(письмо из России в Израиль через Ташкент)

Дорогой Миша!

Булат Шалвович Окуджава неоднократно призывал нас всех:

«Давайте говорить друг другу комплименты!.. Тем более, что жизнь короткая такая…» Делаю это с большим удовольствием.  И повод уж больно прикольный — юбилей!

Круглые даты, как спелые яблоки, бьют по кумполам не только их обладателей, но и по кумполам их друзей. Вот и я весело чешу затылок: ого! И к Мише полтинник подкрался.

Когда твоя фамилия всплывает в разговоре, часто слышу: это тот, который про ташкентский Сквер написал? Тот самый, говорю. Без него там ничего бы не стояло. Он там всех «мужиков в пиджаках» построил по времени, учел и пронумеровал.

Скверу повезло с тобой. Еще с тобой повезло семье, друзьям, медицине и, конечно же, всем нам – время от времени больным то на голову, то на исторические катаклизмы, людям. У тебя талант давать точный диагноз. В широком смысле этого слова. О других талантах просвещенный, читающий народ тоже хорошо знает.

С тебя, Миша, могут брать пример не только пионеры. Я вот на червонец старше тебя, но не устаю восхищаться и учиться тому, как элегантно, почти невозмутимо (то с юмором, то с сарказмом) ты умеешь вести диалог с придурками — врожденными и сетевыми. Это не каждому дано.

Однажды, давным-давно, мы с женой провожали тебя  и твою семью в саду вашего ташкентского дома. Мы многих людей к тому времени проводили. Много пиалушек водки и вина выпили. Но тот вечер для меня оказался почему-то пронзительнее других, тоже прощальных. В память о нем случилось стихотворение, которое я посвятил тебе. Оно при жизни Марка Вайля звучало со сцены «Ильхома». Оно есть в моем московском сборнике. Дарю тебе его еще раз, на этом сайте, где немало добрых людей, обменивающихся интересными мыслями и воспоминаниями о нашем родном городе.

Обнимаю тебя! Живи долго, весело и талантливо.

Твой С. Колмогоров.

*  *  *

М. Книжнику

В саду накрыли стол последний раз.

Хозяева куда-то уезжают.

Лепешки. Водка. Плов. Самса-заказ.*

И все писать друг другу обещают.

Накрыли. Стол. В который раз. Опять.

Кто следующий? Может, мы? Не знаю.

И душно под сиренью танцевать,

битлам косноязычно подпевая.

Немое туркестанское кино.

В нем надо обниматься рядом с домом.

В нем не пьянит прощальное вино,

когда идешь по городу пустому.

По городу, который нас связал

восточными тугими чапанами,*

по городу, который нас спасал,

когда дрались до крови пацанами.

Он нас мирил с врагами. Ревновал

к отъездам ранним. Истекал арбузом.

С улыбкой наши судьбы рифмовал

с землей Аллаха… Кто кому обузой

однажды стал? Он нам? Иль мы ему?

Но сколько не носи под сердцем слово,

оно не пригодится никому,

пока сюда не возвратится снова.

__________________

* самса-заказ – по — ташкентски: самса домашняя, высшего качества

** чапан (узб.) – восточный мужской халат

———————————————————————————————

Спасибо Александру Колмогорову за напоминание о юбилее. Поздравляю, МК! Надеюсь, еще приедешь и пообщаемся. Повторю фото двухлетней давности — встреча по случаю приезда Михаила в Ташкент и трехлетия сайта:

Хотел бы еще заметить, что само существование Михаила, даже если он молчит и не пишет, служит поплавком-маяком, не позволяющем нам окончательно погрузиться в мутные воды попсы и безвкусицы (хотя мы уже на пути к..). Часто мне присылают стихи или я сам нахожу, собираюсь публиковать… перечитываю… и думаю: нет, Михаил не одобрит…

С юбилеем, Михаил! Комфортный возраст, когда есть опыт и силы. Желаю творческих удач. Ждем антологию ташкентской поэзии.

Напомню тег, объединяющий статьи и стихи МК m-knizhnik — но в него не вошли комментарии.

Для узкой аудитории.
Поэтический сборник Михаила Книжника.
Название – нетипичное: «Готовальня».

Книжка очень давняя, 1991 г. Но у меня недавно (хотя читала прежде – в Ленинке, но тогда меня интересовала исключительно ташкентская тематика). Теперь разгадываю заглавие, почему готовальня? – и слово, и вещь ныне архаизмы.
Лишь в одном стихотворении сборника упомянута готовальня:

Я теперь хозяин, посмотри,

в доме, что на Курской, 23.

Этот август понаделал дел.

Несказанно я разбогател.

Навсегда теперь уже мои

те, под Севском, горькие бои,

и мои теперь уж до конца

все медали моего отца,

и осколок, мной теперь хранимый,

в 43-м не убившей мины,

и коробка писанных мне писем,

навсегда от них теперь зависим,

вновь читаю, пристальней, детальней…

Что с отцовской делать готовальней?
Готовальня – футляр с чертежными приборами-инструментами. Именно в этом – прямом – значении слово и упомянуто. Хотя в этом тексте не столь важна совокупность чертежных штук: готовальня здесь – это вещь, нужная прежде отцу, а ныне унаследованная сыном (нужна она ему или нет – вот в чем вопрос).
Стихи звучат горько-иронично, они об утрате, а слово «разбогател» – главное в этом ироническом посыле. Разбогател – стал обладателем дорогих для отца вещей: медалей, осколка мины, писем, воспоминаний о боях и… готовальни.
По прочтении всего сборника выстраивается некий концепт, в котором «готовальня», вынесенная в заглавие, вбирает в себя груз прошлого – материальный, эмоциональный, метафизический.
Есть люди, спокойно и прагматически расстающиеся с таким грузом, порой называя его декорацией, – вероятно, здесь есть своя логика, своя правда.
Есть другой род людей – они так устроены: их крест – нести этот груз по жизни, это тот кирпичик, который лежит в основании их души, ну, или внутреннего мира. (Никак не противопоставляя «плохих» «хорошим», я просто делюсь своими наблюдениями.)
В 1991 г., когда выходит сборник, до отъезда, до конца старой и начала новой жизни создателя этого стихотворения, т. е. МК, еще далеко. Но главное в образе лирического субъекта (повествователя) выплеснулось уже тогда, задолго до отъезда: об этом все стихи сборника – о прощании, об экзистенциальной  невозможности расстаться, забыть (лирическое «Я» – альтер эго его создателя; спору нет, это не МК, но в той или иной степени все же проекция реального творца).
Сегодня поэт может написать что-то типа: Я теперь хозяин, посмотри, / в иерусалимском доме 43…
Но «готовальню», которая, даже по большому счету, ему никак нигде не пригодится, он перевезет в свои новые стены. Что он туда упакует? Ташкентские улочки, которых нет уже в топографии города, дворики, базары, виноградник, айван, дувал, будку – телефонный автомат и проч. и проч.

Я возьму эту осень себе

как закладку для будущей книги.

Все сначала. Но будто вериги

память тяжко мешает ходьбе.

Я возьму эту осень себе.

Я возьму эту осень себе,

талисманом – не камнем – на шею…

Вот так родилась необычная и весьма оригинальная поэтическая метафора: готовальня – память о прошлом.
Знаю, что уже не один год МК работает над созданием поэтической антологии «Ташкентский дворик», он делится своими находками в сети – замысел предвещает что-то грандиозное: ведь не один поэт ХХ в. оставил свои стихотворные портреты Ташкента, того города, который, собственно, только и жив благодаря слову, памяти, или готовальне, куда и собирает-складывает эти стихи М. Книжник.

Человек с фамилией, похожей на псевдоним

Выдумал мир, в котором – дружба, любовь, семья.

Однажды, шутя, он рискнул вдруг расстаться с ним

И понял: этот мир куда реальней, чем я,

Человек с фамилией, похожей на псевдоним.

– разве не о том же и это стихотворение, которым открывается сборник?

Вот еще и еще цитаты из стихотворений, творящих этот концепт – готовальню; все позабытое, брошенное, истерзанное, запыленное, казалось бы, уже неживое, ан нет, способное давать ростки новой жизни – все это тоже «готовальня»

А в книжном, что возле фонтана,
я жизнь поверну свою вспять.
Промолвлю спокойно и странно:
– Подайте мне молодость, Анна,
в пыли, ту, за семьдесят пять
копеек…

Рядом располагается и другая метафора, родственница готовальни, – «подорожник-лекарь»:

Чей-то сад под топор.

Чей-то дом назначают на слом.

Ты помнишь те розы,

что пахли вишневым вареньем?

Наш выбор свободен:

выбирать языки из чужих,

А тот, на котором говорили мы

ночью на кухне,

оставь, мол, на память.

<…>

Мы сильны и живучи

не зыбкою силой плюща –

Подорожника-лекаря

ломаной жилистой силой.

*

«Уходят милые мне лица, / Средь лиц иных дорога длится. / И до конечной далеко».

*

Простая мудрость душу греет,

что глина рухнувших дувалов,

коль щедро корни сдобрить ею –

рост виноградникам дает.

*

Возросшие без неги,

навроде анаши,

зеленые побеги

истерзанной души.

Давно уж от калеки

не ждал я ни шиша –

не прорастет вовеки

избитая душа.

Однако ж тем не мене

и вопреки всему

нашла в себе уменье:

из горя (что – уму),

из праха, из разора,

зажатая в горсти,

не сразу и не скоро –

сумела прорасти,

свою предвидя долю

и не гордясь собой,

не к солнцу, а – на волю,

не в ряд, а – вразнобой.

Тебе ж давно известно:

зеленые ростки –

испытанное средство

от грусти и тоски.

