1.

Взяться за написание истории нашей семьи меня заставило чувство сыновнего долга перед памятью моего отца, поводом послужило то, что прочитав за последнее время много разных статей об истории корейского народа, силой обстоятельств оказавшихся на территории Узбекистана в далеком 1937 году, я не нашел ни одной публикации или упоминания  о моем отце. Надо сразу сказать,  что он был незаурядной личностью, обладал большими организаторскими способностями, большой силы воли. Он был Вторым, а затем и Первым секретарем Верхне-Чирчикского района (сейчас Юкори-Чирчикский район) в течение более 10 лет. В состав  этого района входили почти все знаменитые корейские колхозы Узбекистана «Политотдел», «Правда», «Свердлова», «Узбекистан», «Ленинский путь» где председателями колхозов были Герои Социалистического труда Хван Ман-Гым, Цой И.А., Ким Д.А., Цой А.Р., Эм Т.В.

2.

 Мой отец Ким Моисей Васильевич родился 23 марта 1917 года в Приморском крае, Анучинском районе. После переселения в Узбекистан жил в  с. Той-Тепа Средне-Чирчикского района Ташкентской области. Работал учителем в средней школе №2, начальником управления кинофикации, инструктором Средне-Чирчикского райкома партии, затем в 1947 году был избран Вторым секретарем райкома партии. В 1950 году за высокие достижения в труде, организаторскую работу награжден Орденом Знак Почета. С 1949 по 1951 годы учился в двухгодичной средней партийной школе. После окончания учебы в 1951 году был избран Вторым секретарем Верхне-Чирчикского райкома партии. В тяжелых условиях восстанавливали и создавали заново сельскохозяйственное производство. Условия, в которых создавались и становились высокорентабельными колхозы написано в различных публикациях, в частности в статьях о колхозе им. Свердлова»( «Синенгоу»), входившим в состав Верхне-Чирчикского района Ташкентской области. В 1957 году за успехи в сельском хозяйстве Верхне-Чирчикского района отец был награжден Орденом Ленина. В  1959 году на партийной конференции был избран Первым секретарем Верхне-Чирчикского райкома партии. Под его руководством район стал одним из высокорентабельных хозяйств не только Узбекистана, но и всего   Советского Союза.   За высокие достижения в труде район был неоднократно представлен на Выставке Достижений Народного хозяйства. В 1961 году Ким М. В. был награжден большой золотой медалью ВДНХ СССР. Затем работал председателем райисполкома в этом же районе.

3.

В 1964 году был направлен директором совхоза «Октябрь» Чимбайского района Каракалпакской АССР. За один год был построен современный поселок, школа, детский сад, посажен и убран урожай риса. Проработав более 3 лет отец вернулся в Ташкент. Работал на различных должностях. В 1973 году возглавил новую созданную службу в Министерстве автомобильного транспорта по обслуживанию населения – Узтрансэкспедиция, ею за короткое время были созданы областные отделы во всех городах и районах Узбекистана,  которые занимались транспортно-экспедиционным обслуживанием населения (услуги по предоставлению транспорта, перевозок различных грузов, обслуживание свадебных торжеств, бронирование гостиниц, авиабилетов и др.). За долголетнюю и безупречную работу  в Министерстве автомобильного транспорта был награжден знаком «Почетный автомобилист Узбекистана».  Ушел на заслуженный отдых в возрасте 75  лет.

Закончил высшую партийную школу при ЦК КПСС.

4.

Делегат партийных съездов Узбекской ССР,  член ЦК, член ревизионной комиссии. Награжден и другими правительственными наградами. Хорошо знал  председателя колхоза «Полярная звезда» Ким Пен Хва. Написал  в соавторстве с Файзуллой Исхаковым в 1972 книгу о колхозе и его знаменитых людях  «Люди счастливой судьбы». В 1961 году написал книгу о Верхне-Чирчикском районе «На подъеме», вышедшую на узбекском и русским языках. В книге приводятся данные о росте сельскохозяйственного производства в районе, организаторской роли партийных органов в укреплении и становлении высокорентабельных колхозов, получения высоких урожаев хлопка, кенафа, риса, пшеницы и других сельхозкультур, развития животноводства. Также рассказывается о  передовиках производства – председателе колхоза «Политотдел» Хван Ман Гыме,   кукурузоводе Ли Любови – Герое Социалистического труда, и о других знатных людях района. На всех участка работы, куда бы  его  не направляли, работал ответственно,  организовывал трудящихся на выполнение заданий, занимался воспитанием молодого поколения, передавая им свой опыт и знания.  Думаю,  что люди старшего поколения еще помнят  замечательного человека, учителя, наставника  Моисея Васильевича Кима.

 5.

Ким Эдуард Моисеевич.

На прилагаемых фото:

1. На землях колхоза «Политотдел» слева Хван Ман Гым, справа М.В.Ким
2. Ким М.В. (слева) на рисовом поле Каракалпакастана
3. Н.С.Хрущев в колхозе «Политотдел», слева Ким М.В., в центре Хван Ман Гым, Любовь Ли.
4. Ким Моисей Вассильевич
5. Ким М.В. у  входа в райком партии.

В «Белом архиве» от 1926-го года некий Ф.Гнесин написал о Октябрьской революции в Ташкенте. Просто фантастика, как он ухитрился все запутать и переврать. То у него броневики, посланные для разоружения крепостной роты, лишь дали «две очереди по карнизу». О том, что на самом деле кзаарму обстреливали целый час на уровне плеча и лишь случайно никто не пострадал, ни слова. Ни слова также об аресте генералом Коровниченко членом Ташкентского и Краевог Советов. Наоборот, все началось с разоружения большевистских военных частей — 23-го (!) октября. То отряд «одерживает верх», а глупый Коровниченко решил вступить в перемирие с противником. Конечно, перемирие заключалось и заключается только затем, чтобы выиграть время, и Коровниченко сам перемирие нарушил.

То наконец офицеры решили выбрать нового командующего взамен этой тряпки, а Коровниченко сказал, что это будет нарушение присяги и предложил сдаться, что несчастные контрреволюционеры и сделали. На самом деле крепость обороняла кучка юнкеров, а сами офицеры, наплевав на присягу, Коровниченко арестовали. Вдобавок в манифестанции местных народов в защиту Кокандской автономии, которая прошла в конце года в Ташкенте, участвовало не несколько тысяч человек, а 150 ТЫСЯЧ САРТОВ. Да город столько бы и не вместил. Конечно, налетели большевики с пулеметами и положили 150 человек. Из 150 тысяч, да.

А потом Ф.Гнесин сбежал в Новочеркасск, где доложил эту бурду генералу Алексееву. А заодно сказал, что среди туркестанских большевиков есть германские руководители. Алексеев не удивился, и сказал: «Так и должно быть, всё от них».

Особенно умиляет дата под публикацией — «Ростов н/Дону. 18 мая 1918 г.» То есть, «германские руководители» торчат в Ростове уже 10 дней. Как это соотносится с их помощью большевикам — неясно.

В общем, неудивительно, что такая публика так бездарно проиграла большевикам.

Еще при первом посещении думал рассказать о супруге Айбека, теперь делюсь тем что узнал. Есть заезженная поговорка, что женщина может или поднять мужчину до небес или обрушить его в преисподнюю. Естественно, речь идет о первой части поговорки.

Со своей будущей супругой Зарифой Саиднасыровой Айбек учился в школе. На фото 1929 года им по 24 года.

Отцом Зарифы был Саиднасырбой, богатый просвещенный человек. Он носил европейскую одежду и дочерей воспитал в светских традициях. Вот фото его и дочерей.

Жили они в городе Туркестан, потом переехали в Ташкент. У Саиднасырбая была роскошная библиотека, многих юношей от отправлял на учебу в Европу. Та фотография, что слева  использовалась еа афише недавней выставки «Новые женщины Узбекистана, ХХ век».

В года репрессий Саиднасырбай был обвинен в шпионаже, в 1936 посажен, потом его отпустили, в 1937 году снова арестовали и расстреляли. В 1991 году реабилитировали.

Клеймо дочери врага народа перекрыло дочери пути к творческой реализации, хотя она хорошо рисовала, и она посвятила жизнь супругу. В 1951 году Айбек переживал из-за грязных клеветнических пасквилей в прессе, его разбил инсульт, правая рука оказалась парализованной. В течение последующих 18 лет он диктовал свои произведения супруге, она записывала, потом читала, обсуждали, правили…

Притом, что Зарифа Саиднасырова преподавала химию а институте, написала учебники и словарь химических терминов — первые на узбекском языке. Еще и рисовала… Недавно вышла книжка об этой замечательной женщине, но только на узбекском языке.

В музее есть две картины, написанные Зарифой, на обеих мавзолей Ходжи Ахмеда Ясави в Туркестане.

Не могу не поделиться панелью дверной, они все украшены резьбой, специально узнал, что это делали мастера из Самарканда именно для музея Айбека. Обожаю шестиугольники.

Эпизод экскурсии в зале Навои.

Такое хорошее благостное состояние после музея…

Из проблем (с нашей стороны, есть и другие проблемы наверное): 1) музей не подключен к Интернету, 2) у музея нет сайта 3) нет средств издать книгу о Зарифе на русском языке. Кто бы перевел, опубликовали бы в Интернете, ничуть не хуже для поддержания памяти о замечательных людях чем книга.

Кто не был в музее — сходите.

XIX век стал эпохой рождения фотоискусства. Фотография рассматривалась как очередной шаг на пути развития изобразительного искусства. Недаром первых фотографов называли светописцами. При этом фотообразы часто перерастали рамки просто документа, и все, снятое на фотопластинку, приобретало значение живого художественного свидетельства современника.

Центральная Азия представляла собой некий полигон для развития фотографии. Великолепная природа, обилие всемирно известных архитектурно-исторических памятников, своеобразный быт коренных жителей — все это предопределило стремление мастеров нового вида искусства донести до зрителя собственное видение этого цельного, экзотического и гармоничного мира. Способствовал этому и рост интереса мирового сообщества к истории и культуре Центральной Азии.

Первые фотографические снимки Ташкента были опубликованы в «Туркестанском альбоме», составленном в 1871 — 1872 гг. востоковедом и этнографом Александром Куном и изданном в количестве семи экземпляров по личному указанию Туркестанского генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана к Политехнической выставке. Ташкентские снимки для альбома были выполнены Н. Нехорошевым (1, с. 107 — 225). Н. Нехорошев, К. Сциборовский, Д. Назаров и С. Николяи стали профессиональными фотографами и организаторами фотоателье в столице Туркестанского края.

