишь город в дымке. Это не та дымка, которая над Москвой (это промышленные отходы), это дымка от шашлычных мангалов. Это поразительное состояние. Вы знаете, агент ЦРУ, который со спутника наблюдает за городами мира, когда он наблюдает Ташкент в полумраке, на рассвете, даже в темноте зимой он видит огромные толпы людей, которые почему-то по этому городу движутся, он не может понять, он докладывает руководству… И выясняется, что это по древнему обычаю люди ходят на утренний плов. Поминки, свадьбы, юбилей — тысячи людей ходят по городу, едят этот плов, и этот плов тоже объединяет всех. Все друг другу помогают. Вот эта общность удивительная. Я вам хочу сказать, что Микеланджело Антониони, когда давал интервью корреспонденту «Известий», тот задавал вопросы, корреспондент спросил: а чем вам понравился узбекский народ, чем он отличается от других народов? Он сказал: вы знаете, меня поразило, что здесь дети очень уважают старших; потом, с пяти лет они начинают подметать улицы и дворы, меня это поразило; меня поразило при такой скромной жизни в каждом доме мотоцикл, машина, холодильник и ковер; но самое большое мое потрясение в том, что я вижу, что никто не может сломать этот дух народа, он столетиями носит одежду традиционную свою, уважает старших, собирается в чайханах; и я думаю, что ни фашисты, ни коммунисты этот народ не сломали, и никто не сломает. Но это интервью не было в «Известиях» опубликовано. Мумин Шакиров: Возвращаясь к моей любимой теме — архитектуре Ташкента, я хочу сказать, что в Ташкенте есть то, чего нет ни в одном городе мира, на мой взгляд. Понятно, старый город разрушили и построили коробки. И что сделали ташкентцы, которые испокон веков привыкли жить во дворах, чтобы рядом был арык, чтобы было общение? Они стали первые этажи ограждать маленькими заборчиками, живой изгородью, ставить там топчаны. Это поразительно, когда стоит девятиэтажное здание из бетона, а внизу такой оазис маленький, причем это делается незаконно, иногда законно. Но там народ начинает собираться, и там начинают люди общаться, что очень важно. Максим Воскобоев: Али Иргашалиевич сказал про дымку, которая стоит над Ташкентом, когда подлетаешь, а я просто никогда не забуду, я летел из Москвы в Ташкент, это был конец февраля, начало марта, я просто видел — это было бело-розовое море, потому что да, вот эту любовь к земле не истребить никак, стремление к земле. Огромный девятиэтажный дом. Внизу — садики. У меня был садик, у меня там рос виноград, и у меня росли плодовые деревья, у меня рос урюк, персик, вишня. И когда все это в конце февраля начинает зацветать, бело-розовое такое море волнуется. А самое интересное, когда это все начинает приносить плоды, то есть можно идти по тому же Ташкенту и просто… не знаю, как сейчас, давно не был, но раньше совершенно свободно можно было это все срывать, и никто уши не драл за это. Мумин Шакиров: Ташкентский двор, несмотря на то, что это коробки, внутри там совершенно другая жизнь, нежели в московском дворе, это топчаны, это обязательно построят какую-нибудь мини-чайхану, построят домики, где хранят посуду, то есть все равно свадьбы, похороны, поминки — это невозможно проводить в квартире, так как приходят сотни людей. Рано Кубаева: Внутри это осталось махалля. Мумин Шакиров: Да, то есть они все равно из бетонных этих коробок превращают в такую мини-махаллю, где люди все равно продолжают общаться и вносят свой, этот старообрядческий образ жизни. Андрей Косинский: Там, в общем-то, приспособление. Конечно, они пытались махаллинский способ жизни туда включить. Мумин Шакиров: Это то, чего нет в других городах мира. Андрей Косинский: Наверное, да. Но я вам должен сказать, я сам жил в таком квартале и в таком районе. Когда проходили вот эти свадьбы и, не дай Бог, еще карнаи начинали свои трубные звуки издавать, то ночью там жить нельзя было. Мумин Шакиров: Поэтому приходилось идти есть плов. Денис Вальков: А молитвы по утрам? Али Хамраев: Огромное количество мечетей, и уже в пять утра будит муэдзин. Елена Фанайлова: Сейчас в Ташкенте действуют мечети? Андрей Косинский: Да, большое количество. Елена Фанайлова: А в советские времена? Али Хамраев: Было меньше мечетей, но, когда наступил вот этот новый этап независимости, то руководители страны как бы разрешили все эти религиозные отправления, и, в общем, всюду стали строить мечети. Потом настолько увлеклись, что люди, которые, например, незаконным образом имели огромные средства, они почему-то думали, что если они построят в махалле, в квартале мечеть, то этим они свои грехи как бы отмолят. Мои друзья, тоже не бедные люди, всегда, когда мы собирались за пловом, жутко ругались, говорили: ну что он опять мечеть построил, лучше бы детский сад построил, лучше бы школу построил, что он опять мечеть строит? Но все, сейчас уже, по-моему, устаканивается. Елена Фанайлова: Давайте объясним, что такое махалля. Денис Вальков: Это культурологическую лекцию надо прочесть часа на два. Елена Фанайлова: Давайте, только не на два часа, а коротко. Денис Вальков: Я не претендую, у меня нет изданных работ на эту тему, но, например, те же самые архитекторы, которые изучали и пытались этот институт перенести с традиционной формы существования — глинобитные саманные дувалы — в панельные дома. Не получается, не переносится. Махалля — это множество семей, родов в каком-то смысле, которые объединены своими домами общей стеной. Это участок можно обойти кольцом. Андрей Косинский: Несколько улиц, переулков. Али Хамраев: Дело в том, что центром махалля всегда была улица. Андрей Косинский: И границы у них были — спина к спине участки, так что обойти их вряд ли когда-нибудь можно было. Али Хамраев: В России квартал или какое-то поселение объединены ЖЭКом, ДЭЗом, а у нас такое поселение из 2-3 улиц, нескольких переулков, проездов — это может быть махаллей. У них своя чайхана, у них свое махаллинское кладбище и так далее. Другое дело, что есть понятие «слобода». Слобода — там, где очень богатые люди из правительства живут в Ташкенте, это место называется Царское Село у нас, где живет интеллигенция и так далее, в приличных, хороших особняках — Дворянское Гнездо, где типа Черемушек кварталы — называется Выборгская сторона. А у нас Кашгарка, где в основном еврейское поселение было — Хаим-штрассе. И это нормально. Старый город, старый город… Но еще у нас есть места, Андрей хорошо знает, Тизяковка, там все эти места назывались Шанхай, помнишь? Там одна на другом какие-то фанерные… какие кибиточки, люди селились. Это Шанхай. И вот город таким образом имел свое лицо. Рауф Кубаев: И все всех знали. Мумин Шакиров: Как мы говорим, город-стиль — тема наша. Я бы хотел всем напомнить, что в Ташкенте есть то, чего нет в других среднеазиатских республиках: это легендарный, замечательный театр «Ильхом». Мы привыкли, что в таких союзных республиках всегда были русский театр отдельно, и был национальный театр, у которого свой репертуар. Вот что удалось, главное, режиссеру Марку Вайлю: это первый режиссер, который создал театр-андеграунд, подпольный