Подумаю: «Безделка…»

и слова не скажу,

я их нарежу мелко,

на блюдо уложу,

под звуки полонеза,

изыскан, как костел,

добавлю майонеза

и сам подам на стол.

Теплый, почти семейный вечер – потому что в зале собрались земляки (большинство). Каждое из прочитанных Сашей стихотворений было откровением, признанием в любви: Тане – жене (сидевшей, кстати, в зале), к ушедшей из жизни маме, к двум отцам, к друзьям – что были в зале и совсем далеко, к Учителю – Александру Файнбергу, к коллеге – Марку Вайлю.
А начался вечер с посвящения Михаилу Книжнику (о всеми любимом Книжнике можно кое-что увидеть-прочитать здесь)
Читали стихи поэта и его друзья – Санджар Янышев и Вадим Муратханов.
Александр Колмогоров – единственный из знакомых мне, кто воплощает в себе в полной мере тип ташкентца – в лучших его проявлениях, – примерно так сказал о Саше Санджар.
Когда Саша собрался почитать посвящение Файнбергу, он посетовал, что вдова поэта обещала быть на вечере, но приболела. «Я здесь!», – раздалось из глубины зала. Все захлопали, встречая Инну Файнберг, вышедшую на сцену: она вспомнила, как Саша еще подростком приходил к ним в дом, а позже подружился с ее мужем.
Когда выступления закончились, когда народ стал кучковаться, поэт раздавать автографы, на сцену поднялся молодой человек и продолжил: я, громко говорил он, не первый раз в этом зале, но впервые слышу стихи на русском языке! – они мне понятны, они меня тронули, а в остальных случаях это всегда был костлявый (именно так и сказал) русский язык! Человек из Ташкента – а как говорит по-русски!– таким комичным оказался финал.

Саша читал красиво – он же артист! Его стихи (мне так кажется) выигрывают именно своим звучанием и именно в авторском исполнении.

Вот пара:

Я – ташкентский человек!

Десять лет московский снег

надо мной не только вьется –

над привычками смеется.

Выходя в подъезд весенний,

я здороваюсь со всеми.

Странно: люди отчего-то

смотрят, как на идиота.

Связками ключей бренчат.

Тупо смотрят. И молчат.

Я, об этом забывая,

постоянно всем киваю.

Отвечают мне в тиши

старики и алкаши.

Ну, так это же прекрасно!

И привычки – не напрасны!

Значит, фраза «добрый день» –

не пустяк, не дребедень…

Я люблю вас от души,

старики и алкаши!

Саше Файнбергу

По осеннему Ташкенту,

разноцветному Ташкенту

два веселых человека

за сухим идут вином!

И плывут над ними листья,

как ничейные короны,

мимо стен консерваторских

вдоль арыка – в гастроном!

Вот один из человеков,

двух веселых человеков,

на ходу поймал корону –

и второму подарил!

А второй корону принял

и, на стриженый затылок

водрузив ее со смехом,

снова «приму» закурил!

Продавщица гастронома,

фея винного отдела, их увидев,

покрутила пухлым пальцем у виска.

И один сказал: «Хозяйка!

Не узнала Искандера*?

Это ж наш король поэтов!

Вот вам справка от него!»

Фея спрятала «пятерку».

Забрала пакет помятый.

А второй сказал ей: «Солнце!

Нам без сдачи, как всегда».

Фея юркнула в подсобку

и, как опытный разведчик,

пять бутылок «хосилота»**,

озираясь, принесла.

Два веселых человека

вышли в солнечную осень,

ощущая столько смысла

и гармонии вокруг,

что один Вийона вспомнил,

а второй ввернул Хайяма!

И на этом самом месте

спор у них случился вдруг:

а могли бы подружиться

эти два больших поэта,

разделенные веками

и религией своей?!.

Но, устав от разных версий,

отрубил король поэтов:

– Фули спорить?! Мы вот дружим:

ты – артист, а я – еврей!..

Аргумент был очень веским.

И опять захохотали

два веселых человека!

И в пакете «хосилот»

отозвался легким звоном.

И Ташкент был – необъятен!

И его любила осень!

И тепло в нем было людям!

И такой в нем жил народ!..

* Искандер — восточное имя. Он же Александр.
** Хосилот (узб.) – марка сухого узбекского вина 60–80 гг. ХХ в.

Кстати, вечер — это была презентация поэтического сборника А. Колмогорова «Глиняная игрушка» в библиотеке им. А.П. Чехова, что на Страстном б-ре в Москве.

Инна Файнберг:

Хвалит, вспоминает…

(Никуда не могу деться от затылков — как ни старалась.)

ТРУДНАЯ СУДЬБА «МАСТЕРА И МАРГАРИТЫ»

К 60-летию создания знаменитого романа

В нижеследующих заметках — речь о романе, который по результатам опросов многих ведущих литературных российских журналов и газет поставлен во главу списка самых популярных художественных произведений ХХ столетия. Это роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита».

Заранее оговорюсь, что не собираюсь писать о самом произведении. Это огромная тема. Я о другом. Готовясь к написанию, я просмотрел доступные мне материалы, связанные с историей появления в печати булгаковского шедевра. Их немало; вообще же список работ, посвященных «Мастеру», необъятен. Странным образом, я не нашел упоминаний о первооткрывателе романа; а в данном случае правомерно употребить именно это слово: открытие романа, как открывают золотую жилу или древнегреческую статую, занесенную слоем земли. Авторы перебирают прототипы, ищут аналогии в мировой словесности, смакуют подробности телефонного разговора Михаила Афанасьевича со Сталиным. И так далее. А вот о том, что сама рукопись романа оказалась погребена под слоем забвения и пролежала там почти тридцать лет, пока не нашелся человек, взявший на себя риск и труд произвести раскопки, а потом донести находку до широкой публики, — об этом как-то забывают. Человеком этим был Абрам Зиновьевич Вулис.

Берусь утверждать, что если бы не его усилия, роман пролежал бы в своем состоянии небытия еще лет двадцать, до самой Перестройки, но воздействие романа на состояние умов в обществе было таково, что, не будь он опубликован в конце шестидесятых, так и самой Перестройки в конце восьмидесятых, возможно бы, и не было. И тогда роман не увидел бы света еще неопределенное время.

Это — нечто вроде короткого предуведомления. А теперь, как любил говаривать сам Булгаков: «Вперед, читатель!»

И тут память отбрасывает меня в далекий, батюшки, не сразу и вспомнишь, шестьдесят второй год. Я иду по Моховой, день пасмурный, ненастный, хотя дело в июне, прохожие спешат, сутулясь, под зонтиками, и вдруг вижу, навстречу плывет высокая, а под шапкой курчавых волос казавшаяся еще выше, поджарая фигура, явно никакого дождя и вообще ничего вокруг не замечающая, размахивающая руками и что-то себе под нос бормочущая.

- Авка! — останавливаю я его (а мы всегда завали его Авкой) — Авка, что с тобой?

- Яшка! — с трудом возвращаясь в реальный мир, воскликнула фигура. — Если бы ты знал, какой роман я прочитал!

Последующие три или четыре часа мы бродили по Манежной площади и вокруг Ленинки, забыв о непогоде, и я слушал сбивчивый, с придыханиями, но поразительно ясно изложенный, как только умел литературовед со стажем, рассказ о Варенухе, Иешуа, Фаготе, дурной квартире номер 50, несчастном Берлиозе и величавом Воланде. Я, наверное, был первым, или одним из первых, кто слышал эти имена, знакомые ныне миллионам людей.

Срочные дела были позабыты, и домой я тоже не поехал. Я поспешил к друзьям, жившим тогда на Октябрьской площади и с порога, едва успев его перешагнуть, закричал: «Ребята! Какой роман мне сейчас пересказали!» Так в те времена зарождались пересуды и слухи.

Некоторые предшествующие этой встрече события и большинство последующих, которые сплелись в захватывающую драму со счастливым концом, я бы не смог восстановить, основываясь исключительно на своей памяти. Абрама Зиновьевича уже нет в живых, как и всех других непосредственных участников того уникального сражения, какое разыгралось вокруг рукописи романа и каких в мировой литературной практике, быть может, раз, два и обчелся. Мне помогла вдова Вулиса Любовь Константиновна. Спасибо ей. Она любезно снабдила меня материалами, ознакомила с записками мужа и, что особенно ценно, предоставила в мое распоряжение изданную им в Ташкенте книгу «Вакансии в моем блокноте». Она вышла в 1989 году и малоизвестна в Москве даже специалистам. По моим сведениям ее нет даже в крупнейших библиотеках столицы. Вулис восстанавливает в ней детали этого дела. Ниже я позволю себе привести из нее необходимые выписки.

Но прежде все же еще одно личное воспоминание. Мы познакомились с Абрамом Зиновьевичем в редакции газеты «Комсомолец Узбекистана» и вместе проработали там несколько лет. Все знали, что в свободное время Вулис пишет диссертацию. Тема — полузапретная, и соискателю пришлось приложить усилия, чтобы ее утвердили в качестве доступной для защиты. По нынешним временам это прозвучит уморительно. Знаете, какой роман он отважился проанализировать? Ильфа и Петрова. «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Но тогда он только-только стал доступен для обсуждения и, будучи горячо любим читателем, оставался под подозрением у властей. «Теленок» был тогда переиздан и возвращен публике после долгого перерыва, но оставался как бы на обочине столбовой дороги развития советской литературы.

В это время в Ташкент приехал Константин Михайлович Симонов. Поговаривали, что он сослан сюда за ошибки, допущенные на посту главного редактора не то «Нового мира», не то «Литературки». В Ташкент издавна ссылали деятелей, попавших в опалу. Это началось задолго до революции, так что появление еще одного ссыльного никого не удивило. Константина Симонова почитали как живого классика. И когда Вулис признался, что пригласил его на защиту своей диссертации, все были поражены, и я бы даже сказал, неприятно поражены. Ишь, замахнулся. Да чтобы сам Симонов пришел на защиту какой-то провинциальной диссертации! Не может того быть. Представьте себе, как шокирован был зал, а в особенности члены ученого совета, когда ровно за минуту до начала процедуры в дверях показался знакомый по фотографиям пронзительный профиль.