К 1910 г. в Ташкенте работали двадцать профессиональных фотографических ателье, суммарный годовой доход которых достигал почти 80 тысяч рублей — сумма по тем временам огромная. Мастера наклеивали выполненные ими фотографии на специальные фирменные паспарту, на обороте которых печатались характерные символические и рекламные изображения и тексты.

Большой известностью как фотограф пользовался учитель рисования ташкентской гимназии Дмитрий Назаров, который в собственном доме на углу Московской и Хивинской улиц содержал ателье. Д. Назаров был выпускником знаменитого Строгановского училища и со студенческих лет стал энтузиастом фотодела. Выполненные им фотографии свидетельствуют о высоком профессионализме автора, обладавшего несомненным индивидуальным творческим почерком. 14 снимков этого ташкентского мастера в 1908 г. были представлены на Всемирной фотовыставке в Марселе (Франция) и удостоены Гран-при.

Однако для менталитета Востока, сохранявшего особую традицию изображения одушевленных объектов, фотопортретирование первоначально казалось неслыханным и запретным делом.

В 1889 г. известный узбекский поэт Фуркат, который во время пребывания в Ташкенте интересовался разными европейскими новшествами, проникавшими в то время в быт Туркестана, побывал в гостях у Д. Назарова. В его ателье поэт ознакомился с устройством фотоаппарата, процессом фотографирования и работой мастера по изготовлению визит-портретов. Все это он подробно описал и опубликовал на узбекском языке в «Туркистон вилоят газетаси». Публикация сразу обратила внимание местного населения на фотографию. Ортодоксы убедились, что фотографирование, безусловно, не подпадает под известный шариатский запрет изображать живые существа, и это открыло дорогу к национальной профессиональной фотографии (2, с. 259 — 260).

В Национальном архиве Республики Узбекистан сохранилось официальное прошение в Сырдарьинское областное правление Туркестанского края от жителя Ташкента (Шейхантаурской махалли Хаузбаг) Ильхомджана Иногамджана Ходжиева следующего содержания: «Имея фотографический аппарат и занимаясь для практики снимков видов и разных лиц, я настолько заинтересовал этим делом местное население старого Ташкента, что ко мне начали являться некоторые из узбеков с заказами, но так как я не имею на это разрешения и не желая навлекать на себя нареканий начальства, мне приходится в ущерб себе просьбы сии отклонять. Ныне же, узнав от русских фотографов, что для этого дела нужно разрешение начальства, я осмеливаюсь обратиться с покорнейшею просьбою выдать мне какое-либо удостоверение на производство означенного промысла» (3). Разрешение было незамедлительно выдано (свидетельство фотографа №739/6249 от 24 апреля 1902 г.). Так возникла первая «национальная фотография Ильхомджана» в старом городе, пользовавшаяся большой популярностью в дореволюционное время. Негативы Ильхомджана имели сквозную нумерацию, самый большой, известный автору настоящей статьи, номер его фотографии — 2454.

К концу XIX в. в Ташкенте возникло Туркестанское общество любителей фотографии и изящных искусств. Оно официально было оформлено сразу после проведения в Ташкенте первой Туркестанской фотографической выставки, проходившей с 19 по 26 сентября 1899 г.

Даже по современным масштабам выставка была очень большой. Выставочная комиссия во главе с К. Тимаевым представила на суд публики более двух с половиной тысяч художественных снимков в двенадцати разнообразных разделах. В экспозиции можно было увидеть фотоработы всех известных туркестанских мастеров, в том числе ташкентцев В. Козловского, Е. Коркина, Ш. Немцевича, М. Смоленского, фотолюбителей: И. Гейера, П. Григорьева, С. Юдина, Г. Сваричевского. Демонстрировались целые коллекции фотографий, собранные А. Половцевым. Н. Пантусовым, Б. Кастальским, великим князем Николаем Константиновичем и другими краеведами. Был издан специальный каталог (4, с. 126 — 128).

Первая Туркестанская фотографическая выставка по времени совпала с началом так называемого «золотого века почтовой открытки», когда на карточках, предназначенных для почтового сообщения, стали печатать фотографии Ташкента. Сейчас известно более тысячи почтовых открыток с видами столицы Туркестанского края, изданных в 1898 — 1918 гг. В Ташкенте успешно работали три открыточных издательства. Владелец одного из них Э. Хлубна — родом из Австро-Венгрии — был талантливым фотографом и оригиналы для воспроизведения на своих открытках снимал сам. Более ста видов Ташкента 1909 — 1914 гг., напечатанные способом автотипии издательством Э. Хлубна (Ташкент, ул. Московская, 39), вошли в золотой фонд исторической ташкентской фотографии.

После революционных потрясений 1917 — 1920 гг. фотоискусство стало претерпевать существенные изменения. «Таинство светописи», что было характерно для начального периода развития фотодела, все более уходило в прошлое.

Узбекистан и прежде всего Ташкент с 20-х гг. XX в. превращается в своеобразную Мекку для фотографов. Сюда регулярно приезжали снимать фоторепортажи многие выдающиеся фотомастера. Так, всемирно известный художник-коллажист Александр Родченко (1891 — 1956) был главным создателем юбилейного правительственного подарочного фотоальбома «10 лет Узбекистана», вошедшего в историю авангардного книгоиздания и фотоискусства. Ученики А. Родченко — Б. Кудояров (1898 — 1974) и Г. Зельма (1906 — 1984), оба — уроженцы Ташкента, считались одними из лучших фотожурналистов страны. Их работы, сделанные в Ташкенте, вошли в золотой фонд фотолетописи города (5, с. 47, 113, 169).

Наиболее известен среди фотографов Ташкента этого периода фотокорреспондент газеты «Правда Востока» Макс Пенсон (1893 — 1959), который, по словам С. Эйзенштейна, «исходил с фотоаппаратом весь Узбекистан, чью славную историю страница за страницей можно воссоздать по его необозримому архиву за многие и многие годы» (6).

Сочетание документальности и картинности, заимствованной из живописи, — характерное качество фоторабот М. Пенсона. Именно таков его известный фото-этюд «Узбекская мадонна», получивший Гран-при на Всемирной выставке 1938 г. в Париже. Особенно силен был М. Пенсон в производственно-психологической фотографии. По призыву тогдашних средств массовой информации фотографы обратили свои объективы на строительство новой промышленной базы государства, что в те годы было в центре внимания общества. В первой половине XX в. конструктивизм воспринимался в качестве передового стиля в искусстве. В середине 20-х гг. XX в. творческая эстафета фотоискусства перешла от мастеров профессиональных фотоателье к фотожурналистам. Тогда вместе с М. Пенсоном работали в ташкентской прессе И. Збарский, Н. Рядов, К. Разыков, Б. Юсупов.

Практически все этапы развития Ташкента в первой половине XX в. получили свое отражение в работах фотожурналистов. Конструктивистские и репортажно-психологические снимки печатались не только на страницах газет и журналов, но демонстрировались на многочисленных фотовыставках. Строительство таких промышленных гигантов, как Ташсельмаш и Текстильный комбинат, создание обширных парковых зон в старом и новом городе, запоминающихся сооружений с многофигурными скульптурными композициями — все это в деталях передано фотохудожниками довоенного Ташкента.

В годы второй мировой войны фотографы Ташкента снимали как на фронте, так и в тылу. Ориентация на идеал порождала неизбежную плакатность, ярко выраженную тенденциозность. Таковы были требования времени.

Существенную роль в становлении фотоискусства послевоенного Ташкента сыграла «Еженедельная фотогазета». Она живо откликалась на все события общественной и культурной жизни. На ее страницах регулярно печатали свои работы Г. Перменёв, В. Косовский, Р. Шамсутдинов.

С 50-х гг. XX в. активно заработала фотосекция Союза журналистов, фотоклубы и фотогруппы. Темы труда и портретной фотографии занимали центральное место на всех выставках, значительную долю публикаций в прессе. Постепенно фотографы отходили от постановочных композиций и плакатности.

В Ташкенте, начиная с 1958 г., регулярно проходили представительные республиканские выставки фотомастеров Узбекистана, многие из которых получили известность за рубежом.

К концу XX в. в снимках ташкентских фотографов получили распространение практически все веяния, характерные для мирового фотоискусства. Драматические события ташкентского землетрясения 1966 г., а затем грандиозная стройка при ликвидации его последствий вызвали несомненный взлет документалистики (7). Появление цветного изображения разделило фотоснимки на документальные фотографии и фотокартины (этюды), причем лучшие мастера объединяют оба подхода в своем творчестве.

После обретения республикой независимости фотографы Ташкента развернули активную творческую деятельность. Мощная секция фотохудожников при АХ Уз, Ташкентский Дом фотографии, регулярные представительные фотовыставки в стране и за рубежом демонстрируют достижения и возможности наших художников. Получили заслуженное признание в обществе такие мастера узбекской фотографии, как Р. Шагаев, Турсун Али, Р. Шарипов, Ф. Курбанбаев и многие другие. Фотография в нашей стране сейчас — одна из наиболее динамично развивающихся областей искусства.

Литература
1. Прищепова В. А. Иллюстративные коллекции по народам Центральной Азии конца XIX — начала XX века (из собраний МАЭ РАН). Культурное наследие народов Центральной Азии, Казахстана и Кавказа. Т. LII. СПб, 2005.
2. Остроумов Н. П. Сарты. Этнографические материалы. Ташкент, 1896.
3. Национальный государственный архив Республики Узбекистан. Ф. 17, оп. 1, д. 22093, л. 46.
4. Чабров Г. Н. Выставочная работа в Туркестанском крае. Труды музея истории УзССР. Вып. III. Ташкент, 1956.
5. Антология советской фотографии. Т. I. М., 1986.
6. Ходжаев Ф. Макс Пенсон. М., 1973.
7. O`zbek fotografiyasi 125 yil, I — III. Toshkent, 2005 — 2007.

Борис Голендер

Вступление (от администрации сайта) (Имеется в виду сайт Рустама Хусанова e-samarkand.narod.ru с которого копируется этот материал.  После обсуждения скульптуры мальчика.ЕС)

В октябре 2005 года, СМИ Узбекистана и ряда других стран сообщили об уникальной находке в Самарканде: спустя почти век, на самаркандском кладбище удалось отыскать захоронения австрийских военнопленных, привезённых в Самарканд в период военной кампании Первой Мировой и закончивших там свою жизнь.

Пёстрые, но коротенькие заметки не сообщали подробностей появления австрийцев, да ещё и военнопленных, в Самарканде, и вызывали массу вопросов. Представленный материал позволяет отмотать плёнку истории назад, до 1915 года и познакомиться с одной выразительной историей из австрийского пребывания в Туркестане.