театр (во времена Советского Союза еще не было нигде, по крайней мере), и вот ему далось соединить несоединимое, то есть он сделал театр — синтез мусульманской, восточной и русской культур. Когда ты смотришь спектакли, где автором является Бертольд Брехт или Толстой, или Салтыков-Щедрин, то ты понимаешь, что это сделано Марком Вайлем, и это сделано в Ташкенте. Такой театр не может существовать в Москве. Как мне говорил сам Марк Вайль, его место только в Ташкенте. Причем актеры разных национальностей, и им удавалось создать волшебные спектакли. Это как раз продолжение темы «Нежность» и «Влюбленные». Если это фильмы, которые рассказывают о Ташкенте, как «Я шагаю по Москве» о столице России, параллель можно провести: театр «Ильхом» — это продолжение того стиля «Нежности» и «Влюбленных», только на сцене. Али Хамраев: Но душа Ташкента также очень хорошо показана в фильме Андрона Михалкова-Кончаловского и Шухрата Аббасова «Ташкент — город хлебный». Это, я считаю, один из шедевров нашей кинематографии. Затем, уже в современность как-то брошен мостик — фильмы Эльера Ишмухамедова и Одельши Агишева «Влюбленные» и «Нежность». Максим Воскобоев: Я, когда попал учиться, когда я надумал после своего первого технического образования идти во ВГИК (душа требовала), когда я попал к мастеру своему Одельше Александровичу Агишеву, я к своему теперешнему стыду совершенно не представлял, что это за человек и что он делал. Потом, когда я смотрел эти фильмы, я просто был поражен, насколько мироощущение там передано, насколько оно совпадает с тем, что впитано, и то, что в принципе словами высказать нельзя. Великая магия кино в том, что можно показать то, что никогда… Мы можем два или три часа здесь сидеть и никогда не высказать то, что там, внутри где-то бьется и живет. Елена Фанайлова: К сожалению, нам пора завершать программу. Я бы сейчас попросила вас высказать какое-то пожелание в адрес современного Ташкента, потому что я понимаю, что сейчас город изменился и, может быть, вы хотели бы заметить, в чем эти изменения состоят. Али Иргашалиевич уже пожелал архитекторам строить с учетом национального своеобразия. Может быть, у кого-то из вас возникнут еще какие-то пожелания Мумин Шакиров: Я бывают в Ташкенте раз в 2-3 года. Сейчас реже, раньше больше. Но когда я делал программу о Ташкенте на нашем радио, я, конечно же, посетил одно из самых таких исторических мест, о котором сказал Али Хамраев: это Тезиковка, это рынок, о котором Солженицын писал такую фразу: «На Тезиковке есть все». И для меня то, что осталось от прежнего Ташкента, это можно найти на Тезиковке, потому что там такой плавильный котел утвари домашней, старой мебели, старых вещей и тех людей, часть которых собирается уезжать из Ташкента, часть которых остается в Ташкенте, продают там последнее, приобретают что-то новое. И для меня старый Ташкент, его кусочек сохранился на этой Тезиковке, где я провел два дня. Рано Кубаева: Я была в Ташкенте недавно, в феврале, навещала маму, встречалась со своими друзьями, немножко поездила по городу. Вы знаете, что таксисты очень много говорят верного и правдивого, что происходит в городе. Я знаю, что в Ташкенте люди очень терпеливые. Я хотела бы, чтобы те, от кого зависит социальная, экономическая жизнь, хорошая жизнь людей в Ташкенте, вот те люди наверху не испытывали терпение ташкентцев. Вот этого я желаю. Максим Воскобоев: Город изменился. Мы возвращаемся все туда, но это как попытка вернуться в свои сны и в свои воспоминания. Это естественный процесс, что он изменился. Мы сейчас вспоминали Ташкент, но мы не затронули тему изменения, прежде всего социальных изменений там, последствия развала империи, Союза. Эти социальные изменения на самом деле печальные и даже ужасающие. То есть развал системы образования, развал системы здравоохранения — это ужасно. Многие люди, которые со мной учились в школе, когда я уехал учиться в Москву, они остались там, они все в результате так или иначе оказались здесь, потому что там негде было учиться. Я просто надеюсь на то, что это, как волны на воде: они успокоятся и все вернется в какую-то свою норму так или иначе. Я на это надеюсь, я желаю Ташкенту этого. Рауф Кубаев: У каждого города, каждой страны есть свой путь, есть свои этапы. Что-то уходит бесследно, что-то нарождается новое. Ташкенту я хочу пожелать сохранить мудрость, терпение, а пожелать процветания, чтобы больше улыбок было, потому что для меня Ташкент — это сплошные улыбки всегда. Андрей Косинский: В 1937 году в Ташкенте погиб мой отец. Я был маленький, но я его запомнил с тех пор. В 1966 году по командировке Мосгорисполкома я поехал в Ташкент помогать в его восстановлении на два года и помогал 14 лет. Это уже говорит само за себя. Когда идешь к кому-то в гости, скажем, на именины, и несешь подарок, и когда ты выбираешь подарок, ты ведь стараешься купить что-то или сделать что-то, что будет приятно тому, кому ты его даришь. Вот навязывание типовой архитектуры Ташкенту — это было не очень приятно Ташкенту, то, о чем говорил Мумин, попытка внедриться махалля в новое строительство — это, конечно, ужасно. Так вот, к вопросу о genius loci, о времени и месте: я все время, которое работал там, старался сделать узбекам, в которых я был безумно влюблен (особенно в этих мастеров, в этих ребят, которые чеканят, которые режут, которые делают вот эти люльки, чемоданы, сундуки), что-то, чтобы это было свое для них. Насколько мне это удалось или нет, не знаю, но это были золотые годы. Санджар Янышев: Вся моя родня — моя бабушка, мама, отчим, брат, дяди, тети бесконечные, двоюродные сестры и братья — по-прежнему живут в Ташкенте, но я очень благодарен моим друзьям, которые оттуда не уезжают. Это Евгений Абдуллаев, это мой брат, журналист Саид Янышев. Эти люди — вот им честь и хвала, потому что до тех пор, пока они там живут, жив для меня этот город и этот дух, о котором мы сегодня столько говорили. Али Хамраев: Недалеко от Москвы, под Вязьмой находится прах моего отца, киноактера и сценариста Эргаша Хамраева. Недавно, 9 мая, я вытащил последнюю открытку с фронта, фотографии отца и моей мамы покойной, похороненной в Ташкенте, собрались мои друзья, мы сделали плов, помянули и очень много говорили о Ташкенте. Я рассказывал и сыну, и дочерям, и внукам уже о том, как я после школы заходил в детскую библиотеку и целый день там просиживал (благодаря этому я знаю русскую и мировую литературу), как я первый фильм Чарли Чаплина увидел среди трофейных фильмов в ташкентском кинотеатре «Искра» и как я вырос, слушая вечерами журчание арыков, которые по всему Ташкенту несли чистую воду, мы даже пили из этих арыков. Я бы хотел пожелать моему любимому городу Ташкенту, чтобы возобновили эти арыки опять, пусть по ним течет чистая вода. И очень хорошо, что в центре города убирают улицы, покрытые асфальтом, и, где это возможно, скверы и парки разбивают. И мне кажется, что и птицы вернутся в город, и жизнь наладится, и надо думать только о хорошем, потому что Ташкент — город хлебный, это наша любовь.