Позже А.Вулис, я помню, не раз восхищался исключительной обязательностью Симонова. Если уж обещал через месяц, допустим, в такой-то час быть в таком-то месте, то это непременно произойдет, причем минута в минуту. Константин Михайлович во время обсуждения попросил слова и своим раскатисто-картавым говором произнес какие-то ободряющие слова, дал нужные советы и напутствовал храброго исследователя. И с тех пор между молодым ученым и маститым писателем завязались добрые отношения. Это сыграет в будущем свою роль в судьбе булгаковского творения.

В двадцатые и тридцатые годы сатирический жанр пережил небывалый расцвет, связанный со многими славными именами. Не берусь судить о причинах этого явления, но именно его выбрал Вулис для изучения и сделал темой докторской диссертации. Он приехал в Москву, чтобы порыться в архивах, полистать подшивки старых газет и поработать в библиотеках. Булгаков числился в сатириках. От редактора одного из издательств, куда Вулис захаживал, он узнал, что еще жива вдова писателя Елена Сергеевна, и у нее хранится рукопись неизданного романа. Кажется, единственный человек, который его читал, был Вениамин Александрович Каверин. В издательстве как раз готовилось собрание его сочинений. Его представитель охотно вызвался узнать у Каверина номер телефона вдовы.

Прикосновение к Истории подчас неощутимо. Накручивая диск уличного автомата, Вулис не мог подозревать, какое извержение вулкана спустя время из этого воспоследует.

» — Добрый день… Я ташкентский литературовед… Только что познакомился с повестью…»Роковые яйца». Судя по этому произведению, Булгаков тоже — как и авторы «Золотого теленка» — талантливый писатель, хотя, понимаю, моя оценка может показаться вам преувеличенной. И вот мне сдается, что после Булгакова должны были остаться интересные рукописи…»

Он снисходил к ней! Он оказывал ей милость, проявляя внимание к наследству мужа. Единственное, что может извинить Вулиса в этот момент, так это то, что он почти ничего не знал о Булгакове. Как и никто из пишущих и читающих в Советском Союзе. За исключением, быть может, Каверина. Но тот молчал!

Нижеследующий диалог просто поразителен по противостоянию сторон.

Елена Сергеевна уточнила для себя:

» — Скажите, пожалуйста, вы состоите в Союзе писателей?

- Состою. Два года назад принят, — ответствую с гордостью.

- Значит, вы состоите членом Союза… Может быть, вы один из тех, кто ровно ничего не делает, чтобы воздать должное памяти великого русского писателя Булгакова. Не печатает сочинений Михаила Афанасьевича…»

У Вулиса потемнело в глазах, а в руке задрожала телефонная трубка. Она называет его великим, ставит в один ряд с Достоевским и Гоголем, а он… Вулис пробормотал извинения, а отказ принять его воспринял как должное.

Но он недаром славился среди друзей своим упорством. Через несколько дней он опять позвонил. «Новый разговор, — пишет он, — по сути ничем не отличался от прошлого — ничем, кроме развязки, которая могла бы сойти за хэппи-энд… Меня согласились принять…» Не сразу, нет. Елена Сергеевна, как замечает автор, не терпела опрометчивости в булгаковских делах. Однако спустя какое-то время он стоял «на лестничной площадке в том доме на Суворовском бульваре у Никитских ворот, что одним боком повернут к церкви, где как будто венчался Пушкин, а другим — примыкает к новому гастроному».

«Подъезд был темноватый, с кухонными запахами, но по мне, будь он даже выстлан персидскими коврами, это нисколько не прибавило бы обстановке торжественности: Елена Сергеевна встречала меня в прихожей с великодушием и достоинством королевы какого-то фантастического мира».

Нечто царственное в ее облике отмечают многие мемуаристы.

Не терпела опрометчивости, деликатно называет он. Думается, не в ней дело. А в той крайней настороженности, с какою Елена Сергеевна встречала всякое поползновение проникнуть в ее великую тайну. Молодому поколению этого не понять. Я не раз в том убеждался, рассказывая эту историю в компании людей, сформировавшихся в годы Перестройки. «Да чего она боялась?» — недоумевают они. Да всего боялась, милые. Участь Мандельштама, Клюева, Бабеля, Васильева, десятков, если не сотен других талантливейших прозаиков и поэтов была ей слишком известна. Самого Булгакова арестовать бы уже не могли по причине смерти в 1940 году. Но рукопись романа — запросто. Как поступили гэбисты с рукописью романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Ее изъяли, изъяли все черновики и варианты и заверили автора, что опубликовано может быть его произведение не раньше, чем лет через двести. Большевики не подозревали, что самим им уготована куда более короткая участь.

Рукописи не горят, конечно, но лучше все-таки беречь их от огня.

Итак, Вулис принят. С ним ведут беседу, прощупывают, так сказать, со всех сторон и угощают кофе. Вулис в восторге от кулинарных способностей Елены Сергеевны. Об этом он и мне, помню, говорил, да и в книге своей поминает. Видно, на командировочные денежки ему не очень-то сытно в столице жилось. Между тем, время идет, а о рукописи еще ни полслова… «Вопросы задаются завуалированно, однако во всех стилистических редакциях они остаются системой ловушек, экспериментов, испытательных ситуаций». Его испытывают, и он это понимает. Назначают прийти еще раз и еще… Беседы ведутся, как принято было в те времена, на кухне. Наконец…

«В назначенный час Елена Сергеевна ведет гостя на кухню, и круглый столик (мне он всегда представлялся мраморным) в мгновение ока оказывается сервированным. Широкое московское гостеприимство!» Но на сей раз, удалившись в комнату, хозяйка возвращается оттуда с двумя толстыми переплетенными томами…

«Мастер и Маргарита».

«Мастер и Маргарита» тысяча девятьсот шестьдесят второго года, — пишет Вулис, — это ни с кем не разделенный мир художника и его подруги, Михаила Булгакова и Елены Сергеевны». В самом деле, это совершенно необычное чтение! Знать, что до тебя в этот мир, мир романа, еще никто не входил! Чтение продолжается несколько дней, Вулис возвращается к пройденным главам, с разрешения Елены Сергеевны делает выписки.

«Отрывая взгляд от пожелтевших страниц, я в первый миг с трудом понимал, что за окнами Суворовский бульвар шестьдесят второго года, а не Садовая тридцатого и не Ершалаим времен Понтия Пилата. Старое трюмо у противоположной стенки волшебным образом приобретало головокружительную глубину, и мне чудилось, что вот сейчас там, обрамленные витым деревом, возникнут глумливые кот и Коровьев».

Наконец, второй том захлопнут. Абрам Зиновьевич выходит на улицу… и на Моховой происходит встреча, которую я не забуду до конца своих дней.

Тут необходимо подчеркнуть, что все последующие действия Вулиса никак не были связаны с будущей диссертацией. Для нее ему вполне хватило бы выписок в тетради. То есть, все эти хлопоты и усилия, почти героические, которые он предпринял, были ему, собственно говоря, не нужны, делались бескорыстно и ни копейки за них он не получил. Нынешние булгаковеды работают не так.

В Ташкент Вулис возвращается, везя в портфеле несколько неизданных произведений Михаила Афанасьевича. «Записки покойника» он отнес в журнал «Звезда Востока», пьесу «Иван Васильевич» — в местный театр. То была уникальная эпоха первоизданий. Воспользовавшись «оттепелью» оставшиеся в живых родственники доставали из сундуков уцелевшие произведения своих запрещенных, посаженных, расстрелянных отцов, матерей, братьев. Зачастую провинциальные журналы оказывались смелее столичных и решались публиковать то, что в Москве и Ленинграде не проходило. На это и рассчитывал Вулис.

Увы, на сей раз не вышло. И журнал, и театр отказались от предложенных текстов. Но на доверие со стороны Елены Сергеевны это не повлияло. Наоборот, оно даже окрепло. Она убедилась, что в лице Вулиса приобрела бескорыстного друга. В последующие приезды в Москву он часто навещает ее, и они подолгу беседуют, обсуждая особенности романа и возможности его издания. Елена Сергеевна, вообще-то оптимистка по натуре, рассчитывала, что условия для этого созреют в начале семидесятых годов. Напомним, что было начало шестидесятых. Как-то Вулис проявил слабость и намекнул на то, что роман можно переправить за границу. Вдова резко оборвала: он должен быть издан на родине.

Особенности же романа, его исключительное своеобразие ставили литературоведа в тупик. К какому жанру его отнести? Есть ли аналоги ему в мировой словесности? Вопросы эти буквально мучали его. Как всегда, подоспел случай. Вышла книга Михаила Бахтина (имя, долгие годы также бывшее под запретом) «Проблемы поэтики Достоевского». Вулиса поразила, как он признается, «гениальная мысль философа, вычитавшего из мировой литературы никем дотоле не замеченную форму миниппеи… Смеховой карнавальный жанр, содержанием которого являются фантастические приключения правды на земле, и в преисподней, и на Олимпе…»

«Мастер» — это современная миниппея. Истина эта кажется ему теперь неоспоримой. Елена Сергеевна с ней не соглашается. Они спорят. Однако дело с публикацией никак ведь не движется! Ждать десять лет и надеяться, что потом произойдет чудо, это не в натуре Вулиса. И вдруг его посещает замечательная идея. Он хватает листок бумаги и набрасывает на нем названия дюжины произведений.