На второй год войны в Самарканд привезли австрийских военнопленных. Среди них был Эдуард Руш (Eduard Rusgh), доктор архитектуры из Вены. На фронте Руш был всего три дня. До этого он вместе с другими вольноопределяющимися шесть месяцев маршировал на плацу, учился колоть чучело в мохнатой шапке и слушал рассуждения фельдфебелей о том, что враг невежествен и безоружен.

Русские зашли с тыла. Кто-то панически заорал «казаки!». Худенький лейтенант тщетно пытался перестроить боевые порядки. Потом он сел, прислонившись спиной к неровной стенке окопа. Комья влажного песка скатывались ему на плечи.

В сумерках послышалась команда на плохом немецком языке: «Выйти! Оружие сложить! По-ротно строиться!»

На маленькой галицийской станции серо-зелёное стадо, лучшую императорскую дивизию разогнали по вагонам и повезли в Россию.

Мрачные фельдфебельские пророчества не сбывались: австрийцев не били, ничего не отнимали у них. Руш сохранил альбом и гитару, а Вальдманн, певец Венской оперы, решился вытащить красный инсбрукский шарф и закутал им шею: он берёг голос.

Охранял вагон молоденький солдат с удивлёнными светлыми глазами. Он спал здесь же в теплушке, забираясь подальше от двери, забавно передразнивал немецкую речь и с удовольствием слушал, как повеселевшие австрийцы играют на губных гармошках.

Где-то у Киева солдатика сменили. Он вздохнул и ушёл навстречу ветру, прикрыв лицо половинкой воротника. Руш долго смотрел вслед неуклюжей фигурке. Он размышлял о трагическом парадоксе войны: враги едут в тыл, им подарили самое большое — жизнь. А те, кто имеет право властвовать, уходят умирать. Всё это звучало странно и отчужденно. «Враг» — о себе, о печальном солдатике — «властитель».

Вальдманн, моментально оживший, едва у него отняли винтовку, дразнил Руш.

«Omnia mea mecum porto — всё своё ношу с собой», — повторял он и раскатывал классическую руладу. — А вы, доктор, что станете делать? — спрашивал он. — Представьте, что вас оставят на вечное поселение в Азии. Вы что же, будете строить виллы из этого, как он у них называется, из кизяка?

Руш чертыхался, но Вальдманн был прав. Он мог петь даже в этом скотском вагоне. Что поделаешь. Из грязной игры Руш выбыл. С ним была жизнь, точнее — существование. Но этого недостаточно для счастья, даже теперь, когда люди, спасая шкуру, теряют всё человеческое.

И всё-таки ныть не хотелось. Руш утешал себя дедовской философией: бывают плохие времена, malzeit. Надо всё пережить и остаться человеком. В конце концов это самое главное.

Он совсем повеселел, когда эшелон прибыл в Самарканд. Руш сам прочёл название станции. За долгий путь он научился разбирать русские буквы. Паникеры накануне пустили слух, что пленных повезут в пустыню. Но их высадили на станции и повели тёмной мокрой дорогой.

Лил дождь. Австрийские ботинки вязли и чавкали в глине. Часа через два небо начало сереть, и тогда Руш увидел путаницу чёрных ветвей над головой. Печально пахла мокрая кора. Это был лес или сад, но только не пустыня.

Ещё в студенческие годы Руш хотел побывать в Самарканде. В университетской библиотеке он видел альбомы с зарисовками в тимуровской столице, а в музее — образцы майолики, покрытой изумительно ясной глазурью, секрет которой унесли с собой в безвестную могилу безымянные мастера. Мечта сбывалась неожиданным образом.

Мысли об этом устало бродили голове Руш, когда он сняв сырые ботинки, забрался на деревянные нары. В приоткрытую дверь тянуло запахом сырой глины, и от этого было ещё тоскливей. Пленные молчали, и когда порывом ветра задуло огонь, Рушодумал: кончилась жизнь.

Но скоро он привык к бараку и к глиняным кибиткам, окружавшим лагерь. Он думал о том, что вот в таких же лачугах жили те, кто создал великолепие древнего Самарканда. Величественные сооружения и первобытные мазанки рядом, под одним уныло плачущим небом. Так выглядело лицо эпохи. Впрочем, тимуровский Самарканд Руш увидел только спустя три месяца.

Пленным разрешили выйти в город по требованию управляющего банком. Он настаивал, чтобы австрийцы сами получали денежные переводы. Военные чиновники, игравшие роль посредников, оказались не чисты на руку. Руш получил увольнение на один час… и на полтора часа опоздал.

- Мне очень жаль, — сказал ему дежурный офицер, но вам запретят выход из лагеря.

Руш не стал ничего объяснять. Ему бы всё равно не поверили, расскажи он, что простоял всё это время у Регистана. Его околдовало это сооружение, возведённое азиатами, гармоничное, грандиозное и лёгкое, и майоликовая стена, покрытая яркими загадочными письменами и потому ещё более волшебная. Руш никогда не видел ничего лаконичней и законченней.

Он смотрел на медрессе Улугбека, изумленными глазами европейца, силящегося понять тайны древних зодчих, сокровенный смысл их творчества. Рушвспоминал Венецианский собор Святого Марка — великолепный архитектурный калейдоскоп. Башню в Пизе. Казалось, она вот-вот упадет, и это подчеркивало ее грандиозность. Он воскрешал в памяти могучие стены Наумбургского собора и видел огромного надменного Эккегарда и Реглинду с загадочной улыбкой немецкой Джоконды на каменных устах. Замки Баварии, стрелы башен, врезавшиеся в серое Лимбургское небо, — воздвигая все это, человек не только воздавал хвалу богу. Он утверждал свое торжество над природой. Может, потому величественное он отождествлял с огромным и причудливым.

Руш преклонялся перед этими творениями. Они помогли ему стать не только архитектором, но и человеком. Вспоминая их здесь, в Самарканде, он подумал, что им не хватает истинного величия, которое, как все подлинное, — просто.

Руш взглянул на часы, когда все равно было уже поздно. Потом ругал себя: надо уж было заодно взглянуть хоть мельком на тимуровскую гробницу.

Несколько дней назад, когда Вальдманн сказал: «Черт с ним, с этим нужником. Переждем здесь дурные времена», — Руш согласился с ним. Но теперь, увидев краем глаза Самарканд, он понял, что оставаться взаперти невыносимо.

И вскоре ему повезло.

Однажды в воскресенье Руша пригласили в канцелярию. Начальник лагеря был чрезвычайно любезен.

- Господин адъютант, — обратился он к молодому офицеру, утонувшему в кресле, — разрешите представить вам Эдуарда Руш, известного венского архитектора. — Офицер, не вставая, поклонился.

- Я много слышал о вас, — сказал он. — С вами желает беседовать господин генерал. Вы можете идти в штатском.

Генерал вел себя так, будто Руш не пленный солдат, а человек своего круга. Он угостил Руш коньяком и настоящим кофе, расспрашивал о Вене, о модернистских течениях в живописи и архитектуре, сожалел, что так затянулось это нелепое недоразумение, стоящее стольких жертв и России и Австрии. Наконец он заговорил о главном.

- Два года назад, — сказал генерал, доверительно наклонившись к Рушу, — мы верноподданно праздновали трехсотлетие и поныне благополучно царствующего Дома. В честь этого события, дорогого сердцу каждого русского, здесь, на окраине нашей империи, был заложен монумент. Увы, мой дорогой, мы не смогли осуществить наше благородное намерение. Нам помешали известные вам прискорбные обстоятельства. Но они же привели сюда вас. — Генерал похлопал Руш по рукаву. — Не спорьте, не спорьте — это перст судьбы, или, как говорят у нас: «Нет худа без добра».

- А кофе был, черт побери, все-таки вкусен, — подумал Руш.

- Послушайте, доктор, — быстро заговорил генерал, — мы временно оказались в разных лагерях. Но мы, прежде всего, интеллигентные люди и, я думаю, поймем друг друга. Я верю в ваш талант. Я сделаю все, чтобы вы чувствовали себя совершенно свободным.

Генерал велел подать экипаж и повёз буша в парк. Деревья звенели посеревшей от пыли листвой. Хилые хризантемы окружали небольшой холмик. На нём лежала плита. Генерал наступил на неё длинной ногой в лаковом сапоге.

- Здесь, доктор, — сказал он и подал Рушу руку. — Сколько Вам понадобится времени?

- Не знаю, — ответил Руш. — Я ничего не знаю. И потом я не скульптор, я архитектор. Это разные вещи.

- Не скромничайте, — сказал генерал. — Жду через месяц проект. Вас отвезёт адъютант.

Теперь Руш пользовался свободой. Он мог при желании даже не возвращаться в лагерь. Он упивался простым счастьем, которое даёт человеку бесцельное хождение по улице. Но чаще сидел у памятников. Он полюбил огромный, выложенный каменными плитами двор мечети Бибиханым. Здесь всегда было пустынно. Бирюзовый огрызок купола вопреки законам статики крепко держался на потемневшем теле башни. В бесчисленных расщелинах гнездились спокойные горлинки. Перечёркивая глядящий в провал синий лоскут неба, под куполом носились вороны.

Изредка появлялся смотритель, розовощёкий старичок в белых кальсонах. Он угощал Руша чаем и рассказывал ему легенды о Тимуре и прекрасноликой Бибиханым. Руш не понимал старика, но их обоих это мало беспокоило. Он смотрел сквозь века и видел, каким было когда-то каменное тело мечети, убитое временем.

Тонкий аромат мяты, пробившейся между плит, тёплый и печальный осенний ветер ткали картины, реальные и зыбкие, как миражи…

«…В тот день, когда сняли леса, Тимур вернулся из далёкого похода. Властитель и воин, не ведающий слабостей, он прослезился от счастья, увидев дивное творение, украсившее первый город земли. Он жаждал встречи с любимейшей женой своей, хотел поблагодарить её за этот дар, взглянуть в её глаза, светящиеся лучами нездешнего солнца.

А она стояла на бирюзовом куполе. Рядом с нею был человек, дерзнувший поцеловать царскую жену. Он заслужил это счастье. Он построил лучшее здание на земле и, не колеблясь, отдал жизнь за поцелуй лучшей дочери земли. Он должен был умереть и шёл на смерть радостно, как человек, который сделал всё, что было ему предначертано в жизни. И царица ушла вместе с ним.

Тимуру осталась Бибиханым, памятник счастью, жизни и смерти. Может, потому что всё это так непостоянно, рухнул купол, и чёрные птицы закружились над сводами».

Руша трогала эта сказка. Может, он что-то придумал в ней сам, — это не имело значения.