Я разлюбила родной город. Каким он был, каким я его запомнила в разгар нашего «романа»? Это был разбросанный, шумный, веселый и открытый город, совсем не такой респектабельный как другие столицы.
Мой Ташкент – это парк в центре, где прогуливалось по воскресеньям не одно поколение горожан. Это павильончик из разноцветного стекла – как будто какой-то волшебник взял его из сказочной книжки и поставил в скверике. Это летнее купание на речке с заросшими ивами берегами, золотая осень на Анхоре — пройти по его берегам, глядя на зеленую воду, можно было от Урды до Бешагача. Это майские поездки в горы, это концерты «Яллы» в Свердлова, на которых молодые музыканты просто искрились весельем и радостью. Это приезды «европейских» родственников, походы с ними по базарам, проводы в аэропорту, заваленном дынями, улетающими во все концы нашей общей родины. Это ни с чем и ни с кем несравнимое братство ташкентцев – огромный город, разбросанный, безалаберный и грязноватый, сложенный из таких разных непохожих лиц, излучал тепло, щедрость и веселое гостеприимство.

Когда произошло то, что в отношениях между людьми называют «трещиной»? Не могу сказать точно. Может, когда стали уезжать близкие люди – с которыми я училась или дружила, которые учили меня, лечили моих детей, строили и украшали этот город. А может, когда на месте знакомых с детства мест, где я бывала сначала с родителями, потом с друзьями и любимыми, выросли прочные ограждения, и мне показалось что идут они не по родной земле, а по моему сердцу. Или когда исчезла разноцветная сказка из сквера, или снесли здания, которые по прочности не уступали крепостным стенам, и появилось ощущение, что любимый потерял свое лицо.

Я не смогла уехать от него, потому что знала: даже в самой благополучной стране мне будет сниться нелюбимая мной ташкентская зима — то слякоть, то пыль, и резкий аромат желтой акации поздней весной. Мои предки приехали сюда, чтобы жить здесь, я связана с этими местами не только своей жизнью, и повторяю себе время от времени: «вот вырастут дети, отправлю их учиться, а сама уж как-нибудь…».

Я не могу покинуть этот город. Но и радости жить в нем у меня нет. Так когда-то любимый человек со временем приобретает новые, неизвестные тебе черты, которые ты не хочешь принимать. Они кажутся чужими и отталкивают все больше.

Но вот неожиданно появляется ваш старый товарищ. Все это время он пропадал где-то и вот решил навестить вас, рад встрече и не замечает, что двое повернулись друг к другу спиной, и кажется, их ничто уже не соединит. Из вежливости вы поддерживаете беседу. И в конце концов, когда уже все, казалось бы, между вами кончено, он примиряет вас обоих.

Непонятно как это произошло, но я вдруг поняла, что лицо моего города — это то самое родное лицо, пусть изменившееся, как у человека, который много видел и пережил, но все такое же живое и выразительное. По нему пробегает тень сомнения или, наоборот, горделивой уверенности, боли или слабости. Жизнь не остановить, и это она оставляет на лице любимого города свои отметины, пусть даже в виде похожих друг на друга зданий в стиле «исламский модерн», появившихся на месте так любимых мной старых улочек.

А друг, невесть откуда взявшийся, все говорил и говорил со мной — о времени и характере и о судьбе, о человеке и правителе, людях и улицах. Разговор шел такой же как сама жизнь – то веселый, то грустный, то философский. И ушли из сердца обида и разочарование, требовательность и категоричность, уступив место умиротворенности и покою.
На прощание он как будто сказал мне: «Не суди строго, ведь все что происходит с твоим городом — это просто история делается у тебя на глазах. Взгляни на него! Он изменился, но не стал хуже. Он просто идет по дороге. Да, он много потерял и, может быть, делал ошибки. Но ведь он идет вперед – такой же щедрый и открытый, как прежде. Он повзрослел, но ты нужна ему по-прежнему.

Ведь вы любите друг друга, правда?».