Идея эта, надо сказать, намного обогнала свое время. Только сейчас, как сообщают в газетах, одно из московских издательств планирует выпустить «Библиотеку сатирического романа». А именно ее-то первый и предложил издать Вулис. Теперь у него в руках конкретный план, и есть повод обратиться к Симонову! Он едет к нему.

«- Почему только романа? Надо брать шире. Пускай это будет «Библиотека сатиры и юмора». Два-три тома рассказов. Миниатюры, пародии, эпиграммы.

- Может быть, еще и комедии? — с необъяснимым (и самому мне непонятным) ехидством переспросил я.

- И том комедий, — подтвердил он. — Почему бы нет».

Вулису невдомек, что за этим скрывается хитрый замысел. Константин Михайлович моментально уловил все преимущества предложенного проекта, но он был лучше осведомлен в издательских возможностях и знал, что единственный орган, которому под силу потянуть «Библиотеку» — «Огонек». Журнал начал выпускать ежегодное приложение. Уже вышли огоньковские Блок, Мопассан, Стендаль. А во главе «Огонька» стоит Софронов. Большой чин в Союзе писателей, советский поэт и драматург.

Симонов повторил манипуляции, несколько ранее совершенные Вулисом. Он схватил лист бумаги и стал набрасывать содержание тома комедий.

«Маяковский с «Клопом» и «Баней», «Чужой ребенок» Шкваркина…

- Может еще и «Стряпуху» включите? — продолжал я ехидничать.

- Конечно, и «Стряпуху» включу. Париж стоит мессы!»

«Стряпуха» — пьеса Софронова, которую по указанию сверху ставили все столичные и провинциальные театры. Заурядная соцреалистическая стряпня, если позволить себе тавтологию, над которой потешались все уважающие себя интеллектуалы. Константин Михайлович хотел угодить Софронову и лично, так сказать, заинтересовать, и для реализации понравившегося проекта готов был несколько поступиться принципами. Впрочем, ему приходилось это делать и раньше…

Но у Вулиса своя цель! Он наблюдает за партнером и ждет. Тот разговаривает по телефону, продолжает набрасывать свой список и изучать список Вулиса. Наконец:

«-А что это «Мастер и Маргарита»?

- Это очень сложный роман… — начал мямлить я. — Действие происходит параллельно в двух временах… Библейские главы чередуются с современными… Сатана попадает в Москву тридцатых годов…

- Вы мне проще скажите: это за советскую власть или против?

- Это не о том…»

Восхитительный обмен репликами, не правда ли: за советскую власть или против? Не о том. Однако цель достигнута: Симонов заинтересован и хочет роман прочитать.

Идут к Софронову.

«- Замечательная идея! — похвалил он. — Читателю наслаждение, издательству прибыль, а нам — слава!»

И вдруг, вглядевшись в наименования, встревожился:

» — А что такое Булгаков — «Театральный роман», «Мастер и Маргарита»?»

Вулис начал было мусолить, как он выразился, разъяснительные фразы, но его перебил Симонов.

- Это еще нужно продумать. Возможно, понадобится замена.

Забегая вперед, скажем, что проект не был тогда осуществлен. Тому помешали разные обстоятельства. Однако и здесь ближайшая цель достигнута. Софронову запали в голову названия романов.

Я уже говорил, как в те годы зарождались слухи. Вулис рассказывал о «Мастере» во всех компаниях и редакциях, где бывал. Осмелела и Елена Сергеевна. Сначала ее проверенные, так сказать, друзья и знакомые удостоились чести прочитать роман, потом и знакомые друзей… Когда в Москву приехала дочь Сергея Есенина Татьяна Сергеевна (еще девочкой она была сослана в Ташкент да так там и осталась), Абрам Зиновьевич привел ее к Булгаковой. «Общение их протекало в особой, высокой и напряженной тональности. Королева сознавала, что разговаривает с другой королевой. Что это диалог вдовы непризнанного классика с дочерью признанного». Татьяна Сергеевна также прочла роман.

Москва полнилась слухами!

Главные редакторы журналов и газет начинают интересоваться неизданным Булгаковым. Симонов прочитал роман и стал его горячим поклонником. «Жизнь Елены Сергеевны, — отмечает Вулис, — феерически расцвела».

Сам он заканчивает работу над диссертацией, где несколько глав посвящает «Мастеру и Маргарите». Содержание романа изложено в них подробно — и он, и Елена Сергеевна посчитали это необходимым именно потому, что роман оставался неопубликованным. Монография Вулиса печаталась в Ташкенте, и когда ее доставили в Москву, он поспешил на Суворовский бульвар.

- Это чудо! — восклицала Елена Сергеевна, почти задыхаясь в приступе торжествующего смеха. — Это просто чудо!

Очки ее сползли на нос, а, может быть, она просто посмотрела поверх очков, и я увидел, как молодо блестят ее чуть косящие ведьмины глаза.

- Это все штуки Воланда!»

Штуки Воланда продолжались, и нам, чтобы сберечь журнальную площадь, придется опустить массу подробностей и перескочить прямо в шестьдесят шестой год. Все это время усилиями Вулиса и других, теперь уже немалочисленных энтузиастов, создавалась общественная атмосфера приятия романа. Становилось все более необъяснимо, почему произведение, о котором все кругом говорят, не печатается до сих пор. Этому способствовало и то, что вышел том драматургии Булгакова, появились в печати и другие его произведения. Сама Елена Сергеевна (по профессии переводчик) стала получать заказы из издательств. Появились кое-какие заработки.

И наступил день, когда Вулису передали: «Свяжитесь с Поповкиным. Он хочет с вами переговорить».

Поповкин возглавлял журнал «Москва». «Толстый» журнал, он был приравнен к региональным, провинциальным «толстым» журналам, вроде той же «Звезды Востока», «Простора» или «Байкала». А я уже говорил, что провинциальные журналы позволяли себе вольности, для центральных органов недоступные. Мне кажется, что этим объясняется, почему именно «Москва» осмелилась предоставить свои страницы «Мастеру». Но и заслуг самого Поповкина отрицать, конечно, нельзя. Он был смелый редактор. По тем, конечно, временам и меркам.

«Я позвонил Поповкину и, не веря собственным ушам, услышал:

- Мы хотим печатать «Мастера и Маргариту». Не возьмете ли на себя труд сделать предисловие? С вашей книгой я познакомился. Считаю, что в романе вы разобрались.

Телефонная будка, в которой я себя обнаружил, повесив трубку, показалась мне тогда сказочной каретой — вот-вот умчит меня к Мастеру и Воланду, к Иешуа и Пилату, живым, реальным».

По неписаным правилам того времени подобные публикации должны были обставляться предисловиями, послесловиями и комментариями. Делалось это с целью не столько просветить читателя, сколько притупить бдительность недоверчивых чиновников из ЦК КПСС. Читателю, дескать, будет разъяснено, что роман «Мастер и Маргарита» не «против советской власти», а «о другом». Вулис прекрасно понял, чего от него хотят.

Необъяснимым образом уже на следующий день вся Москва знала о готовящейся публикации и принялась гадать, будет ли «Мастер» подан целиком или с купюрами. Я хорошо помню это время томительного ожидания. Говорили, что вообще появится лишь фрагмент романа и так далее. Между прочим, слухи были не беспочвенны! Вулис записывает: «Существует намерение дать в журнале лишь первую, менее сложную часть романа, оправдав сокращение формой подачи: из архивных материалов».

В последний момент Вулиса ожидает большое огорчение. Он самозабвенно и тщательно работал над предисловием. В редакции оно понравилось. Неожиданно его вызвали к главному редактору, и тот заявил, что по зрелому размышлению он решил попросить Симонова написать предисловие. Симонов — это все-таки сила, и в глазах цековских работников его имя звучит убедительно. («Не то, что какой-то Вулис», — вероятно подумал А.З.) «А ваше предисловие, — чтобы как-то утешить его, сказал Поповкин, — мы дадим как послесловие».

Вышло все нелепо и смешно. Редакция решила первую часть романа выпустить в одиннадцатом номере журнала за 1966 год, потом подождать, какова будет реакция партийных органов, и, если все сойдет благополучно, окончание романа дать в первом номере за 1967 год. Ну, а если реакция будет неблагоприятной? И вторую часть романа опубликовать не удастся? Тогда послесловие Вулиса тоже не увидит света, и труд его пропадет втуне? Вроде бы неловко перед ним… И на редколлегии было принято соломоново решение: первую часть романа «обложить» и предисловием, и послесловием!

Вот они лежат передо мной — два номера «Москвы» в серо-малиновых переплетах. Одиннадцатый и первый. В одиннадцатом послесловие Вулиса. Предисловие Симонова, а послесловие — Вулиса. В нем он развивает концепцию миниппеи и вписывает «Мастера» в контекст мировой литературы.

За этим номером гонялась вся Москва. Не удержусь и выпишу еще несколько строк. Вулис вспоминает, как встретила его Елена Сергеевна. Он привез журналы на машине. Она ждала на улице. «Я перетащил заказанную часть тиража в дом, и там, в комнате, где я впервые читал «Мастера», под овальным портретом, Елена Сергеевна начала, ничего не видя от волнения, перелистывать журнал. Может быть, она спешила показать опубликованное Ему».

Ему — это, конечно, Булгакову, под портретом которого она сидела.

«Мастер» стал объективной реальностью, открытой и для восхищения, и для брани, и для научного анализа, и для споров».

Этими словами Вулис заканчивает свои заметки, и мне остается только выразить уверенность, что в «объективной реальности» существования романа, которое будет долгим, не сомневаюсь, очень долгим, имя Вулиса не будет забыто.

Впервые опубликовано в московском журнале «Русский еврей» (№ 2-3, 2000 г.)