У Шахизинда он садился на тёплые ступеньки и ждал заката, играя тёплым обломком кирпичика. Руш думал о многом: о силе и вечности прекрасного, о великом законе преемственности духа. Не хотелось только думать о памятнике Романовым.

Руш не испытывал к русскому царю особой ненависти. Он относился к нему почти так же, как к своему императору Франц-Иосифу. Оба они мыслились существами полу реальными. Трудно было сказать о них хоть одно живое слово.

Хотелось понять, что думают о своём царе сами русские. Что думал о нём маленький солдатик-конвоир. Или люди из железнодорожного посёлка. Руш как-то забрёл и туда. Женщины в мешкообразных сарафанах возились у глиняных печурок. Брели со смены рабочие, пошатываясь не то от усталости, не то от водки. В пыли лениво возились дети. Застывшая знойная тишина, густо пахнущая гнилью, взрывалась ссорами и плачем.

На базаре Руш увидел богача в огромной чалме и широком тяжёлом халате. Бай был желтолиц, худ и высок. Он сидел на помосте, и опухшие веки его были неподвижны. Трое крестьян по очереди подползли к нему и поцеловали сапог, оставив губами чёрные следы.

Рушдумал о царе, а вспоминал все эти печальные картины. «Царь-батюшка», — кажется, так называют русские своего государя.

А проект не получался. Когда до срока оставалась неделя, Руш выругал себя и засел за работу. Он сделал десятка два эскизов, зло перечёркивал бесконечные обелиски и колоннады. Он не знал, что лучше: отказаться вовсе или принести генералу дрянную банальную работу.

Он уходил в горы. Ему хотелось оставаться одному.

Горы звенели тишиной, оттенённой грохотом злой речушки. Терпко пахли вянущие листья орешин. Утра умывались прохладными росами.

В такое утро Руш увидел в горах девушку. Она вышла из маленького, очень простого с виду европейского домика, прятавшегося в диком саду у подножия горы. Невысокая и гибкая, в свободном коротком платье, девушка легко взобралась почти на вершину и остановилась, повернувшись лицом к проснувшемуся солнцу. Она подняла руку, словно приветствуя день.

Руш вздрогнул от неожиданного счастья: он словно увидел ожившую жрицу с византийской фрески и поспешно открыл альбом. Но не успел её нарисовать. Девушка стремительно сбежала вниз и исчезла среди деревьев.

Больше он её не видел. Но к доме подойти всё-таки решился и украдкой перерисовал табличку на калитке: «Дача В.С. Мельникова». Он расспросил, что такое дача, и узнал, что Мельников адвокат и либерал. Он не решился попасть в этом дом.

Так или иначе, нужно было идти к генералу. А в альбоме Руш, повторенная сотню раз, купалась в лучах солнца девушка из сказки. Руш иногда думал: что сделал бы он, прикажи она ему. Воображение рисовало всё что угодно, но только не памятник монархическому роду.

Он написал генералу, что, к сожалению, не может выполнить его просьбу. Потом зачеркнул «к сожалению» и передал письмо дежурному офицеру.

Руш не выпускали из лагеря всю зиму. Весной, когда горы засветились сиреневым туманом, он бежал. К исходу дня Руш дошёл до ущелья. Впереди стояла зубчатая стена, перегородившая мир. Руш понял, что плохо рассчитал свои силы. На смену им пришло исступление. Он снова пошёл вперёд.

Но так и не дошёл до перевала. Он потерял счёт времени, им неожиданно овладело безразличие. Ночью Руша разбудило зловонное дыхание гиены. Он закрыл глаза и отвернулся. Трусливая тварь убежала.

Утром его нашли казаки. Они слезли с коней, присели и закурили.

- Гляди, Подпасков, — сказал один, — хлипкий австрияка, а куды забрался.

Другой подошёл к Рушу, обыскал его и спокойно сообщил:

- Да он хворый, — и выругался. — Клади его поперёк.

Несколько месяцев Руш жил в душном мире кошмаров. За ними пришли грёзы, и он воспринял их, как награду. Он видел глаза Бибиханым, наполненные загадочным светом, и маленькую фею, летящую к солнцу.

Когда Руш выздоровел, он уже был свободен. Всё пришло сразу: и пьянящее душу счастье второго рождения и радость свободы. Все вокруг, казалось, разделяли его чувства. Будто они, узбеки из старого города, русские мастеровые, солдаты, ещё дольше, чем Руш находились в плену.

Революция воспринималась как материализованный, воплощённый в тысячах живых лиц и поступках, вихрь бетховенской симфонии.

Но пленный всегда думает о родине. Австрийцы хлопотали об отъезде через новую организацию «Военбеж». А пока Вальдманн разучивал с хором революционные песни. Многие добровольно пошли работать на механический завод. Оказалось, что мальчик-венгр Карл Боц — руководитель организации пленных коммунистов. Финке рисовал двумя красками, чёрной и оранжевой, революционные плакаты.

Руш его-то ждал. «Разрешения на выезд», — объяснял он себе. Но когда зимним днём на самаркандских улицах снова появились казаки, Рушонял, что ему не всё равно, кто победит в этой русской схватке. Он пошёл вместе со всеми на похороны убитых на станции Ростовцево рабочих. Венки из жалких бумажных цветков отсырели на влажном ветру. Краска расползлась по белым лепесткам. К ним клонилась стриженная голова на тонкой шее.

«Мальчик умер за свою революцию», — думал Руш- «Сколько их умирает сегодня в этой стране. Они отдают будущему свои жизни. Значит, будущее стоит того».

И рабочие запели «Вы жертвою пали…» Страдание, гнев и вера звучали в песне. Ими жила сейчас толпа. Рушодхватил мотив так, будто он знал его давно. Он пел со всеми громче и громче. И каждый выдох облегчал душу, как рыдания.

***

Военнопленные устроили выставку своих художественных работ. Руш показывал на ней небольшую скульптуру «Порыв». Из вихря рождались тонкие девичьи руки. Юное лицо было обращено вверх, к свету и радости. Это была первая работа, сделанная им в Самарканде. Руш снова ощутил ни с чем не сравнимое, пьянящее счастье творчества.

Стало совсем тепло. Острые зеленые стрелки пробивались между булыжников, нежные маки цвели на оплывших за зиму толстых крышах кибиток. Весна, как всегда, вселяла надежды.

Как-то молодой учитель перевёл Рушу заметку из «Красного Самарканда». Речь шла о конкурсе на лучший проект памятника красногвардейцам. Руш вспомнил убитого мальчика. «Так и должно быть, — подумал он, — Им суждены две высшие награды: бессмертие павшим и свобода живым».

Теперь у него не оставалось сомнений. На механическом заводе он нашёл ветхое глиняное строеньице и устроил там мастерскую. Он лепил модель памятника, расположив верстак у маленького окошечка. На руки его падали солнечные лучи, и скульптору казалось, что они делятся с ним силой и чистотой.

Он понёс свою модель в Дом Советов. У входа дежурил парень в косоворотке. Он никак не мог понять, чего нужно австрийцу.

- Ступай в «Военбеж» на Джизакскую, — повторил он.

Говорить по-русски Руш не умел, а показывать свою работу здесь, в прихожей ему не хотелось. Его выручила девушка, стройная, с трогательными, по-детски серыми глазами. Девушка заговорила по-французски, и он услышал, как зазвучали струны исполнившегося предчувствия. Руш, торопясь, объяснил, что принёс проект на конкурс, подошёл к окну и снял чехол. Подошло ещё несколько человек. Руш чувствовал за спиной их дыхание. Они смотрели на фею, стремящуюся к солнцу, и на младенцев, протянувших к ней руки.

- Гляди, пацаны какие. Пупки видать! — восторженно воскликнул дежурный.

- Эх, Зайцев, — вздохнула девушка. — Она посмотрела на Руша благодарно и удивлённо. — оставьте, — сказала она.

Руш вышел на улицу, полную свежей листвы и солнца, но вернулся.

- Как есть фамилия этот мадемуазель? — спросил он у дежурного.

- Сомневаешься? — упрекнул его парень, — Ладно, запиши. Товарищ Мельникова Татьяна Васильевна, инспектор культуры. Понял?

- Яволь, понял, — сказал Руш стиснул руку паренька. — Спасибо, камрад.

- Чудной, — усмехнулся парень, — профессор…

Неделю спустя, Руша вызвали в Совет. Он подписал Договор на изготовление памятника.

- Мы верим в вашу революционную сознательность, — сказал ему на прощание товарищ в синей косоворотке. Он отстранил учителя-переводчика и проводил Руша до двери.

- Майне, дайне, аллес — свобода, — сказал он, обняв Рушу плечи.

- Так, — ответил Руш по-русски, — свобода.

Руш привык к большим работам. Он только никогда так остро не чувствовал ответственности. Он видел, чего стоил памятник этим людям, но понимал, что он нужен именно сейчас. Узбеки привозили с гор глыбы гранита. Усевшись в круг, наклонив великолепные бронзовые торсы, они обедали: лепёшка и гроздь винограда на четверых. Заскорузлые пальцы бережно брали кусочек хлеба или виноградинку. Каждый терпеливо дожидался пиалы и благодарил, прикасаясь пальцами к груди.

В положенный час мусульмане молились. Они простирались на земле, словно придавленные тяжестью несуществующих грехов, и поднимаясь, возносили руки к пламенеющим небесам. В глазах их под густыми ресницами угадывались робкие лучи надежды.

Руш старался увидеть свободу их глазами. Глазами литейщиков с механического завода, грубоватых и неутомимых. Они патрулировали по городу, митинговали, носились по окрестностям с отрядами Чон, а ночью плавили металл.

Нет, в этой стране, задавленной грузом тяжёлых веков, свобода меньше всего походила на фею. К ней тянулись не только младенцы, как естественно стремится к счастью всё живое. К ней рвались рабы. Они возносили свободу на могучих руках, разорвавших цепи, скованные тысячу лет назад. В этом была её сила.

Такой Руш и решил её изобразить. А вокруг он поместил рабов. Раба согбенного, раба пробуждающегося, раба надеющегося и раба, осознавшего своё человеческое великолепие.

Рабочие охотно позировали Рушу. Хотя сам этот процесс поначалу смешил их, уважение к труду задумчивого европейца было сильнее. На манер древних мастеров Руш стягивал широкой тесьмой свои волосы. Каштановая бородка удлиняла его лицо. Оно казалось худым и печальным. Руш спешил и сердился на себя.

Рабочие позировали часами и не роптали. Они понимали, как ему трудно. Вместо человеческой фигуры всё ещё непонятная глыба. Руш разглядывал её с разных расстояний, и лицо его неожиданно светлело. Он, оглядываясь, уходил мыть руки, а натурщику и зрителям становилось тоже весело. То ли потому, что окончился сеанс, то ли им передавались переменчивые настроения скульптора.