C разрешения правообладателей использована фотография из диска Welcome in Tashkent

В популярной литературе, посвящённой исламу, нередко говорится, что идеальное мусульманское общество предоставляет своим членам равные права и возможности, налагает на них одинаковые обязательства. Однако, специалистам, изучающим конкретные примеры мусульманских обществ, хорошо известно о существовании особой, привилегированной группы потомков пророка Мухаммеда, его близких и дальних родственников, других мусульманских святых.

Потомки святых как социальная группа

В большинстве мусульманских стран потомки святых образуют костяк религиозной верхушки общества, а во многих странах они принадлежат к экономической и политической элите. Так, к династии потомков пророка Мухаммеда принадлежали недавно умершие марокканский король Хасан и иорданский король Хусейн. К потомкам Пророка принадлежат президент Ирана – Сейид Мухаммед Хатами, духовный руководитель Ирана – Аятолла Сейид Али Хаменеи, его знаменитый предшественник Аятолла Рухолла Мусави Хомейни. Иракский руководитель Саддам Хусейн тоже претендует на родство с Мухаммедом. По материнской линии к роду потомков Пророка принадлежит лидер палестинцев Ясир Арафат. Возможно, к этому же роду принадлежат свергнутый переворотом пакистанский премьер-министр Мухаммед Наваз Шариф, бывший египетский руководитель Анвар Садат и сменивший его Мухаммед Хосни Сейид Мубарак. «Законным» главой Афганистана считает себя ещё один представитель святого сословия – Бурхануддин Раббани. Бывшим министром обороны, а ныне министром иностранных дел Малайзии является Сейид Хамид Альбар, который, судя по титулу «сейид», тоже принадлежит к числу потомков Пророка. Многие правители мусульманских стран, которые сами не могут похвастаться знатным и святым происхождением, охотно вступают в родство с потомками святых.

Потомков мусульманских святых можно встретить на территории бывшего СССР. Они пережили войны, завоевания, революции и оказались в составе российского, а затем – советского общества. Под мощным прессом европейской культуры, пусть и имевшей оболочку имперской и затем коммунистической идеологий, эта религиозно-сословная группа в значительной мере растворилась в среде окружающего населения. Однако говорить о том, что этот процесс нивелировки прежних сословных различий завершился, было бы преждевременным. Потомки мусульманских святых живут в Азербайджане, на Северном Кавказе. Были они в прошлом в районах расселения татарского населения. К их числу принадлежат многие представители интеллигенции, например, известный дагестанский историк А.Р.Шихсаидов, умерший азербайджанский историк З.М.Буниятов. Потомком Пророка считал себя погибший в 1998 г. муфтий Дагестана – Сейид Магомед Абубакаров. К потомкам мусульманских святых относили себя представители таких русских княжеских фамилий, как Урусовы и Юсуповы, предки которых приняли православие. К сожалению, полных и систематизированных сведений о составе этих групп на всей территории бывшего СССР, их самосознании, родословной, особенностях образа жизни, в российской исторической и этнографической литературе очень немного.

Потомки святых в Средней Азии

Несколько больше повезло Средней Азии, где сословие потомков святых всегда было достаточно многочисленным и имело довольно серьёзное влияние в обществе.

В Средней Азии общество в прошлом делилось условно на два сословия. Высшее сословие называлось «ок-суяк«, что в переводе с тюркского означает «белая кость». Этим названием оно противопоставлялось низшему сословию «корача», или «черни». Особняком стоят туркмены, у которых потомки мусульманских святых известны под именем «овляды». Есть и ещё одно различие между разными регионами Средней Азии: у таджиков и узбеков «белой костью» (у туркмен – «овлядами») именовались исключительно потомки мусульманских святых, у казахов к числу «ок-суяк» кроме потомков мусульманских святых причислялись также потомки монгольского завоевателя Чингисхана.

В Средней Азии сословие «ок-суяк» в самом общем виде делилось на два подразделения: сейид и ходжа. Сейидами обычно называли потомков четвёртого халифа Али и одной из его жён – Фатимы, дочери пророка Мухаммеда. В отношении ходжей согласия у исследователей нет. Одни считают, что ходжи – это потомки халифа Али, за исключением тех из них, кто претендует на происхождение от Пророка, другие полагают, что ходжи – это потомки четырёх первых халифов, третьи убеждают, что ходжи – это потомки вообще арабских завоевателей или многочисленных сподвижников Мухаммеда. На самом деле, по своему правы все три точки зрения. В образованных кругах среднеазиатского общества были распространены представления, что ходжи могут иметь предками не только халифов, но и других известных сподвижников Пророка. Однако в народном сознании ходжи были связаны почти исключительно с именами Абу Бакра, Умара, Усмана и Али, или, как говорят в Средней Азии, «чор-ёр», т.е. «четырёх друзей» Мухаммеда.

Наряду с формальным делением «белой кости» на более родовитых сейидов и менее родовитых ходжей, в народе бытовали собственные оценки знатности той или иной святой группы. У туркмен, например, наиболее почётными считаются ходжи, потом шихи (шейх), потом магтымы (махсум), потом сейиты (сейид), потом ата. В Ферганской долине можно услышать о том, что самые знатные – тура, вторые по знатности – ишаны, третьи – ходжи, последние – махсумы. В Ходженте на первом месте стояли тура, затем – ходжа, затем – сейиды, затем – мирза. Такая народная градация подразумевает, что представители более низкой группы чаще вступали в браки с «чёрным» народом. Иногда при определении знатности учитывается не только родство с мусульманскими святыми, но и с великими правителями Средней Азии. Так, группа тура обычно считается наиболее знатной, так как её представители по мужской линии являются потомками мусульманских святых, а по женской линии – потомками Чингисхана. Однако, иногда в народе встречается мнение, что тура ниже по своему достоинству, чем ходжа, поскольку Чингисхан относился всё-таки к «черни».