Источник

Братан

Рассказ

Весной нынешнего года местное правительство,  мучимое юношеской независимостью,  отказалось переводить  часы  на  летнее время.  Время у нас осталось зимним. Но вышло вопреки ожиданиям удобно и даже приятно. Разница с Москвой была теперь не 3 часа, как раньше,  а всего 2. Это затягивание часового пояса на новую дырочку где-то там,  в  Москве,  скрадывая  расстояния,  словно приближало нас к Европе, а вернее Европу — к нам.

Произошедший кунштюк я бы  назвал  так:  «Обратный  эффект правительственных усилий».  Наблюдать его мне приходилось столь регулярно, что к своим тридцати я уже как бы привык и даже  стал на него рассчитывать, ну рассчитываем же мы, положим, на листопад в октябре.

Однако из  этих манипуляций проистекла и некоторая неприятность.  Мои тридцатилетние наблюдения подсказывают, что манипулируя временем,  всегда следует ожидать какой-нибудь неприятности.

Заключалась она в следующем: номинальные и астрономические сутки сдвинулись друг по отношению к другу настолько, что в образовавшуюся щель можно было въехать на лошади.

Жизнь наша стала напоминать онегинскую.  Между «бывало  он еще  в  постели»  и  «пока  недремлющий брегет не прозвонит ему обед» времени оставалось — Онегину прогуляться по  бульвару,  а мне добраться до службы.  Дальше вы наверняка помните сами — до слов «еще бокалов жажда просит залить горячий жир котлет». Ну, ассортимент,  понятно, с поправкой на Эрфуртскую и Продовольственную программы.

Конечно, в  результате всех этих дел,  местное,  все более независимеющее правительство стало нести экономические убытки и, рискуя окончательно заплутать в трех временных  соснах  -  номинальных,  астрономических и биологических (я — так давно запутался и сейчас  пишу,  плохо  представляя  себе предмет описания), передвинуло еще и рабочий день.

Постепенно все  более  или менее утряслось,  все более или менее довольны,  кроме меня, разве. И вовсе не из-за моей оппозиционности властям,  а потому,  что все время хочу спать, ведь ложусь я по привычке в старых деньгах,  а вставать приходится — в новых. Теперь, после нескольких месяцев такой жизни, если меня минут 10 не окликают по имени,  то я теряю  связь  с  реальностью, данной нам в ощущениях.

К чему,  спросите вы,  вся эта преамбула,  такая длинная и скучная,  а единственно ради того, отвечу я, что первейшая обязанность всякого писателя рассказывать вам о времени и о себе.

Для непосвященных  (речь  не о вас,  дорогие мои друзья) я сделаю еще одно предисловие.  В наших краях  существует  обычай утреннего плова,  а если переводить буквально, то называется он с японским изысканным  изяществом  -  «плов  на  рассвете»  или «рассветный плов».

В случае радостного или печального торжества человек готовит  плов в большом казане и созывает всех своих родственников и соседей,  знакомых и сослуживцев, подельников и клиентов, приятелей и неприятелей,  которые в назначенное утро неукоснительно собираются у его дома,  садятся партиями по  10-12  человек  за длинные,  расставленные на улице столы,  читают несколько строк из Корана, умывающим жестом обмахивают лицо, быстро выпивают по пиале чая,  съедают плов — одно блюдо-ляган на двоих,  еще одна пиала,  еще один эскизик молитвы и — вперед! -  место освобождается для следующей партии.

Плов измеряется килограммами вложенного риса. По количеству этих килограммов оплачивают работу повара-ошпаза и судят о степени уважения,  которым пользуется в своем кругу человек и  его семья, по-нашему — рейтинг.

«Он сделал плов на 150 кг», — говорят про узбека  с  таким же  почтением,  как  про американского воротилу:  «Он стоит 150 миллионов в год».

Обычай этот представляется мне чрезвычайно полезным,  ибо понуждает к реализму и трезвости самооценок,  предохраняя сразу и от гордыни,  и от самоуничижения. Посудите, ведь смешон будет и оставшийся с половиной казана невостребованного плова, и раздавший все, когда к нему еще продолжают приходить гости.

Замечу, что по ритуалу плов в годовщину  смерти  ничем  не отличается от плова накануне свадьбы.

- Ты неправ,  — сказал Шукурыч,  отрываясь от чтения. — На свадьбе играет музыка.

На этот раз повод был радостный: женили младшего брата Ферузы,  по-нашему — братишку.  Дело в том,  что узбекский язык с четкой иерархией возрастного старшинства,  младшего и  старшего братьев обозначает разными словами. Название достоевского рома- на в обратном переводе с узбекского дословно звучит: «Младшие и старшие братья Карамазовы». Такая иерархизированность автоматически переносится и в русский язык,  бытующий здесь, поэтому на вопрос:  «У  тебя брат есть?» можно услышать:  «Нету.  Есть два братишки».

Мы с Шукурычем были приглашены заранее и, созвонившись — накануне, условились встретиться у метро Комсомольская.

- В половине седьмого, — предложил я.

- Ты сошел с ума,  — печально сообщил Шукурыч.  — В  шесть все заканчивается.

- Как это в шесть заканчивается?! В шесть только котел открывают.

- Так было раньше,  — терпеливо втолковывал мне Шукурыч. -

Сейчас другое время.

- Какое?

- Другое.

- Ну, хорошо.  А во сколько? В три? В два? Сейчас?

На часах была половина одиннадцатого.

- В пять, — подвел итог Шукурыч. Сговорились мы на половине шестого.

Зябкий вкус зубной пасты был продолжением утренней ясности.  Хозяин частного «Москвича» — такси, средних лет узбек, рассмотрев меня в зеркале заднего вида, одобрительно поинтересовался у моего зеркального двойника:

- На плов? — Я сонно кивнул. — Кто дает? — спросил он, воодушевляясь точностью своего попадания.

- Хайритдин-ака, -  я назвал имя Ферузиного отца.

- Не знаю, — и шофер сокрушенно покачал головой.

- Может, вспомните? — пробуждаясь к жизни, подыграл ему я.

- А то — зайдем!

Он ударил ладонями по бокам руля и,  сожалея,  развел их в

стороны, при деле мол. Слишком долгая, на мой взгляд, независимость руля меня  неприятно  задела  и  предостерегла  от  новых инициатив.

- Дикий обычай,  — сказал я Шукурычу,  уже переминавшемуся под лучами молодого солнца на автобусной остановке у  метро.  — Вставать ни свет, ни заря, тащиться на другой конец города и все ради того, чтобы съесть на завтрак тарелку плова.

- Здравствуй,  — ответил мне он. — Как твои дела?

Мы свернули в махаллю.  Уже квартала за три от  ферузиного дома  все  улочки были густо заставлены машинами, и нам пришлось пробираться по узкой тропинке между ними.  Обилие машин -  тоже показатель высокого рейтинга,  но, в отличие от размеров плова, он свидетельствует не только о количестве людей,  пришедших вы- казать свое почтение, но и о качестве круга.

Мы пристроились в хвост вынужденной веренице мужчин нашего примерно  возраста  и так — гуськом — прошествовали мимо группы «давателей плова».  Поздоровались с отцом, он был очень привет- лив,  молча  поклонились столетнему деду,  молча — потому,  что почтенный возраст  подразумевал  глухоту,  а  выкрикивать  приветствия было бы нарушением этикета, сдержанно поприветствовали родственников.

Да, я забыл сказать там, во втором предисловии к этому короткому рассказу: весь ритуал от начала до конца осуществляется только  мужчинами.  Мужчины готовят плов,  мужчины разносят его между столами,  мужчины читают молитвы, мужчины убирают со столов и играют на дутарах и наях. Названия музыкальных инструментов в конце предыдущего предложения  приведены  сугубо  из  пижонской склонности к цветистой экзотике.

Распоряжавшийся процедурой пожилой родственник,  так  сказать  — метрдотель ритуала,  проводил нашу цепочку к свободному столу, мы уселись на длинные скамьи, спины наши уперлись в спины сидящих за соседним столом.

- Нужно ходить на утренний плов,  — сказал я  Шукурычу.  -

Сохраняет осанку.

- Что там, в Израиле?  — спросил он  тоном  завзятого  сиониста-отказника. — Как там наши?

- Не пишут, сволочи, — ответил я.

- Сволочи,  — нежно согласился Шукурыч. Принесли чай, разлили по пиалушкам, раздали со сдержанным уважением — правой рукой, подали плов.

- С горохом,  - недовольно пробурчал Шукурыч.  — Не люблю.

Жорик любит, я — нет.

Подошел метр-распорядитель,  прочитал  молитву.  Музыканты негромко тянули вязкую, ускользающую мелодию.

- Ложек-то нет, — не без ехидства заметил Шукурыч.

- Какие наши годы,  — ответил я и по праву старшинства разорвал руками шмат мяса,  лежавший в центре лягана,  а  кусочки уложил горкой на прежнее место.

- Ну, поехали! — по-гагарински воскликнул Шукурыч и, отделив кончиками пальцев островок риса, плавными втирающими движениями принялся его утрамбовывать в полагающийся комок,  а потом ловко отправил в рот. Я проделал то же самое.

Когда-то, как теперь я понимаю — давно,  на заре  туманной юности и нашей вполне безоблачной дружбы, когда все были живы и никто никуда не уезжал, а сами мы в святом неведении еще не отдавали себе отчета,  что свадебный плов от поминального отличается лишь наличием музыки,  Шукурыч в  одной  из  долгих  наших хлопковых  бесед  поведал  мне о своем критерии оценки мужчины. Уже тогда нас обуревала страсть к формулировкам.  «Можно  ли  с ним есть из одной миски?» — говорил тогда Шукурыч.  — «Если человек ест быстро,  жадно и пытается объесть  своего  напарника, это  глупый человек.  Если же он стесняется,  не ест,  а больше предлагает — «Берите, берите», то это неискренний человек». Так понимал  жизнь и людей мой друг,  начинающий аксакал.  «С тобой нормально», — это была серьезная похвала.