Когда фигуры рабов и младенцев были готовы, Руш решился пригласить Мельникову. Он нашёл оправдание: ей нужно проверить, как идёт работа. Она пришла в длинном гимнастическом платье и долго молча смотрела на скульптора. А ему было тяжело: то, что вчера заставляло звенеть горделивые струны, сейчас казалось жалким и маленьким.

- Я буду ещё работать, — сказал Руш.

- Зачем, — сказал девушка. — Это хорошо.

- Я понимаю, — сказал Руш. — Вы великодушны.

- Это на самом деле хорошо. Только там должна быть фея?

- Феи не будет, — ответил Руш. — Наверху будет свобода.

Он решился:

- Прошу окажите мне честь. Вы не смогли бы мне позировать?

Она смутилась, но всё так же открыто посмотрела на скульптора серыми удивленными глазами.

- Что вы? — сказала она. — Я лучше попрошу артистку, Галинскую.

- Нет, я прошу Вас, — сказал Руш. — Опуститесь на колени, пожалуйста, и поднимите руку. Как тогда…

- Я не поняла, — обеспокоено сказала девушка.

- О нет, — ответил Руш, — всё хорошо.

Сказал ли он ей о своей любви?
В городе Бибиханым каждый памятник окутан нежной дымкой преданий. Все рассказывают и понимают их по-своему.
В этом прелесть легенды. Не надо её разрушать.

Памятник открывали первого мая. Праздничное прозрачное утро разлилось по Самарканду. В сквере, трогательно фальшивя, играл оркестр военнопленных. Подходили колонны. Мужчины — в белых рубашках, женщины — в венках из тюльпанов. Они танцевали вальс, подпрыгивая, не так, как в Австрии. Стриженые мальчишки продавали воду из жестяных ведёр и газеты. Руш купил «Голос Самарканда». Стихи, наивные и трогающие своей неуклюжестью, призывали всех прийти в сквер:

Там, у памятника, все мы увидим,
Что значит человеческий труд,
Трудящихся мы все возвеличим
И почтим, как покоящийся труп.

Скромная самаркандская газета дышала горячей бурей великой революции. Она сообщала, что Красная Армия заняла несколько селений на Западном фронте, о том, что взято 3600 пленных, и о жестоких боях под Уральском. Она предупреждала, что 1-го мая цирк будет закрыт, дабы собирающаяся там банда не омрачала своими выходками пролетарского праздника, а кино и театры будут бесплатно открыты для всего трудящегося пролетариата.

Руш не мог этого прочитать. Он свернул газету и спрятал её на память об этом дне.

Толпа заполнила на только сквер, но и все стекавшиеся к нему улицы. Люди сидели вокруг на крышах. Руша пригласили на трибуну, обитую красным полотном. Товарищ в белой гимнастёрке, тот самый, что год назад разговаривал с Рушем в Доме Советов, произносил речь. Он говорил о цепях рабства и о солнце свободы, сияющем над Россией и Туркестаном, о крови, пролитой павшими, и о долге живых.

Осенью Руш уезжал из Самарканда. В последний вечер он пришёл к памятнику. Солнечное серебро сеялось сквозь прозрачные кроны деревьев. Чёрный чугунный памятник был залит слабеющим светом. Но всё с тою же негаснущей силой смотрели вверх рабы: на юную и сильную женщину, простёршую к небу руку в браслете из порванных кандалов.

Послесловие
(от администрации сайта)

Дорогой посетитель, если ты знаешь о дальнейшей судьбе Эдуарда Руша или владеешь немецким в достаточной степени, чтобы свободно искать в австрийском сегменте Всемирной Паутины, пожалуйста, помоги поставить точку в этой истории. Мой адрес на главной странице сайта. Спасибо!

С удовольствием прочитала статьи на mytashkent.uz про В.Ф. Войно-Ясенецкого. Вспомнила, что в конце 80-х читала о нём в журнале «Наука и Жизнь», который выписывали на дом. Нашла скан этого журнала в формате DJV (№5 1989г). Высылаю его Вам. Там очень интересная, большая статья c фотографиями (страницы 76-89). Вы, возможно, тоже её читали, журнал-то был мега-популярен. Может пригодится для будущих публикаций об этом профессоре.

С уважением, Natalia.

Отличная статья! Спасибо. Я перевел в картинки (gif). Если кто-то сможет распознать тест, то будет просто замечательно. ЕС.

Периодические публикации на сайте о полигоне у поселка Невич побудили меня кое-что дополнить и уточнить. ТашКБМ занималось не только оборонной тематикой, но и выполняло работы по линии Академии Наук СССР в части исследований планет и спутников Солнечной системы. Взоры ученых были обращены к загадочным спутникам Марса – Фобосу и Деймосу. Существовали предположения, что эти космические тела не являлись продуктами общего формирования Солнечной системы, а были пленены Марсом позднее. Присутствует версия, согласно которой оба эти спутника являются осколками одного астероида.  Анализ образцов более крупного Фобоса дал бы ответы на многие вопросы. Для удовлетворения любопытства ученых в конце 80-х годов планировалось направить к Марсу космические аппараты, которые должны были выйти на орбиту Фобоса, зависнуть над ним на расстоянии порядка 70 метров и выстрелить в этот спутник ракетными снарядами, называемыми пенетраторами.

Снаряды должны были вонзиться в тело Фобоса, а специальная аппаратура в их головной части произвести экспресс анализ грунта и передать полученную информацию на  зависший аппарат, который должен был транслировать ее на Землю. В ТашКБМ  было спроектировано изделие, называемое ФБ-01 и содержащее стартовые пеналы с пенетраторами и контрольно-управляющую аппаратуру. Но нельзя запускать изделие в космос, не испытав его на Земле. Сначала макеты пенетраторов без ракетных двигателей испытатели сбрасывали с вертолета с 4-х километровой высоты. А мы, тогда еще молодые специалисты шарили по холмам и ущельям полигона в поисках сброшенных макетов, и, обнаружив их , откапывали с порядочной глубины. На полигоне тогда не было ни одного объекта, кроме 2-х строительных вагончиков. Потом для наземной отработки изделия  на полигоне помимо всего прочего возвели 70-ти метровую башню с перекладиной наверху, фотографии которой не раз выставлялись на сайте.

Под башней предполагалось вырыть три гигантские ямы для укладки в них сотни тонн образцов грунта с различными характеристиками.  Для работы с грунтом в ямах предназначалась специальная машина, напоминающая по виду козловой кран, а сдвижные крыши должны были защищать ямы от дождей и снегов.  Изделие ФБ-01 должно было устанавливаться на одном из концов перекладины и выстреливать пенетраторами в одну из ям. Предполагалось возведение еще одного, более монументального стенда, который должен был состоять из двух башен и натянутой между ними канатной дороги. Изделие должно было перемещаться  в люльке по канатной дороге и выстреливать во время движения пенетраторами в ущелье под собой.

В проектировании этих стендов я принимал непосредственное участие. До испытаний ФБ-01 дело не дошло- сдвигались сроки, менялись приоритеты, трудности были у головных разработчиков космических аппаратов…  Тем не менее в конце 80-х годов в сторону Марса были запущены две межпланетные станции, одна из которых «сдохла» на полпути, а вторая два месяца поработала на марсианской орбите, после чего связь с ней была потеряна. Насколько я знаю, в составе этих станций изделия ФБ-01 не было.

    Злой рок витает над всеми программами исследований Марса и его окрестностей. В 1996 году потерпел неудачу при старте с Земли  проект «Марс 96», а совсем недавно новейший российский аппарат «Фобос-Грунт», предназначенный для доставки образцов грунта на Землю, не смог выйти на траекторию движения к Марсу и сгорел  в земной атмосфере. В СМИ это событие освещалось подробно, в отличие от неудачи с марсианской экспедицией 80-х годов.

В комментариях к публикации «Полтинник. Выпуск 1940 года» Aida спрашивала, нет ли у меня фотографий Ирины Шиманской того времени.

Удалось в мамином архиве найти несколько фотографий, сделанных в июле 1941 года. Пожалуйста, если найдёте возможным, разместите их. На той фотографии, где три девушки, слева направо : Ирина Шиманская, Капитолина Шиманская (младшая сестра Ирины) и Мира Фалькович (моя мама). На обороте фотографии, где отдельно снята Ирина Шиманская,сверху надпись её рукой «На память Мирче от той, с кем провела много счастливых и тяжких дней. 26/IX — 41 г.». Внизу надпись, сделанная рукой моей мамы : «погибла 8/IV — 44 г. на аэродроме Гостомель (Киевская обл)».

Всего самого наилучшего, Нелли Хлынова.

Получил недавно весточку из Москвы — от друга. Никогда не думал, что скромное послание может так растрогать. В пору компьютерных связей эпистолярный жанр вызывает ностальгическое чувство. Тем более что и друг мой обращался памятью в прошлое, просил написать о безвременно ушедшем из жизни, талантливом поэте Николае Лукьянове — наперснике нашей восторженной юности. Нашей! Где вы, старые друзья?! Увы, «иных уж нет, а те далече»: поэт А. Иванов, писатель А. Шунин, телекомментатор Е. Лепетухин, художник-график Б. Гефтер, композитор В. Дементьев, журналист В. Шаповалов, писатель-фронтовик В. А. Тюриков, разведчик, написавший правдивые книги о  войне, А. А. Рудаков и, наконец, автор этих строк. И да простят меня все те, кого не упомянул, забыл…

Конечно же, мы храним память о нашем прекрасном друге, его обаятельной, чуть застенчивой улыбке. Но, как сказал Александр Твардовский, «и всё же, всё же, всё же…» Всё же хочется сделать для памяти Николая Лукьянова что-то более реальное. Недаром ведь и Николай Корнилов задумал издать о нём книгу воспоминаний.

Судьба отмерила моей дружбе с Николаем Лукьяновым недолгий век. Пять лет — много это или мало? Смотря как оценивать этот факт… Если с человеческой точки зрения — до обидного мало. Но если вспомнить о том, что дало общение с Николаем моему представлению о жизни, литературе, искусстве… Лукьянов был для меня бесспорным кумиром. Он много печатался, был на виду, у него вышел первый сборник стихов «Звездопад». А выход любой книги, особенно в те времена, было большим событием. И для автора, и для его поклонников. Это было вроде общественного признания, «паспортом», удостоверяющем, что ты настоящий поэт. Он сразу же после выхода поэтического сборника стал не только моим кумиром, но это ничуть не убавило его искренности и простоты. И желания помочь.