«Белая кость» как сакральные хранители социального порядка

Знатное происхождение было тем основанием, которое давало право сословию «ок-суяк» играть заметную, если не сказать ключевую, роль в жизни народов Средней Азии. «Белая кость», и только она, находилась вне родоплеменных и общинных социальных структур среднеазиатского общества, имея возможность выполнять роль посредника между разными группами. Из представителей «ок-суяк» формировалась когорта толкователей права и судей, которые в мусульманском обществе играли исключительно важную роль. Они в обязательном порядке занимали высшие административные должности в военной сфере, в дипломатии (были посредниками между конфликтующими племенами и правителями, вели переговоры, улаживали споры), в системе образования (занимали, как правило, должности преподавателей в медресе), играли важную роль в системе финансового управления. Представители «белой кости» были крупными землевладельцами, организаторами ремесленного производства, торговцами (так как могли пересекать территории разных враждующих народностей и племён, не боясь быть ограбленными или убитыми), организаторами строительства, а также играли значительную роль в освоении новых земель, руководили переселениями, возглавляли ирригационное строительство и управляли искусственными водными системами. «Белая кость» составляла значительную часть учёных, историков, медиков, философов, поэтов, каллиграфов.

Социальная роль сословия понималась как своего рода божественная гарантия социального порядка, воплощённая в лице представителей «ок-суяк«. Благодаря своей сакральной природе сословие «белой кости» было самым тесным образом связано с таким явлением в исламе как ишанизм (поздний суфизм).

В принципе любой человек мог обрести ту или иную степень суфийской святости. Однако считалось, что высшее состояние святости доступно по преимуществу лишь для привилегированного сословия «ок-суяк«. Именно из сейидов и ходжей формировалсь почти вся верхушка среднеазиатских суфийских братств, некоторые из которых были местного происхождения – Кубравия (или Хорезмия), Ясавия (или Султания), Накшбандия (или Ходжагон), некоторые были пришлые – Сухравардия, Кадырия, Ишкия, Чиштия и другие (2). Фактически в позднем средневековье в оседлых районах Средней Азии группа потомков мусульманских святых и группа руководителей суфийских братств полностью совпадали друг с другом.

Новый этап в истории «белой кости»: завоевание русскими Средней Азии

Завоевание русскими Средней Азии во второй половине XIX в. и утверждение немусульманского правления постепенно привело к вытеснению сословия «белой кости» с центральных позиций в жизни местного общества. Пытаясь установить дружественные контакты с мусульманским духовенством, новая власть, тем не менее, всячески препятствовала возвышению старой элиты. Русские не предоставили местной элите официальный статус, что, конечно же, было ударом по былым привилегиям сословия «белой кости». Случаи привлечения отдельных представителей этого сословия к управлению были редкими и ограничивались незначительными выборными должностями, где инициатива принадлежала самому населению.

Вместе с тем, русские частично сохранили и упорядочили систему вакуфов, т.е. собственности мусульманских учреждений, которые, как правило, находились в руках «белой кости». Повышение доходности от вакуфов в свою очередь привело к укреплению сословия «ок-суяк«, повышению его материального благополучия и, соответственно, усилению его влияния в обществе.

При Советской власти коммунисты, чтобы упрочить своё влияние в регионе, старались всячески привлечь на свою сторону мусульманскую элиту местного общества. Большевики открыли бывшей элите доступ к государственному управлению. Собственно, именно из «белой кости» состоял практически весь руководящий эшелон новых среднеазиатских республик. Например, первое правительство Бухарской республики в 1920 г. возглавил Усмон Ходжаев, который был родом из города Ош Ферганской области. Вместе с ним на высоких должностях работал его брат Ота Ходжа. После того, как Усмон Ходжаев бежал в Турцию, правительство Бухары, а потом Узбекской ССР возглавил Файзулла Ходжаев, родом из Бухары. В высшие руководящие органы входили Султон Ходжа Касимходжаев, Низомиддин Ходжаев, братья Мусахоновы. Похожая картина была на всех уровнях управления, где значительная часть руководителей носила фамилии «Ходжаев», «Тураев» или прибавляла к имени почётную приставку-титул «хан» (хон).

Со второй половины 1930-х гг. политика по отношению к исламу стала ужесточаться. Старая элита, которая пошла на службу Советской власти, подверглась гонениям, а её место освободилось для новой элиты, сделавшей карьеру в двадцатые и тридцатые годы.

В самом факте значительного представительства выходцев из «белой кости» в советской интеллигенции не было ничего удивительного – достаточно вспомнить, что выходцы из семей русских церковных служащих составляли не менее значительную прослойку послеоктябрьской интеллигенции. Политика Советской власти в Средней Азии не была направлена против «белой кости» как отдельного сословия. Здесь сказался тот факт, что царская власть не стала официально подтверждать сословные привилегии «белой кости», не включила автоматически всех её представителей в состав правящего класса. А это означает, что репрессии не были сфокусированы на группу «ок-суяк» в целом, а затронули лишь её наиболее родовитую и зажиточную часть.

Главный удар социальных и политических изменений XX в. пришёлся не столько на сословие потомков мусульманских святых как таковое, сколько на саму идею святости, которая лежала в основе их почитания. Удар был нанесён по сердцевине идеи сакральности – суфизму и суфийским братствам. Всякая легальная деятельность суфиев была запрещена и строго преследовалась, при том, что верующим была предоставлена возможность следовать законам своей религии. Наиболее острой критике подвергались также не столько принципы исламского вероучения, сколько именно культ святых и суфизм.

Десакрализация потомков святых как общий процесс

Вместе с тем, упадок суфизма в Средней Азии связан не только с гонениями на ишанов. Насилие в этом случае – только внешняя сторона процессов, которые происходили в Средней Азии. В глубине же имела место мучительная коренная трансформация социальных основ жизни среднеазиатского общества. Под натиском модернизации старые формы социальной организации постепенно разрушались и на их месте выстраивалась новая социальная структура. Из множества мелких локальных общин, каждая из которых вела свой особый замкнутый образ жизни, постепенно вырастало одно единое социальное пространство с общими и унифицированными жизненными стандартами. Это означает, что отпала надобность в посредниках между локальными сообществами, т.е. исчезла та социальная ниша, которую занимало сословие «белой кости». Отпала надобность и во взглядах, благодаря которым поддерживалась легитимность этих посредников, т.е. отпала нужда в сакрализации власти (3). Кстати сказать, похожий упадок суфийских братств, сопровождающийся нападками на него со стороны государства, имел место не только в коммунистическом, но и в остальном мусульманском мире (4).