Поверьте мне,  плов был хорош, на светлом нетяжелом масле, горячий,  светящийся, нежный, чуть утомленный, как солнце, прощающееся с морем. И мы воздавали ему должное, облизывая пальцы.

- Ай-яй-яй!  — приговаривал Шукурыч, жуя. — Без вилки! Без ножа!! Что бы сказал Жорик, увидев такое?

- Обычное дело,  — успокаивал я его.  — С утра ложка в рот не лезет.

Мы собрали последние рисинки и,  довольные, стали аристократически — двумя пальцами — выуживать из карманов платки, пренебрегая темными от жира, как обтирочные концы, положенными полотенцами,  которые  уже использовала не одна смена едоков.  Мы утерли рты, отерли пальцы и наконец-то оглянулись по сторонам.

Музыканты неторопливо и извилисто поспешали за прихотливой мелодией.

За нашим столом сидели еще восемь человек, перед ними стояли четыре лягана,  плов в ляганах был лишь слегка  подъеден  с краев. Все восьмеро печально и задумчиво смотрели на нас, прихлебывая чай.  Увидев,  что мы закончили есть,  нам тоже  налили чаю.

В это время подбежал несколько запыхавшийся метр, наметанным глазом оценил готовность стола и, спутав интонации, командной скороговоркой принялся читать положенное,  сглатывая скользящие окончания арабских слов.  Все совершили положенный жест и встали.  Я,  будучи иноверцем,  не омываю руками лицо, а просто склоняю голову в общем ритме.  Ах,  это легкое,  легкое чувство иноверчества,  не оставляющее меня нигде,  ни в  потрескивающей дымной полутьме собора, ни в домашних напевах синагоги…

С сожалением взглянув на оставляемую пиалу,  помните  — «Еще бокалов жажада просит…»?,  — я покинул стол. Вежливой чередой мы прошли отгороженную по такому случаю часть улочки  перед  ферузиным домом,  уставленную столами.  Еще раз поздравили папу,  поклонились деду, сдержанно поблагодарили родственников.

Те поблагодарили нас.

Весело болтая, мы шли с Шукурычем к метро.

- И че Жорик?

- Нет,  ты представляешь, таможенник согнулся над Жоркиным баулом, а разогнуться не может. Со всех сторон к нему бегут его коллеги,  почуяли что-то не то, а Жорик оседлал своего конька и — понесся! Ах, видите ли, эти точки массируют при радикулите, а эти  наоборот — при геморрое.  Ну,  разошелся,  соловей.

Сзади очередь напирает, шумит, звереет. Пришлось прерваться. Он неохотно так собрал свой чемодан и говорит тому козлу,  который никак разогнуться не может:  жаль, говорит, у меня самолет скоро,  а то я бы тебе сейчас пару-тройку-другую иголочек вставил, враз бы полегчало.  Извини, говорит, не могу — пээмжэ. И пошел, а тот стоит раком и чуть не плачет. Цирк!

- Да,  — согласился Шукурыч,  но как-то невесело. — Цирк.

Плов вот,  с горохом.  А,  кстати, ты знаешь, почему они плов не съели, эти ребята?

- Не-е-е-ет,  — протянул я,  чувствуя подвох.  — Неплохой вроде был.

- Отличный был.

- Так почему?

- Не знаешь?

-  Шукурыч! Жорика на тебя нет!  Говори, почему?

- А потому, — медленно и веско сказал Шукурыч, мужающий аксакал, — что они с утра уже на четвертый или пятый  плов  пришли.

Они его видеть не могут.  Август — свадьбы.

- Это какая улица,  братаны? — спросил, высунувшись из окна очень  желтого «жигуленка»,  молоденький парнишка с усиками индийского киноактера.

- Ты на плов? Езжай прямо, там машины, увидишь… — сказал ему  Шукурыч  по-узбекски  и,  когда   тот   отъехал,   добавил по-русски. — Братан.

Одним русским  прозаиком,  чьим отрицательным мнением обо мне я продолжаю дорожить, мне было сказано:

- Ты знаешь,  все это так себе…  Ничего… Симпатично…

Но вот развязки у тебя нет.  Тут полный провал.  В конце обязательно что-то должно произойти.

А я не знаю,  что должно произойти. Ведь как бывает: долго ничего  не происходит,  а потом — глядь,  и кусок жизни куда-то выпорхнул и упорхнул,  как та неразлучная пара — неловкое слово и брат его воробей.

На автовокзале в Беер-Шеве я сразу увидел Жорика. Он стоял у касс и высматривал меня. Спины скрывали его от взгляда, но он снова  появлялся,  то из-за хаки солдатки,  не бережно волочащей излишнюю обузу автомата, то из-за черного балахона бедуинки, то из-за кожаного плеча бывшего гражданина последней великой империи. Я успел разглядеть, что он похудел, что рубашка на нем мне знакома, она была куплена два года назад на толчке у ипподрома, а джинсы незнакомы. Мы обнялись.

- Ладно,  — сказал Жорик.  — Пошли.  Все ждут.  Милка плов приготовила.

- С горохом? — осторожно спросил я.

- Ясное дело.

- Откуда?!

- Ну, этого добра здесь хватает. Любимая пища наших марокканских братьев, они без него за стол не садятся.

Он взгромоздил мой рюкзак на велосипед и повел его под уздцы.  Мы  вышли  в город.  Гулявший по улицам,  свободный ветер пустыни коснулся моего лица.

Жаль, развязки у меня так и не получилось.

Ташкент-Иерусалим-Ташкент

1991-92 гг.

Дмитрий СУХАРЕВ

Переулок

В Мельничном, вблизи завода
Мукомольного, вблизи
Вечности – себя до года
Возрастом вообрази.

Все арыки перерыла
Жизнь, а ты войди по грудь
В тот же – после перерыва
В пятьдесят каких-нибудь.

Что такое пятьдесят
Лет, когда вокруг висят
Ветви те же, что висели
В прошлом веке и вчера?

Легче птичьего пера
Пыль, мучнистая сестра
Вечности и колыбели.

В Мельничном без вечной спешки
Время движется – вблизи
Вешки, от которой пешки
Устремляются в ферзи.

Времени протяжна нота,
Мелет мельница, и нет
Обреченности цейтнота,
Быстротечности примет.

Мама вынесла мальца
В Мельничный, и нет конца
Вечности, и пыль мучниста,
Как цветочная пыльца.

Словно в саге романиста,
Время длится без конца.

В качестве бонуса за «проблемы» две не такие уж известные фотографии старого Сквера.

К вопросу о возрасте чинар. На фото видно, что в 50-х годах (Куранты уже стоят и Сталин еще стоит) они не такие уж и большие. На Фромузе обсуждали и пришли к выводу, что Сквер не раз «перепланировали» с заменой деревьев. В 50-х  годах им на вид лет 10-15, не больше.

Это, конечно, не аргумент за их вырубание, просто к тому, что им не 120 лет, а поменьше.

Спасибо Анатолию (ник just на Фромузе) и Михаилу Книжнику за уточнения.

Скачать аудиофайл можно здесь. Спасибо Михаилу Книжнику за ссылку.

Спасибо за ссылки Элеоноре Шафранской.

Памяти Александра Файнберга

Совсем ребенком, лет наверно 5-6, меня интересовало занимаются ли чем-нибудь короли, ну кроме восседания на троне? Или так день-деньской и сидят?

В дальнейшем я не то, чтобы  получил ответ на этот вопрос, среди моих знакомых монархов нет, просто занимать меня стало другое.

Лет в пятнадцать я не знал как выглядят живые поэты.

Я был вполне книжный мальчик, немного наивный и провинциальный  на мой нынешний вкус, но книжки читал, а вот, как ходят поэты, о чем разговаривают, ну не знаю, как курят,  представить не мог.  Чем они занимаются, когда не восседают на троне, то есть, когда не пишут стихов?

Именно тогда, в конце лета 76-го года мне представился случай пополнить свои представления о мире.

Во время неспешного ташкентского чаёвниченья в доме у  Лидии Анатольевны и Петра Иосфовича Тартаковских,  родительских друзей, а потом по наследству – и моих, появился  парень в фиолетовых джинсах. (Живя в узбекской махалле, я усвоил градации мужского возраста на бытующем там русском языке: пацан, парень, мужик, старик.) Джинсы были густо-лиловые спереди с размывом ко швам.

Парень был невысокий, крепкий, с футбольной, обводящей грацией.  Азартно курил «Приму». Шрамик на губе. Говорил хорошо, страстно, но не распахнуто. На подколы хозяина дома не отвечал, улыбался. О чем шла речь тогда? О сценарии «Охота на джейранов», о книжке стихов.

Когда гость ушел, Тартаковский сказал, я и сегодня слышу эту фразу: «Сашка? Настоящий поэт. Без дураков»

Все последующие былинные 33 года Александр Аркадьевич Файнберг наглухо отрицал наличие сиреневых штанов в своем гардеробе.

Книжка «Стихи», о которой они говорили, вышла вскоре, буквально через год. Следующим летом я получил ее с автографом. И дядя Петя фигурировал  в выходных данных в диковинной должности «редактора на общественных началах».  К тому времени я был обладателем и усердным читатаелем двух из трех его предыдущих сборников – «Велотреки» и «Мгновенья», изданных во вкусе 60-х с несвойственной ташкентской полиграфии элегантностью. И по всему выходило, что Петр Иосифович был прав.  Этот сборник, четвертый по счету, был особо важен для Файнберга, он появился  после восьмилетнего отлучения от публикаций . За что был наказан?