Работая в детской газете «Пионер Востока», Николай с упорством фаната поддерживал любые творческие дарования. Часто сам правил стихи, мои в том числе: «Вот так, старик, по-моему, лучше. Звучнее!» Это Лукьянов называл «раскудрявить строку». И верно, найдено иное, более точное слово — и стих оживился, заиграл. Как диковинный камушек в воде, среди других серых, неприметных.

Любил Лукьянов брать младших собратьев по перу на разные читательские конференции — сейчас бы их назвали презентациями. А чем это не трибуна для поэта?

Как-то он пригласил и меня — начинающего стихотворца — выступить в Акташе в летние каникулы перед школьниками. Как раз тогда в молодёжном издательстве вышел  коллективный сборник стихов и прозы «Сверстники» (1964г.). В нём широко были представлены ташкентские поэты — В. Качаев, М. Ушаков, М. Докторов, А. Файнберг, Б. Пак, Р. Мнацаканов (Ураганов), В. Замесов, А. Усенко, И. Вильскер, И. Шофман… Была там и подборка Николая Лукьянова. А в самом конце альманаха поместили эпиграммы на всех участников сборника с талантливыми дружескими шаржами молодого художника Дмитрия Цирина, к сожалению, рано ушедшего из жизни. Конечно же, и Лукьянов не был обойдён вниманием. Написал эпиграммы хороший сатирик, в прошлом известный журналист.

На автостанции «Салар», за железнодорожным мостом, мы долго ждали рейсового автобуса, отправлявшегося в горы. И вдруг, увидев в моих руках альманах, Николай оживился: «Дай-ка на минутку». Быстро пролистал, нашёл эпиграмму на себя и прямо на полях, против фамилии «обидчика»-сатирика, тут же, достав из кармана ручку, что-то написал. Молча, шевеля губами, прочитал написанное. И только потом удовлетворённо протянул альманах мне: «Читай!»

Там густыми чернилами было написано:

Он весь из анекдотов и острот,

По габаритам богатырь былинный,

А сам похож на старый анекдот,

Затасканный, изжёванный и длинный.

Это была точная и убийственная характеристика на человека, которого мы хорошо знали и даже любили. Что называется, ни убавить, ни прибавить.

Николай умел постоять за себя. И в поэзии, и в жизни.

А жизнь его не баловала. Детство, выпавшее на годы войны, ранняя безотцовщина, полуголодное существование — лебеда, жмых часто заменяли хлеб.

Уже потом, взрослым человеком, отслужив в Армии, окончил Ташкентский педагогический институт и, работая в республиканской печати, Лукьянов напишет о той тяжёлой, но прекрасной поре — детстве и отрочестве — проникновенные поэтические строки: «Жданка», «Моё село», «Старики стихи понимают…» Как непосредственны, как искренни эти стихи… Лукьянов вообще был искренним человеком. Я бы сказал — искренним сыном своего времени. Понимаю, немодно так нынче писать. Но что поделать, из песни слова не выкинешь. Поэт родину и эпоху не выбирает.

Творческая биография его в чём-то перекликается с такими блистательными именами, как Павел Васильев, Николай Рубцов, Анатолий Передреев… Бескорыстно и свято служившие своей Музе, как иконе Божьей Матери, они, воскреси их, наверное, с ужасом, а может, и брезгливостью посмотрели бы на нынешнее поклонение некоторых модных менестрелей золотому тельцу.

И всё-таки, если проводить более прямую аналогию, линия судьбы Николая Лукьянова больше пересекается с Васильевской. Оба русские поэты. И оба, только в разное время, родились в Казахстане… Васильев — в Павлодаре, Лукьянов — под Кокчетавом. В сёлах, где жизненный уклад и быт оставались глубоко русскими. Этакие самобытные «островки» необозримой России посреди полынной степи. Рождение и смерть, сев и сбор урожая, свадьбы и поминки, разудалые и грустные песни в долгие зимние вечера. И эта малая родина сладкой болью всегда продолжала жить в стихах Николая Лукьянова, где бы он потом ни находился.

Годами детство замело.

Уже давно другими стали мы.

Но где-то старое село

Моргает, как и прежде, ставнями.

Кружит мохнатая пурга —

Весны вишнёвое цветение…

Моргай, село моё, моргай,

Свети мне вечно в отдалении.

Было такое время, когда в печати и на экранах телевизоров яростно спорили поэты и публицисты, социологи и государственные мужи о том, оправданно или пагубно слияние города и деревни. Об этом с болью писал и Николай Рубцов. А точку в этом непростом споре и, как выяснилось ныне, очень правдивую «точку», поставил А. Передреев в стихотворении «Окраина», ставшем ещё при его жизни хрестоматийным:

Околица родная, что случилось?

Окраина, куда нас занесло?

И города из нас не получилось,

И навсегда утрачено село.

Эта маргинальность, эта двойственность иногда открыто, а порой неявно, всегда присутствовала в мироощущении Николая Лукьянова.

Когда я назвал Николая искренним сыном своего времени, я имел в виду его отношение к жизни. Как и многие сверстники-поэты, он не был пассивным созерцателем. Горести и радости друзей, своих коллег, если хотите, боль народную пропускал через высший «ОТК» — собственное сердце. Нагрузка порой была невыносимо тяжёлой. В итоге она и привела к раннему трагическому исходу.

К поэтам прощенье приходит посмертно.

Ну что же, их участь, видать, такова.

Мы меряем правду особою меркой,

А правда по-своему, видно, права.

Поэты особо в прощальном вопросе,

За что, непонятно, особо стоят.

За то ли, что просто прощенья не просят,

А может, за то, что себя не щадят.

Так уж случилось, что второй родиной для Николая Лукьянова стала щедрая земля Узбекистана. К этой земле он прикипел сердцем, полюбил всей распахнутой душой:

Я не знаю, как и когда,

Я не знаю, в какую весну

Своё сердце тебе навсегда

Я по-юношески распахнул.

Я ходил по твоим полям

В огневых тюльпановых вёснах.

Азиатские тополя

Заставляли скучать о соснах.

Частые журналистские поездки позволили ему объездить республику вдоль и поперёк. Древние города, овеянные легендами, Коканд и Хива, Самарканд и Бухара, восхищали поэта своим неповторимым зодчеством — величественными мечетями и усыпальницами, минаретами и базарами. Но настоящий восторг вызывали люди, творящие настоящее чудо — ювелиры, чеканщики, медники…

Будучи человеком, возросшем на лучших традициях русской культуры, Николай Лукьянов жадно учился и у другой культуры — восточной… Изысканная, тонкая, многослойная поэзия Востока восхищала его, побуждала искать высокие слова, новые образы, краски. А красок, как известно, Средней Азии не занимать.

«В горне пламя трепещет бойцовым живым петухом», «Кумганы, как жёлтые зубы, в открытом ларьке», «Аксакалов огромные шапки в толпе проросли, как грибы» — эти строки взяты из стихотворения «Хивинский этюд». Подобная красочность, схожая с яркостью масляных мазков, уже не подмастерья, а зрелого мастера, чем-то роднит стихи Лукьянова с ранними полотнами замечательного русского художника А.Волкова. Который, кстати, тоже всю жизнь прожил в Узбекистане, воспевая его с помощью кисти. И подарил этой стране в благодарность вместе с прекрасными картинами небесный свет своей души.

Сравнение с художником вполне уместно Оно, как непрерывающаяся живительная струя в вековой культурной жизни народов, в каком бы уголке планеты они ни жили. Ведь Николай Лукьянов был не только своеобразным поэтом, он проявил себя и искусным рисовальщиком, прекрасно владел трудной техникой акварели. Несколько картин — минареты, руины старинных крепостей, к которым поэт питал особую тягу — всегда украшали кабинет редакции на Навои, 30., где он работал. О второй своей         «тайной» страсти Николай старался не говорить. Но Восток был той призмой, которая преломляла творческие искания художника, держал ли он в руках перо или кисть, и придавал его образам глубинное историко-культурное измерение.

Ранняя осень 1966 года. Тёплая, охристая. С листвой, насквозь просвеченной солнечными лучами. В горле першит от пыли, от недавнего землетрясения. Город спешно перестраивается. У меня першит и от другого: я получил повестку из Октябрьского райвоенкомата. Подкатилась пора служить в Армии.

По этому случаю решили устроить прощальный вечер в старогородской части Ташкента — на Джар-арык (Овражный ручей), в родительском доме. Пришли милые сердцу друзья — Света Пряслова со своей очаровательной белокурой подругой, Лариса Албу, Якуб Ходжаев, Саша Файнберг, Лёня Комаровский… Оказала нам честь и застенчивая, чуточку уставшая от душевных невзгод Наталья Павловна Бурова — великолепная поэтесса, добрый человек.

Николай, как всегда, припаздывал. И вот, когда все уселись за праздничный стол, в открытом окне, выходившем в мамин цветник, раздался неунывающий и всем хорошо знакомый голос:

— А вот и я!

Лукьянов, оказывается, в тот день был дежурным по газете — пока не подпишешь её в свет, не вырвешься. Прощальное веселье началось. Вслед за тостами и пожеланиями пошли по кругу стихи. Низким, грудным голосом читала Наталья Павловна: «А женщины с восточными глазами прекрасны, как гранатовый цветок», «Кукушечья мудрость», «А у меня не будет чёрных кос» и другие стихи, любимые ценителями поэзии. Прочитал и Саша Файнберг несколько своих стихов из вышедшего в прошлом году сборника «Велотреки». Он набирал силу, как  талантливый поэт, и можно сказать без преувеличения, был уже любимцем молодёжи. Особенно мне запомнились тогда Сашины строки:

Мы танцы в парках называли скачками,

Там девочки на звонких каблучках,

Как самые рисковые циркачки,

Крутились допоздна на пятачках.

Для меня эти стихи прозвучали как прощание с юностью. Настала очередь Николая Лукьянова. Просто, безыскусно, прочитал он «Возвращение» и ещё какие-то новые стихи, названия которых я не запомнил.

Наталья Павловна молча внимала лукьяновским стихам, а затем, с присущей ей простотой похвалила:

— Хорошие стихи. Родниковые.

Николай разлил в бокалы домашнее вино, а затем, нагнувшись, положил в карман моей рубашки вчетверо сложенный листок: «Это тебе на память, сегодня утром написал. Не раскрывай. Прочтёшь потом».

Он белое белым всегда называл.

И было такое смешно о того,

Что кто-то «вороною белой» назвал

За самые белые мысли его.

Он зло ненавидел. И, словно назло, —

Опять же такое до злости смешно, —

Всё время везло ему в жизни на зло,

Как может везти человеку в одном.