Уменьшение влияния ишанов выразилось в том, что религиозные элементы почитания «белой кости» перестали быть доминирующими в сознании людей и трансформировались в нормы этикета. При этом, хотя социальный статус «белой кости» снизился по сравнению с прошлыми временами, но, тем не менее, представители этого сословия смогли сохранить своё привилегированное положение в среднеазиатском обществе.

«Белая кость» в жизни советского среднеазиатского общества

Некоторые представители сословия «белой кости», которые избежали репрессий, остались в сфере религии. Так, с 1944 г. во главе Духовного управления мусульман Средней Азии находился муфтий Бабаджон Ишан, потом его сын Зияуддин Бабахонов, а потом и его внук Шамсуддин Бабахонов. В Таджикистане во главе Казията (регионального отделения Духовного управления мусульман Средней Азии) в конце 1980 – начале 1990-х гг. стоял Ходжи Акбар Тураджон-зода, а в состав Совета улемов входили его отец Ишан Тураджон и брат Сейид Нуриддин Тураджон-зода, а также Сейид Абдулло Нури, Сейид Ашраф Абдалахад-зода, Мухаммед Сейид Ахмад-зода, Хабибулло Азамхон-зода (5). Неофициальные служители культа также в значительной своей части были из представителей «ок-суяк«.

Большинство же потомков «святых» влилось в новую элиту, согласившись жить по тем правилам, которые были установлены светской властью. Значительная часть «ок-суяк» пошла в сферу культуры, образования, науки, медицины. Так, например, в 1998 г. в Академии наук Республики Таджикистан было 28 академиков и 46 член-корреспондентов, из них самое меньшее 10 академиков и 4 членкора, т.е. в общей сложности около 20% научной элиты, принадлежали к сословию «ок-суяк«. В том числе к ходжам (родом из Ура-Тюбе) принадлежат нынешний президент Академии наук – Улмас Мирсаидов и его предшественник на этом посту – Собит Негматуллаев. Из наиболее известных культурных деятелей Таджикистана – Садриддин Айни был из рода потомков Сайфиддина Бахарзи (XIII в.), известного суфия из братства Кубравия. Народный артист СССР Асли Бурхонов является потомком бухарского «верховного судьи». В Узбекистане большое число представителей «ок-суяк» было в культуре и науке: например, народные артисты СССР Алим Ходжаев, Сара Эшонтураева, народный архитектор СССР Абдулла Бобохонов, лауреат государственной премии СССР в области науки и техники А. Ахрамходжаев и т.д.

Какая-то часть «ок-суяк» осталась в сфере политики. Наиболее известный случай – Бузрук Ходжа Усманходжаев по прозвищу Ишан-бува, который боролся с басмачами, возглавлял Ферганскую область, а потом был начальником Управления эксплуатации Большого Ферганского канала. Его сын – Ином Усманходжаев возглавлял исполкомы Наманганской, Андижанской областей, с 1978 г. был председателем Президиума Верховного Совета Узбекской ССР, а после смерти Шарафа Рашидова в 1983 г. занял высшую должность – Первый секретарь ЦК Компартии Узбекской ССР, в которой находился до 1988 г., когда его арестовали за подозрения во взяточничестве. Из менее известных деятелей можно назвать, например, Мирзамахмуда Мусахонова, который был в 1965-70 гг. заместителем председателя Совета министров Узбекской ССР, затем работал первым секретарём Ташкентского обкома КПСС; его отец – Мирзарахмат Мусахонов (родом из Ферганы) принадлежал к числу первых революционеров и в 1923-24 гг. был народным комиссаром внутренних дел Туркестанской Республики. Ещё один представитель «белой кости» – Асадулла Ходжаев в 1960-70-е гг. был первым секретарём Самаркандского, Наманганского обкомов и Ташкентского горкома КПСС. Министром культуры и председателем Государственного Комитета кинематографии Узбекистана был Азизхон Каюмов.

Президенты Казахстана и Узбекистана на могиле Ахмада Ясави

После распада Советского Союза местная лита оказалась перед проблемой: какую идеологию выбрать для своих независимых государств, как сохранить единство в обществе, какие цели ставить перед обществом. В конце 1980-х и самом начале 1990-х гг. власть стала проявлять интерес к исламу как источнику новой идеологии. Началось строительство мечетей, открыто стали исполняться мусульманские обычаи. В прессе появилось множество статей об известных исторических личностях Средней Азии – мусульманских учёных и суфиях. Однажды камеры журналистов даже запечатлели, как президенты Узбекистана и Казахстана молятся на могиле суфийского шейха Ахмада Ясави (основателя братства Ясавия) в южноказахстанском г. Туркестан. Это был очень многозначительный публичный акт.

Возвращение ислама с периферии в центр общественной жизни состоялось. Многие представители «ок-суяк» вернулись в политику, сохранив свой религиозный статус: это были неофициальные служители культа, которые попытались выдвинуть лозунги антикоммунистического реванша, либо бывшие работники Духовного управления мусульман Средней Азии, попытавшиеся под исламскими лозунгами возглавить оппозиционное движение. Другая часть «белой кости» пришла в политику в качестве светских деятелей. Многие из них долгие годы были лишены возможности делать политическую карьеру из-за своего «неблагонадёжного» происхождения, но теперь эти ограничения были сняты – образованные и активные люди избрали путь политической деятельности.

«Белая кость» в современном Таджикистане

Особенно заметным возвращение «белой кости» в политику было в Таджикистане. Так, руководство мусульманской оппозиции этой республики представлено в основном выходцами из сословия «ок-суяк«: Сейид Абдулло Нури – председатель Движения исламского возрождения Таджикистана и руководитель Объединённой таджикской оппозиции (ОТО); Сейид Ибрахим Гадоев – заместитель председателя ИПВТ; Мулло Сейид Киёмиддин Гози – один из руководителей ИПВТ и командующий «Народной гвардии». В 1999 г. от оппозиции в правительство Таджикистана вошли: первый замминистра охраны природы Алихон Латифи, председатель Таможенного Комитета (бывший начальник штаба вооружённых формирований ОТО) Мирзо Ходжа Низомов, председатель республиканской ассоциации «Таджикмясомолпром» Довуд Ходжа Исломов.