Я знал за ним такую особенность. Во время разговора, когда Файнберг уставал, он, пользуаясь ахматовским выражением, «ставил пластинку», вставлял готовый монолог, историю, наблюдение.

Ничего в том плохого нет, кусок этот устного текста обычно продуман, обкатан и отточен. Хотя драгоценная сочащаяся пульсация беседы и меркнет. Меня это не задевало, я сам такой.

Некоторые файнберговские «пластинки» я слушал не однажды. Были такие, котрые годами оставались неизменными. «Пластинка» же про вечер поэзии в ташкентском Доме Знаний и интервью западным журналистам, за котрые он поплатился, раз от раза менялась.

Видимо, просто закончились шестидесятые, на которые пришелся его дебют, и дух которых он впитал. В главных столицах империи они закончились раньше, но в далеком и теплом Узбекистане и время шло по-другому. В Москве уже крутили гайки, а в Ташкенте еще  выходил номер «Звезды Востока», ставший потом легендарным, где под смиреной вывеской,  что мол писатели восстанавливают разрушенный землятресением город, приютились незаконные Бабель и Булгаков, Николай Панченко с «Балладой о расстрелянном сердце» и  почему-то казавшееся тогда крамолой «Уберите Ленина с денег» Вознесенского. Редакцию разогнали. Работу, как положено, усилили. Ну и Файнберг попал, это уж, как водится. Вот тут и нужно отметить, что к тому времени он уже был, как бы это сказать попроще,  главным ташкентским поэтом. И остался в этом качестве все последующие годы до самого последнего своего дня, вернее – ночи, ночи на 14 ноября  2009.

А что до гонений, то всё же нужно отдать должное, и гонения в Ташкенте были помягче.

Но урок Александр Аркадьевич затвердил накрепко – ни под каким видом с властью он за одним столом не играл. В его книгах есть тексты сильные, есть послабее, есть такие, которые кочевали из книжки в книжку, имея, наверно, перед автором особые заслуги, но нет ни одного из разряда «Ленин в Риге», ну или там, в Ташкенте. Сегодня это не кажется великой заслугой, да и я не о заслугах, о достоинстве.

Только однажды я видел немыслимое – вышла газета со стихами Файнберга вместо передовицы. Это было 24 июня 1988 года , в день начала вывода советских войск из Афганистана. И стихотворение было такое, что сразу становилось понятно, что не Файнберг прогнул своё перо под официоз, а вточности наоборот.

Простите, отчие просторы,

Что на губах моих зола:

Не под Москвой, не под Ростовом

Война сердца нам обожгла.

Не подо Ржевом – в Кандагаре

Остался Генка Соловей.

Мы пахнем пылью, пахнем гарью.

Встречай, Отчизна, сыновей.

Страна с огромными глазами,

Мы воевали, как могли.

Но шли не брянскими лесами

И не Смоленщиною шли.

И не под Брестом, а под Хостом

Теряли мы своих друзей…

Кто виноват – об этом после.

Встречай, Отчизна, сыновей.

Я помню край афганской бездны:

Остался друг на том краю.

У твоего, Сашок, подъезда

Я сигарету докурю.

И, в сердце горечи не пряча,

Войду я к матери твоей.

Припав к руке её, заплачу.

Встречай, Отчизна, сыновей.

Про Вознесенского тоже была у Файнберга замечательная «пластинка». Они не то, что бы дружили, но были знакомы и ценили друг друга. В первом файнберговском сборнике «Велотреки» можно учуять присутствие  Вознесенского. Всё это продолжалось до конца 70-х, пока в «Юности», в большой подборке Вознесенского не появилось стихотворение «Тренировка служебной собаки»:

Я затянут в ватную штуку

с капюшоном для лицезакрытия.

На мне служебную суку

испытывают на “нарушителя”. В шутку.

И дальше еще несколько строф, описывающих как его рвет собака. И рефрен «В шутку».

Файнберг был в бешенстве.  Понятно. что Вознесенский  из немногих, кому советская власть позволяла большую свободу высказывания, чтобы было чем потом козырять, отбиваясь от обвинений  во всевластии цензуры. Но зачем же он потешается над нами, придушенными. И тогда Файнберг ответил  стихотворением «Инструктор служебного собаководства»

Взревет чепрачной масти Лада.

Клык протрещит по рукаву.

Инструктор веселится.

Вата

с халата сыплется в траву.

Клык молод. И резец надежен.

Овчарка, взвизгнув, как фреза,

в плечо врезается до десен.

Но веселы твои глаза.

Тебя азарт игры колотит.

Хохочешь, капюшон задрав.

Стучит карандашом в блокнотик

твой друг — майор из ДОСААФ.

…………………………………………….

…Мне нечего делить с тобою,

инструктор с озорной искрой.

Но закусив губу до боли,

слежу я за твоей игрой.

Какою шуткою, инструктор,

отшутишься, прижат к стене,

когда мне горло вырвет сука,

натасканная на тебе?

Свои стихи Александр Аркадьевич читал сильно, особенно про майора из ДОСААФ.

….Ну и послал. Ночью звонок.

- Саша! Что это такое?

- Я. Больше. Не буду, – отвечаю. И повесил трубку.

Самое замечательное в этой истории, что можно было так поссориться из-за стихов, и то, что оба текста существовали. И авторы их не включали в книжки.

Нет, потом, когда всё рухнуло и они стали стариками,  оба -включили.  Зачем добру пропадать.

Присутствие Файнберга в жизни Ташкента, и потом, когда Ташкент стал виртуален и распространился от Австралии до Аляски, шагренево сократившись в своем реальном проявлении, так вот присутствие, даже не присутствие – наличие Файнберга, было живительно и конструктивно.  Этот тяжело пьющий, немолодой и небогатый человек всегда был мостом между прежней жизнью и нынешней, между русской поэзией и Ташкентом.

Все годы, что я его знал, Файнберг был образцом поэта. Он, осознанно и добровольно приняв на себя эту долю, с большим достоинством пронес её до конца.

Вопрос выбора, как и тема дороги звучали всегда в его стихах, и в ранних, и в поздних. Он и был человеком выбора. Он выбрал фамилию отца, закрыв для себя на долгие годы дорогу в московские журналы.  Доходило до смешного. «Юность» напечатала из самотека файнберговские стихи, простодушно украденные  каким-то парнишкой с правильной фамилией. Он не выбирал место, где родился, но верность этому месту было делом выбора.

Еще в «Велотреках» бросив шутливо:

Куда мне решать,

кумекать!

В республику врос,

как пень.

Не то, что вскочить, уехать -

пошевельнуться

лень.

Прошу обратить внимание на очаровательный эвфемизм «республика», внятный любому тогда, в 63-ем, и требующий пояснений сегодня.

А вот, как о том же он говорит в стихах из папки, врученной мне в последнем августе:

Пускай развал, пускай беда

швырнут  мне  пепел на седаны.

Хотъ нож, хоть пуля – все  едино.

Я не уеду никуда.

Файнберг не боялся прямого высказывания, хотя и не злоупотреблял им.

Он много писал. Сейчас, после его ухода, называются разное количество, написанных им книг, где 12, где – 15. На задней обложке «Листа», последнего им подаренного сборника  написано «автор двенадцати  книг». Значит, сам «Лист» – тринадцатый. Файнбергу можно верить. Своё поэтическое хозяйство он содержал в порядке.

На жизнь зарабатывал, переводя с узбекского и сочиняя сценарии мультфильмов. Переводил он Навои, считался лучшим переводчиком опального Абдуллы Арипова. Многие его переводы были настоящей поэзией.  Мультфильмы тоже получались поэтичные и не сопливые.

Не помню по какой медицинской надобности познакомил я его с моим учителем, знаменитым  ташкентским хирургом профессором Аталиевым, не предполагая, что знакомство продлится дальше этой самой медицинской надобности. По опыту знаю, что при всём взаимном интересе эти два мира стыкуются не слишком. Но вышло иначе. Уж не знаю, что тут сыграло роль – общее ли ташкентское пацанство, любовь ли Альберта Ервандовича к поэзии, но они подружились, и как-то ужасно трогательно каждый из них гордился дружбой с другим.

Когда в августе я сидел у Файнберга на балконе, он сказал не то чтобы с улыбкой, но посветлев лицом: «Недавно Аталиев приходил с женой, так хорошо посидели». А дня через два Альберт Ервандович: «Мы со Светой были у Файнберга.» И с фирменной самоиронией добавил: «Самое смешное, что его не смущают мои познания в поэзии».

Разглядывая в интернете фотографии похорон, я со спины узнал аталиевский характерный постав седой головы.

Собственные стихи я показывал ему нечасто, буквально считанные разы. Как настоящиго поэта, его на самом деле интересовали всё больше стихи собственные. Об этом мы и разговаривали, встречаясь. Но помогал он младшим собратьям все годы щедро и размашисто. Кто возьмется подсчитать количество предисловий в 10 строк, только, что бы осенить его именем первую книжку, внутренних издательских рецензий, рекомендации в писательский союз и всякую  иную, порой неожиданную, цеховую поддержку.

Так,  в начале 90-х, когда я одной ногой  уже поводил в воздухе, примериваясь опустить её на землю обетованную, позвонили с узбекского телевидиния и предложили сделать обо мне передачу.

- Чего вдруг?

- У вас книжка вышла.

- Откуда знаете? – спрашиваю. Вышла она в Киеве,  дома про неё знали друзья, да и то не все.

- Файнберг сказал. – говорят.

В нынешнем августе он впервые посетовал:

- Ты представляешь, я  подсчитал, сегодня, когда уже кажется, все разъехались, в Узбекистане почти шестьсот человек пишут стихи на русском языке. Ну или по крайности, сочиняют песни. И все они хотят пройти через меня…

Он был хорошо оснащен, но словно бы стыдился выпячивать технические приёмы. Планка всегда была высока, и в поводе для поэтической речи, и в том, как это было сделано.