Он бедность всегда не считал за порок.

И было такое смешно до того,

Что бедность однажды к нему за порог

Шагнула и в доме осталась его.

Он смерть продолжением жизни считал.

И только предвидеть не мог одного,

Что станут посмертно его почитать

За самые белые мысли его.

Да нет, не был он «белой вороной», но вот белым, чистым был.

После смерти Николая Лукьянова старанием друзей, и в первую очередь Александра Файнберга, у поэта вышли ещё две книги стихов: «Одно большое сердце» и «Откуда начинается земля». И тогда друзья, и поклонники — с запозданием — поняли, какого замечательного поэта потеряли…

Прав классик, написавший когда-то: «Большое видится на расстоянии». От той поры нас отделяет расстояние в десятки лет. Нет уже той великой страны, многих людей, которые даже одним своим присутствием согревали нас. И многое теперь видится иначе. Нет, нельзя упрощать время, в которое жил и работал поэт. Было всякое — и хорошее, и плохое… Но истинный творец всегда спасался работой. В любые времена. Спасался так и Лукьянов — работой честной, искренней: будь то собственное творчество или поэтические переводы. Русского читателя Николай Лукьянов познакомил с лучшими национальными поэтами своего времени. Среди них: Куддус Мухаммади, Юсуф Шамансур, Юсуфджан Хамдам, Тулкин Раджаби и многие другие узбекские, казахские, каракалпакские авторы.

Поэт, переводчик, живописец. Как многогранен был талант Николая Лукьянова!

Я часто прохожу по улице Ассакинской, где последние годы жил поэт. В кирпичном трёхэтажном доме. Омытом зимними дождями, отполированном знойным летним солнцем. С открытыми окнами, куда по весне с птичьим гомоном врывались трамвайные звонки, а в уютном дворике дурманяще цвела сирень. Неподалёку от дома Лукьянова некоторое время снимал квартиру его близкий друг — художник и журналист Николай Корнилов.

Их очень многое объединяло… И в творчестве, и в жизни. Одно село, где они родились, одна школа, одна страсть — к прекрасному. Целина, журналистские и жизненные дороги, которые постоянно пересекались…

Теперь улицу, да и сам город не узнать. И того дома уже нет, снесли. Там возвышается огромный, прозрачный Бизнесцентр. Всё изменилось. Широкая автострада, представительные небоскрёбы. Но вдруг остановишься на перекрестке, и защемит сердце, и  пахнёт на душу чем-то далёким, полузабытым и  милым, и всплывут в памяти стихи друга:

Коммунальный тихий дворик —

Самый тихий на планете.

Подметал однажды дворник

И вздыхал с тоской о лете.

А рассвет в дома стучался

Тёплой розовой рукою

И сулил кому-то счастье —

Счастье бури иль покоя.

Стихотворение называлось «Запомните адрес». Я его запомнил на всю жизнь.

Ташкент – Москва, 1998 – 2012

Николай ЛУКЬЯНОВ

(1936 – 1969)

СУББОТА. ПЕРВЫЙ ГОД ПОСЛЕ ВОЙНЫ

У Гришки носина

лосий —

такой же округло-горбатый.

Гришка совсем не философ.

Но Гришка, зато богатый.

Гришкина мать в столовке

главная из поваров,

вкуснейшую кашу-перловку

варит для шоферов.

А  вечером,

после работы…

Эх,

послевоенный год!..

Полную сумку чего-то

Гришкина мать несёт.

А после выходит Гришка

и лижет с горбушки мёд.

Гришка не то, чтобы слишком

но всё-таки…

Всё-таки жмот!

Напрасны все наши трюки:

Гришке мать не велит

играть с нами в «ваши руки»

и спорить на «ваш магнит».

Горбушка у Гришки с хрустом.

А на горбушке — мёд.

А в наших желудках пусто.

А Гришка всё-таки жмот.

А Гришка совсем не философ, —

сейчас вот горбушку умнёт

и,

чвыркнув лосиным носом,

погладит липкий живот.

И скажет:

— Если бы мне бы

дали сейчас тысяч шесть,

я всё равно бы хлеба

вот столько не смог бы съесть…

Какой он философ, к чёрту!

Он запросто даже дурак.

Ведь хлеб,

даже самый чёрный,

можно есть и за «так».

СМЕРТЬ ДЕРЕВА

        Художнику А. Пластову

Не по-театральному,

не деланно,

не сорвав аплодисментов гром,

упадёт раскидистое дерево

под пилой и острым топором.

Тяжело,

по-стариковски ухнув,

прошумит зелёною листвой…

Не умрут,

а медленно потухнут

очи деревянные его.

Долго на поваленное тело

сверху будет облачко смотреть

с завистью,

что дерево сумело

гордо и красиво умереть.

Дед и внук потом его распилят.

С перекуром. Медленно. Одни.

И, на срезе подсчитав извилины,

разное подумают они.

*        *        *

Переплетаются цвета

весны и лета.

И очень хочется летать

и быть поэтом.

И очень хочется за всем,

во всём

угнаться.

А за плечами — двадцать  семь,

а не семнадцать.

Во все колокола звонит

шальное сердце.

Галактик вечные огни —

моё соседство.

Распахивает красота

у сердца двери.

И невозможно не мечтать,

не ждать

не верить.

Листаю звонкие лета —

годов страницы…

И очень хочется летать.

Летать,

как птицы.

*        *        *

Спасибо, мама, тысячу раз,

спасибо тебе за слова:

«…А, знаешь, сынок,

уже у нас

токуют тетерева.

Весна у нас в этом годе

ранняя,

молодцом,

и мы со всем в огороде

управилися с отцом.

А вишня, сынок, такая, —

ну, просто, белым-бела…»

Родная, я всё понимаю.

Но, понимаешь, дела.

И с отпуском нынче такую

у нас канитель завели…

Тетерева токуют…

Ты Мишке их бить е вели.

НА СПИРАЛИ

Не помню,

не знаю,

вчера ли,

а может,

столетье назад,

спеша по гигантской спирали,

я видел вот эти глаза.

До мелочи милой знакомо

всё было совсем,

как давно:

душистая липа у дома,

калитка,

крыльцо

и окно.

И платье — ромашки по ситцу,

и простенький белый платок,

перо удивительной птицы —

прилипший к виску завиток,

на белой ромашке гаданье —

девчонка кого-то ждала…

Была она вся — ожиданье,

    и вся — откровенье была.

Столетье назад ли,

вчера ли,

таинственный миг,

подскажи!

Спеша по гигантской спирали,

я это уже пережил.

Вот так же прошёл удивлённо,

не вспомнив знакомого дня.

Печально,

тепло и влюблённо

глядела она на меня.

Дрожали девчонкины плечи,

ромашка дрожала в руках…

И снова

до будущей встречи,

лежали другие века.

СВЕРЧОК

Закрывает глаза

опустевшая чистая улица,

но ещё продолжает

асфальтом дышать горячо.

У тесовых ворот

выпивоха знакомый сутулится,

и привычную ноту

заученно тянет сверчок.

Всё ему нипочём…

Нипочём мировые проблемы.

В подворотне сырой

его жизнь бесшабашно легка.

Древний сторож не спит

и горбушкой пахучего хлеба

заедает беззубо знакомую песню сверчка.

Светофор на углу

в темноту смотрит глазом зелёным.

Ночь лежит,

как сердечник,

на правом боку.

И немного хмельной,

и смешной,

и счастливый влюблённый

на стоянке такси

подпевает негромко сверчку.

Где-то гаснут миры,

где-то новые жизни родятся,

где-то пишется кем-то

золотая,

как осень,

строка.

И…

как старая сказка,

удивительно просто и ясно

«баю-баюшки…» бается

бескорыстная байка сверчка.

У пустого подъезда

чёрный кот — ухажёр-сластолюбец —

поджидает подругу

от верной подруги тайком.

И уносятся с ночью

уставшие мудрые люди

    в непонятную вечность

    с понятным

весёлым сверчком.

В доброй сказке ночной

пахнет липой цветущей медово.

Город спит,

как ребёнок, —

под горячей щекою — рука.

Добрых снов тебе,

город,

мой ласковый город и добрый,

где нашёлся приют

для меня и для песни сверчка.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Возвращаться улыбкам дано —

и хорошим,

и ласковым,

добрым,

как мелодии простенькой домбры,

позабытой давным-давно.

Возвращаются к жёнам мужья,

сыновья возвращаются к мамам.

Возвращается песнь соловья

И стучится в оконные рамы.

Будь сейчас и во веки веков

возвращение благословенно —

возвращение мыслей и снов,

возвращение слов откровенных…

Где-то громко трубы трубят,

возвращение извещают…

Возвращаюсь сегодня в себя,

я к себе…

возвращаюсь.

АВГУСТ

У августа богатая примета, —

неповторимый яркий звёздный дождь.

И чувствуешь, что песнь твоя не спета,

что ты ещё по-громкому споёшь.

А небо сеет звёзды через сито.

А ты уже совсем заметно сед.

Расчёсывает косы Персеиды

и воскресает в золоте Персей.

И женщины заметно хорошеют,

и аисты готовятся в полёт.

Вытягивая радужную шею,

петух зарю торжественней поёт.

Опять отцово праздную рожденье,

опять поминки делаю по нём.

Но чувствую живое продолженье

в похожем и по кровушке своём…

У августа богатая примета —

идут ночами звёздные дожди.

Стучится в чьи-то двери бабье лето,

а наше лето где-то впереди.

ВЕЧНОЕ   

Через год,

через век,

через тысячу лет

я не стану жалеть,

что не раз ошибался,

что не раз

на обласканной солнцем земле

ушибали меня

или сам ушибался.

Пусть ушедшим годам

суждено заржаветь,

и не только плохим,

но и самым хорошим.

Я не стану жалеть,

что не раз,

как жокей,

загонял возле самого финиша лошадь.

Я не стану жалеть,

что себя не жалел

ни в любви,

ни в работе,

ни в песне,

ни в жажде.

Об одном пожалею,

что тебя просмотрел,

как в песке золотой самородок,

однажды.

Через год,

через тысячу дней

на другой,

неизвестной зелёной планете,

заклинаю тебя всем святым,

пожалей!

Пожалей, —

я однажды тебе

не ответил.

 IV. Периодическая печать

Мы просмотрели в библиотеках республики все сохранившиеся местные газеты 1917-1937 гг. и нашли целый ряд сообщений, статей и фельетонов, в которых упоминается о В.Ф. Войно-Ясенецком.