Наиболее яркая фигура таджикской оппозиции – упоминавшийся уже «верховный казий» Ходжи Акбар Тураджон-зода (или Акбар Каххаров), которого обычно называют не по имени, а по родовому титулу – Тураджон-зода, т.е. «сын уважаемого туры». Дед кази-калона – Ишан Абдулкарим был, по некоторым сведениям, родом из Самарканда и принадлежал к суфийскому братству Кадырия (6) или, по другой версии, Накшбандия (7). В 1993 году, когда таджикская оппозиция потерпела военное поражение и была изгнана из Душанбе, главу мусульман республики Акбара Тураджон-зода на его должности сменил более лояльный к новой власти Ходжи Фатхуллохон Шариф-зода, который встал во главе самостоятельного Муфтията Республики Таджикистан. В 1996 г. его убили при неизвестных обстоятельствах, а на пост официального руководителя мусульман был избран Амонуллохон Негмат-зода. После примирения властей и оппозиции Тураджон-зода получил должность первого вице-премьера правительства.

Кроме мусульманской оппозиции, в Таджикистане существует ещё несколько политических и военизированных группировок, которые иногда называют «третьей силой». К ним относятся прежде всего «Движение за национальное возрождение Таджикистана» во главе с бывшим премьер-министром Абдумаликом Абдулладжоновым, дед которого – мусульманский богослов Абдурахмон, сын Шейха Мухаммеда Султана Маасуми, принадлежал, видимо, к группе ходжей (8) или даже сейидов (9). Иногда в качестве «третьей силы» рассматривают политические и экономические группировки, связанные с именем уратюбинца Сайфиддина Тураева, который возглавляет «конгресс народов Таджикистана». Наконец, на роль «третьей силы» претендует Коммунистическая партия Таджикистана, один из лидеров которой Кораматулло Олимов тоже является, по-видимому, выходцем из «ок-суяк» – его отец был казием в г.Ура-Тюбе. Наконец, один из «независимых» полевых командиров – Сейид Мухтор Ёров после гибели братьев Содыровых возглавлял группировку, которая вначале была на стороне оппозиции, потом перешла на сторону правительства, а в результате оказалась неподконтрольной ни тем, ни другим.

На стороне правящей ныне в Таджикистане кулябской группировки тоже можно найти «белую кость». Так, большую роль играют близкие родственники: председатель Комитета национальной безопасности и потом вице-премьер, курирующий все силовые министерства, Сейид Амир Зухуров, председатель Государственного Комитета по охране государственной границы Сейид Анвар Комилов, а также Сейид Обид, который был начальником охраны алюминиевого завода в г.Турсун-заде, т.е. фактически выполнял роль сборщика официальных и неофициальных налогов с предприятия. Известен кулябец Иззатулло Хаёев, который был председателем Совета министров Таджикской ССР, а потом, уже при президенте Эмомали Рахмонове, стал вице-премьером и главой президентского аппарата; он происходит из рода Ходжа Исхока Хутталани, зятя и ученика Сейид Али Хамадани (XIV в., могила в Кулябе), известного наставника из суфийского братства Кубравия.

Возможно, что и президент Республики Таджикистан Эмомали Рахмонов – сейид: есть версия, что его отец родом из селения Ходжа-йи-Нур, где живут потомки одного из родственников Ходжа Исхока Хутталани. В данном случае, видимо, имеет место создание народной легенды наподобие истории о благородном происхождении Саддама Хусейна. В этом проявляется всё та же закономерность: обладание властью, богатством, высоким социальным положением объясняются не столько личной удачей, сколько действием определённой сакральной силы, которая может быть доступна только потомкам мусульманских святых. Этот общественный стереотип помогает сословию «белой кости» сохранять свой привилегированный статус.

В правительстве Таджикистана в 1990-е гг. работали и другие представители сословия «ок-суяк«, если судить по характерным титулам в составе их имён и фамилий: вице-премьер (позже разжалованный до главы администрации г. Исфара) Мирзошариф Исломиддинов, министр здравоохранения Аламхон Ахмедов, министр культуры и председатель партии «Иттиход» Бобохон Махмадов, председатель Государственного Комитетом по управлению госкомимущества Матлубхон Давлятов, председатель Государственного Комитета по делам оборонной промышленности Гаффорхон Мухиддинов, Чрезвычайный и Полномочный посол в Австрии и одновременно постоянный представитель в ОБСЕ и других международных организациях Хамрохон Зарипов. В предыдущем парламенте республики работали: зампредседателя комитета по законодательству и правам человека Джурахон Зоиров, председатель комитета по делам женщин, охране здоровья, социальной защите и экологии Ходжа Ахмат Хидиралиев.

Потомки святых в Узбекистане и Казахстане

В Узбекистане борьба между группировками происходит подковёрно, поэтому информации в открытой печати о лицах, которые играют важную роль в политике республики, мало.

Известно, что узбекский президент Ислам Каримов принадлежит к «простому» роду (его называют таджиком или «ирони» из Самарканда), хотя одним из его зятей стал, по некоторым данным, представитель знатной семьи «ок-суяк«. Однако в руководстве Республики Узбекистан в 1990-е гг. работали представители «белой кости»: Баходыр Ишанов – председатель Конституционного суда, Санобар Ходжаева – министр социальной безопасности, Сейид Мухтар Сейидкасимов – бывший министр внутренних дел, Сейид Ахрор Гулямов – министр высшего и среднего специального образования, Алишер Азизходжаев – бывший вице-премьер, отвечающий за культуру и образование, ныне ректор Академии государственного и общественного строительства при президенте Узбекистана, главный идеолог нового государства. Муфтием Духовного управления мусульман Узбекистана в середине 90-х годов был Мухтархон Абдуллаев, а его заместителем – бывший глава Казията Киргизии Юсупхон Шакиров.

Мощная мусульманская оппозиция внутри Узбекистана так и не возникла. По крайней мере, подпольно действующие группы исламских радикалов, несмотря на все их попытки как-то заявить о себе, вряд ли до недавнего времени можно было назвать самостоятельной и единой политической силой. Ислам Каримов довольно жёстко расправился с мусульманской партией, которая возникала в конце 1980 – начале 1990-х гг. Как показывают списки репрессированных мусульманских деятелей, среди них было достаточно много представителей «белой кости»: бывший имам-хатиб Наманганской области – Умархон Бузрукхонов (в сентябре 1999 г. освобождённый из заключения), бывший имам-хатиб наманганской мечети «Шейх-Эшон» – Билолхон Рустамов, бывший имам-хатиб наманганской мечети «Ходжа-Амин» – Довудхон Ортиков, бывший имам главной наманганской мечети «Атауллахон» – Косимхон Солихонов, бывший член совета при имам-хатибе Наманганской области – Одилхон Хожихонов, бывший ташкентский имам – Обидхон Аскаров, а также Ахмад Турахонов, Ахмадхон Атахонов, Камолхон Ахмедов и т.д. (10).