Приноровив к своему дыханию сонетную форму, написал целую книгу «Вольные сонеты», оказалось, что сонет подходит для публицистическго выпада, для портрета, для философской рефлексии и для исторической зарисовк.

Но особо удавалось Файнбергу так счастливо выстроить простые слова в том единственном порядке, что бы они проникли в кровь. И ты уже не замечаешь, как бубнишь про себя:

Две звезды над моим чердаком.

Постарею ли,

сердце растрачу.

Никогда

ни о чем,

ни о ком

Так не вспомню

и так не заплачу.

И незачем пытаться объяснить, почему незамысловатое, казалось бы, стихотворение так «забирает».

Нарисую день холодный,

день бёз года и числа,

перевернутую лодку,

возле лодки – два весла.

С низкой крышей, синеокий –

нарису как смогу -

старый домик одинокий

на пустынном берегу.

Нарисую сеть пустую.

Птицу в небе нарисую.

Краски есть -  о чем тужить?

Нарисую -  буду жить.

Ему присвоили звание Народного поэта Убекистана. И про это у него была «пластинка».

Близился юбилей. Позвонил Абдулла Арипов. Он уже давно из гонимого поэта сделался автором гимна  независимого Узбекистана, председателем и орденоносцем, но поэтом быть не перестал.

Говорит, что надо тебе мол народного присвоить.

« И тут я захохотал…»

Нужно ли объснять тот смех? Наверно нужно. Институт этих почетных званий был весьма специфичен, они были учреждены по большей части в 50-е годы, но после смерти отца народов, в республиках Средней Азии, Закавказья и, как ни странно, Прибалтики. Звание присваивали стихотворцам пожилым и маститым, иногда посмертно – классикам. Было в этом звании какое-то подспудное сопротивление Москве, даже не советскому, а – русскому. Никогда оно не присваивалось поэту, пишущему на нетитульном языке. И представить такое было трудно. Ну, как представить того же Файнберга в чапане и тюбетейке разгуливающим по улицам Ташкента.

Тем не менее, в положенный день вышла газета, где сообщалось, что Александру Аркадьевичу Файнбергу присваивается звание Народного поэта Узбекистана. Зазвонил телефон. Абдулла:

-Сашка, зачем смеялся?

В последние годы множились свидетельства официального признания, он принимал их спокойно, как должное, они не делали его счастливее. Он продолжал писать, стихи горькие, трагичные. Внимательно и спокойно вглядывался он в грядущее окончание своей дороги. Может потому, что давно написал, что «и могила – не конец дороги».

В августе 2009-го мы с семьей приехали в Ташкент. К Файнбергу я взял с собой Юру, сына. Мальчику пошел двенадцатый год, пришло время показать ему настоящего живого поэта. Юрка бродил по квартире в многоэтажке на Пушкинской, выходил на балкон, где мы сидели, присаживался, слушал наш разговор…

Что он  запомнит из того дня? Понадобятся ли ему на его пути такие, например, строки:

Колдует ночь. На то и ночь она.

Во мраке, ничего не понимая,

как перед смертью, пьем себя до дна,

друг друга на прощанье обнимая.

Там на земле – сомнения и страх.

А мы с тобою ничего не знаем.

И высоко, как звезды в небесах,

глаза перекликаются с глазами.

В окне сплетенье виноградных лоз.

Как две судьбы, рука ложится в руку.

И кажется немыслимою ложь.

И невозможной кажется разлука.

И снова, целиком себя даря,

в слезах мы задыхаемся от жажды…

Не дай нам бог с тобой при свете дня

в глаза друг другу посмотреть однажды.

Источник первой публикации  журнального варианта — «Иерусалимский журнал», а вы прочти полный вариант статьи, любезно предоставленный Михаилом Книжником.

Ты плел арыки и каналы,
И, разделяя свет и тень,
По берегам сажал чинары,
Менял рубашки каждый день.

Неужто в книгах не дознался?
Неужто дураки — друзья?
Неужто сам не догадался?
Пустыню напоить нельзя.

Верблюжью увидав колючку
На клумбе, в сквере, Боже мой,
Ты плачешь стыдно и горюче,
Ты, старый, глупый и больной

М.Книжник в эпиграфе упомянул князя Масальского, известного исследователя Средней Азии. Это древний род закончившийся в Узбекистане примерно в 25 поколении. В 15 веке князья получили в своё владение город Мосальск и отсюда и фамилию. Последний отпрыск бежал в Париж во время революции, но одна дочь не успела убежать и была сослана в Карши. Мой отец , ещё до моего рождения был заместителем прокурора этого города, и к нам , тоже в наёмную квартиру, была подселена старушка, которая оказалась последней в 500 летней истории рода княгиней Масальской.Никуда на работу она поступить не могла и занималась воспитанием мое старшей сестры. в 37 году моего отца арестовали по делу троцкистов и мать сослали в Самарканд. Княгиня вообще осталась без присмотра. В41 году отца освободили и сделали директором эвакуированного промышленного техникума и княгиня вновь приехала к нам. Умерла она в конце войны и похоронена в Самарканде, без памятника. Так трагически закончилачь история этого древнего польско -литовского рода. Вторая сестра в Париже может быть и продолжила род, но под чужой фамилией мужа.

А еще вот здесь нашел фразу:

В 1958 году мне было семь лет и я помню рассказы родственников и жившей у них княгини Н.И.Масальской о том, что…

Так что может это вторая сестра и есть?

На фото стоят слева направо: Михаил Книжник, Алексей Филоненко, ВПС, Владислав Хан и Азим Хикматов. На врезках ушедшие чуть раньше и не попавшие в групповую фотку слева Рустам Шагаев, справа Лейла Шахназарова. Встреча прошла в теплой (горячей) дружественной обстановке, многие впервые встретились в реале, хотя давно друг о друге знали. Следующая встреча в ноябре — Михаил обещал приехать  и провести поэтическую встречу с читателями. Жаль, что не пришли Баламут и Тимур Узаков. Но еще встретимся все не раз.

Спасибо М. Книжнику за интересный рассказ. Я жил в Ташкенте с 1940 по 1998год. Перестройка,начатая недоумком М.Горбачёвым, продолженная алкашём-аферистом Б. Ельциным довели Великую Страну до раздробления, разрухи и нищеты. А меня лишили Родины. Прежде достойная советская пенсия превратилась в ничто… Жить стало невозможно. Мы с женой, спасаясь от нищеты, вынуждены были переехать в Израиль. Более десяти лет я живу вдали от родного Ташкента. Редкий день проходит без воспоминаний о любимом городе, друзьях по школе, Университету, сослуживцах, соседях… Учился я школе №62, затем в школе №94, затем в ТашГУ на филфаке. До 1995 г. работал в Издательстве ЦККП Узбекистана, в газетном производстве.

Детство и молодые годы прожил на улице Пролетарской в доме №45. Этот большой П образный дом знают многие ташкентцы. На заднем дворе его находится “Горка”, как мы её называли. Это Урочище Минг Урюк — исторический центр Ташкента. В детстве мы там откапывали громадные керамические кувшины, ляганы, наконечники пик или стрел. Потом всё это куда-то пропадало, разбивалось… В те далёкие сороковые годы это не интересовало государственные органы, впрочем, как и сама “горка” .Большую часть “горки” пустили на производство сырцового кирпича. Его формовали и сушили под “горкой”. Какие то грузовики подгоняли к “горке” и обваливали в них землю. На моей памяти двух солдат засыпало обвалившейся землёй и спасти их не удалось.

Со стороны улицы К. Цеткиной часть “горки” уничтожила мебельная фабрика. На наших глазах “горка” сокращалась.  А было время она тянулась до улицы Жуковского. На “горке”была и маленькая футбольная площадка для игры в “парагвай”. На ней делал первые футбольные шаги знаменитый пахтакоровец С. Стадник. Он жил на улице Павлова. С этой “горки”мы запускали бумажных змеев, там всегда дул ветерок, играли в ашички, стукана и лянгу. Под горой приезшие из сёл торговали анашой. Временами милиция устраивала на них облавы. Во дворе дома росло несколько сортов деревьев тутовника. В те годы это было хорошим подспорьем в питании.

В день похорон Сталина с “горки” мы наблюдали как, выпуская облака пара, ревут паровые гудки заводов и фабрик,паровозов на вокзале. Гудки в то время многим заменяли часы. По гудкам просыпались, шли на работу, учёбу… При строительстве монумента Сталину мы часто бегали на Сквер наблюдать за работами. Разумеется, были на его открытии. Поразило сколько людей приходило к монументу Сталина в траурные дни, проститься с ним. Казалось мир рухнул… Но ничего,обошлось. Хотя временами,глядя на разворовывание страны алкашами — ельцинами, чубайсами, ходорковскими, абрамовичами, березовскими, гусинскими думается, что при Сталине это беспредел был невозможен… Став постарше гурьбой ходили в Сквер покушать мороженое, попить сухое вино в “пятаке” — так называли круглое деревянное кафе. Анекдоты, стихи, розыгрыши, игра в “доп доп”длились до часу-двух ночи. Невозможно забыть гуляния по “Бродвею” (ул.Карла Марла). Здесь собирался “весь город”.

Вот сколько добрых воспоминаний навеяла статья… Желаю ташкентцам здоровья, любви, счастья, благополучия, процветания.
С приветом из Хайфы Анатолий Боголюбов.

Большое спасибо за воспосминания!
Примечание — мнение Анатолия Боголюбова о роли Горбачева-Ельцина в истории может не совпадать с моим или чьим-то еще, просьба эту тему в комментариях не развивать.