Что касается военно-политической оппозиции, которая действует за пределами Узбекистана, то в её рядах тоже есть выходцы из сословия «белой кости». В частности, к сословию ходжей, видимо, принадлежит руководитель военной части Исламской партии Узбекистана Джума Намангани, на что косвенно указывает его фамилия – Ходжиев и название селения, в котором он родился, – Ходжа-кишлак.

Среди казахской элиты также можно найти представителей «ок-суяк«, хотя и не в таком количестве как у узбеков и таджиков. Ходжами являются министр юстиции Казахстана Булат Мухаммеджанов и его двоюродный брат – советник премьер-министра Бектас Мухаммеджанов, а также руководитель Агентства по кадрам (в статусе министра) Алихан Байменов. Работой по формированию Ассамблеи народов Казахстана занимался Серик Сейдуманов, ставший затем директором информационно-аналитического центра парламента, а его брат Жанат Сейдуманов является руководителем концерна «Казахская книга». К ходжам принадлежат некоторые лидеры оппозиционных партий, например, бывший председатель парламентского комитета по международным делам, бывший посол в Китае, руководитель движения «Азамат» – Мурат Ауэзов (сын известного писателя Мухтара Ауэзова). Вторым человеком после казахстанского муфтия является Асылхон Омирзакулы.

Есть, безусловно, представители потомков мусульманских святых среди туркменской элиты, но, к сожалению, достоверной информации об этом немного. Известно, что руководителем мусульман Туркменистана был узбек Насрулла Ибадуллаев, родственник которого – Сейид Абдулла Ибадуллаев исполнял обязанности имама в г. Ташауз.

Единственным «титульным» народом в Средней Азии, в составе которого практически нет своих «ок-суяк«, являются киргизы.

Современные ишаны ценят знание и профессионализм больше святости происхождения

После всего сказанного возникает вопрос: является ли возвращение «белой кости» в центр общественной жизни Средней Азии восстановлением ишанизма? Многие современные учёные и журналисты, которые следят за событиями в регионе, отвечают на этот вопрос положительно. Предпринимаются даже попытки привязать деятельность таджикской исламской оппозиции к тем или иным суфийским братствам: кто-то видит в нынешнем исламском движении в Таджикистане «накшбандийские истоки» (11); кто-то стремится найти в таджикской оппозиции связь с братством Кадырия, противопоставив ему якобы более лояльное к коммунистической власти братство Накшбандия: «…За годы советской власти кадирийа превратился в основной оплот сопротивления существующему коммунистическому режиму…» (12). И все же вряд ли правомерно искать элементы социальной организации ишанизма (или суфизма) в современных политических группировках. Мусульманская оппозиция в Средней Азии придерживается взглядов, которые в науке обычно называют фундаменталистскими. Именно фундаментализмом следует называть так или иначе присутствующие в их программе призывы к строгому соблюдению шариата, отказу от неисламских обычаев, нетерпимости к неверным, построению исламского государства и т.д.

Наличие же в составе руководства оппозиции представителей «белой кости», т.е. потомков ишанского сословия, ровным счётом ничего не доказывает. Сам по себе фундаментализм не противостоит ишанизму. Известно, что фундаменталистские организации многое заимствовали из социальной практики суфизма. Но и это не всё: некоторые течения фундаменталистской мысли возникли и развивались в рамках суфийских братств. Например, в XVII-XIX вв. с фундаменталистских позиций выступали последователи братства Муджаддидия, одной из ветвей братства Накшбандия, которую основал Ахмад Фаруки Сирхинди (жил на рубеже XVI-XVII вв. в могольской Индии). Именно к Муджаддидия принадлежали накшбандийские «устазы», т.е. ишаны, Северного Кавказа, в частности – Сейид Джемалиддин Газикумухский, учитель и тесть имама Шамиля (13). К учению Ахмада Сирхинди ведут свои идейные корни и нынешние афганские талибы. Данное течение суфизма, которому учёными приписывались пуританские (даже ваххабитские) идеи (14), стало в XVIII-XIX вв. очень популярным в Средней Азии под названием Накшбандия-хуфия.

Конечно, в рамках фундаментализма есть более радикальные течения, которые крайне негативно относятся к суфизму. Одним из них является ваххабизм. Это течение действительно оказало определённое влияние на взгляды мусульманской оппозиции в Средней Азии, особенно на этапе её становления. Но и в данном случае говорить о том, что «ваххабизм» и «ок-суяк» – несовместимые явления, было бы неправильно. Принадлежность к ишанским династиям вовсе не является препятствием для восприятия радикальной мусульманской идеологии, в том числе антисуфийских идей. Большинство современных представителей «белой кости», хотя и носят нередко почётный титул «ишан», не только не исповедуют собственно суфийских идей и не ведут суфийской практики, но и не поддерживают отношений со своими наследственными мюридами, не собирают приношения. Они готовы исповедовать любые идеи, которые помогают им добиваться успеха, а своё право быть лидером обосновывают не столько своим благородным происхождением, сколько своими знаниями и профессионализмом.

Образ древней национальной элиты

Возвращение сословия «белой кости» в политику в Новых Независимых Государствах не является реставрацией ишанизма. Изменившиеся социальные условия привели к трансформации образа ислама, ускоренной насильственной ломкой прежних социальных институтов. В новых условиях своего существования среднеазиатское общество не сможет принять ишанизм как фундамент всей социальной конструкции. Однако, особое отношение к сословию «белой кости», их образ как древней культурной и «национальной» элиты, вполне может быть использован для того, чтобы создать некие новые социальные формы исламских объединений.

]]> http://mytashkent.uz/2006/08/23/potomki-svyatyih-v-uzbekistane-tadzhikistane-kazahstane/feed/ 3