Информационные заметки, помещенные в местном печатном органе «Наша газета» за 21 мая, 12 июня и 16 июля 1918 г. свидетельствуют о позитивном отношении Комиссариата здравоохранения к общественной службе главного врача Ташкентской городской больницы – Войно-Ясенецкого. Эти сообщения в несколько строк дают возможность назвать фамилии врачей (Демидова, Журавлева, Успенскую, Шишову и др.), ранее не упоминавшихся в статьях о Войно-Ясенецком, с которыми Валентин Феликсович тесно контактировал во врачебных комиссиях во время различных эпидемий или при освидетельствовании мобилизуемого медицинского персонала.

В данный период в спокойном тоне упоминается фамилия хирурга и в кратких публикациях, касающихся его духовной жизни. Они конкретизируют круг ташкентских знакомых и единомышленников будущего представителя духовенства, уточняют отдельные моменты его жизнеописания. Например, архиепископ Лука в своих мемуарах, написанных им на склоне лет – «Я полюбил страдание…», – в частности, писал: «Я скоро узнал, что в Ташкенте существует церковное братство, и пошел на одно из заседаний его». В газете же «Народный Университет» от 4 июля 1918 г. (№ 50) в кратком обзоре 2-го Туркестанского съезда духовенства и мирян говорится о том, что на его заседании Войно-Ясенецкий докладывал об учреждении Туркестанского братства с целями религиозно-просветительными, миссионерскими и благотворительными. Братство должно было стать центром религиозной жизни края. Таким образом, В.Ф. Войно-Ясенецкий стоял у истоков его организации. По инициативе Братства 27 сентября 1918 года в кафедральном соборе доктор медицины В.Ф. Войно-Ясенецкий, еще не помышлявший о принятии духовного сана, читал лекцию «О смысле жизни», что стало предтечей его многолетнего философского труда «Дух. Душа. Тело». О проведении данного мероприятия сообщала «Наша газета».

Владыка имел свое видение мира, многое умел предвидеть, стремился распознать тайну бытия. При этом четко представлял, перед какой аудиторией будет выступать. По словам Л.В. Ошанина доклады Войно-Ясенецкого в Союзе врачей всегда «…были строго научны и в них не было никакой религиозной тенденции».

Из этих же заметок нам стало известно, что вместе с будущим архиепископом Войно-Ясенецким проблемы церковной жизни пытался разрешить мирянин, активный участник 2-го Туркестанского съезда духовенства и мирян – Е.К. Бетгер (1887-1956), впоследствии крупный ученый, библиограф, директор Публичной библиотеки имени Навои. До сих пор среди его почитателей бытовало мнение, что Евгений Карлович – немец по происхождению, принял православие поневоле – оказалось, он был православным по духу.

Статьи и фельетоны из более поздних подшивок газет, в которых упоминалось имя Войно-Ясенецкого, написанные уже после принятия им сана священника, тоже достаточно точно отразили настроение части общества того времени по отношению к духовенству. Отныне они носят откровенно разнузданный травящий характер, Но и в них иногда содержится полезный фактический материал, помогающий нам уточнить некоторые моменты биографии известного хирурга и церковного деятеля, а также членов его семьи.

В фельетоне «Автокефальный кот и хирургическая щука», напечатанном в «Туркестанской правде» 13 сентября 1923 года, приводятся ценные для нас сведения из автобиографии Войно-Ясенецкого, написанного им 15 августа 1920 г.:

«Я очень не любил естественных наук, а имел сильное влечение к наукам философским и историческим, 13 лет служил земским врачом, специализировался по хирургии, и написал 29 научных работ, в том числе докторскую диссертацию, за которую получил в 1915 году одну из виднейших в России премий. С марта 1917 года заведую хирургическим отделением городской ташкентской больницы».

В газете «Комсомолец Узбекистана» в статье «Чуждые в САГУ» от 14 января 1930 года имеются выпады против студентов – детей представителей духовенства медицинского факультета Среднеазиатского университета. После дочери «попа Жмакина» и «сына попа Юштина», третьим был назван и младший сын епископа Войно-Ясенецкого Валентин.

В газете «Правда Востока» от 7 и 24 ноября 1935 года целые полосы отданы освящению торжеств, посвященных 15-летию Ташкентского медицинского института. Однако имя профессора В.Ф. Войно-Ясенецкого – одного из пионеров высшего медицинского образования в Туркестане – не упоминается.

К большому сожалению, ничего не говорится о талантливом хирурге и в ныне действующем Музее истории ТашМИ.

V. Исторические реликвии

В личном архиве Н.А. Цитовича сохранилось письмо Войно-Ясенецкого, адресованное матери Николая Александровича:

«Елене Петровне мир и благословение. Весьма радуюсь добрым качествам Пети и его выздоровлению и мирному Вашему житию. Почему это Вы ожидаете меня в Ташкенте? Уж очень далеко от Вас, и я, конечно, не могу оставить своих многочисленных епархиальных дел. О болезни Алексея Онисимовича я не могу, конечно, вполне ясно судить за глаза. Одно только могу сказать определенно: если у него не пульсирует передняя и задняя артерии стопы, то, безусловно, необходима ампутация, но не только стопы, что совершенно недопустимо, а голени в верхней трети, или лучше ампутация в голенном суставе по гритти.

Да исцелит его Господь, а всем Вам да подает здравие телесное и мир душевный».

Далее две строчки были приписаны рукой Валентина Феликсовича все тем же красивым почерком.

«У меня и семьи моей все, слава Богу, хорошо и благополучно. А. (архиепископ) Лука 2УШ.»

Год написания письма отсутствует. По словам Н.А.Цитовича, письмо было написано в 1960 году. Теперь эта реликвия и выше упоминавшаяся рукопись при нашем содействии пополнили фонд ЦГА Республики Узбекистан.

В библиотеке племянника А.Н. Цитовича – Александра имеется монография Войно-Ясенецкого «Очерки гнойной хирургии» с авторской надписью. Этой книгой дорожат многие ташкентские врачи. Имя ее автора знакомо медицинским специалистам во всем мире. В научной литературе существует даже профессиональный термин «разрез по Войно-Ясенецкому».

При возврате конфискованных во время ареста органами НКВД вещей, семье Аведовых – по ошибке – передали и предметы, принадлежавшие В.Ф. Войно-Ясенецкому: пластинку с записью православной духовной музыки и книгу немецкого ученого В.Вундта «Гипнотизмъ и внушение» (Санкт–Петербург.1898 г.). На обложке книги имеются экслибрисы двух ее владельцев: «Книжный магазин В.А. ПРОСЯНИЧЕНКО. г. Киев» и «Доктор медицины – В.Ф. ЯСЕНЕЦКИЙ-ВОЙНО». Печатью с таким текстом он продолжал пользоваться долгие годы. Правда, в статье Д. Тобольцева «Откровение епископа Луки (по поводу смерти профессора Михайловского)», опубликованной в «Ташкентской правде» 13 февраля 1930 г., написано, что на справке о причине смерти Михайловского рядом с подписью «доктор медицины, епископ Лука» имеется оттиск «небольшой кругленькой печати, на которой значится «доктор медицины В.Ф.Войно-Ясенецкий». По всей вероятности, здесь упомянута та же самая печать, ну, а фамилия хирурга в новом произношении дана в статье по уже поздней, устоявшейся привычке.

И В.А. Лисичкин на странице 197-й своей книги тоже отмечает, что справка Е.С. Михайловской написана на именном врачебном бланке: «Доктор медицины Ясенецкий-Войно В.Ф.».

Раритетную грампластинку с записями духовной музыки Н.А. Аведова в 1998 году передала на хранение в Ташкентскую и Среднеазиатскую епархию.

VI. Документальные памятники

Нами подобрана целая галерея фотопортретов друзей и людей из близкого окружения В.Ф. Войно-Ясенецкого в Ташкенте. Среди них, например, фотоснимок, на котором запечатлена Елена Войно-Жукова с двумя подругами. На обратной стороне имеется пометка «13 февраля 1933 года».

В своих устных рассказах Н.А. Аведова неоднократно упоминала доброту Елены, ее кулинарные способности. При этом сожалела, что та рано потеряла мужа, да и сама преждевременно ушла из жизни в 1972 году.

Примечательны фотографии семьи священника Василия Берсенева, служившего в церкви Сергия Радонежского, в которой читал проповеди и о. Валентин (Войно-Ясенецкий), портреты священников Богородицких и их родственников, афганского принца Раима Мухаммеди, известных ташкентских врачей – коллег по работе (Березского, Грекова и др.).

Архиепископ Лука во все времена своей многотрудной жизни поддерживал теплые отношения с духовенством местной православной епархии. Об этом свидетельствуют сохранившиеся в частных архивах ташкентцев фотографии. Одну из них мне показал преподаватель Ташкентской Духовной семинарии Р.В. Дорофеев. Владыка Лука снят в богослужебном облачении на амвоне храма в окружении священнослужителей. Снимок явно сделан после совершения литургии. Дата отсутствует.

Еще одна фотография была опубликована в газете «Слово Жизни» в декабре 2002 г. На ней святитель Лука снят вместе с ташкентским священником Константином. Надпись на обороте снимка свидетельствует, что этот священнослужитель подарил ее своим знакомым в 1954 г.

Отрадно отметить, что документальные и иконографические материалы о нашем славном земляке собирают и другие ташкентцы.20 

VII. Мемориальные места

Общеизвестно, насколько сильно воздействуют на человека места, связанные с жизнью чем-то замечательных людей. Они помогают окунуться в атмосферу ушедшего времени.

Хотя, по словам Н.А. Цитовича, «в Ташкенте, в собственной квартире, такому именитому человеку по существу и не пришлось пожить», тем не менее следует признать, что первые шесть лет семья Войно-Ясенецкого жила в довольно сносных условиях. Ему, как главному врачу городской больницы, был предоставлен шестикомнатный дом на казенной территории. Это было самое современное по тому времени общественное лечебное учреждение, расположенное почти в пригородной части города по ул. Жуковской (ныне Садыка Азимова). Комплекс зданий, построенных в 1898 г., был даже электрифицирован, правда, в годы гражданской войны нормальная жизнь городской электросети была парализована.

После первого ареста – в июне 1923 г. дети вместе с Софьей Велецкой переселились в крохотную комнатушку, где им даже пришлось соорудить двухэтажные нары.

На сегодня уже составлена карта-схема памятных мест в городе, связанных с именем хирурга и религиозного деятеля святителя Луки (Войно-Ясенецкого).

Вернувшись в Ташкент после первой ссылки в конце января 1926 г. владыка «обосновался в квартире, в которой жила Софья Сергеевна Велецкая с моими детьми». По словам Н.А.Цитовича «это был флигель в две комнатки с прихожей во дворе бывшего скромного особняка М.И. Мальцевой на улице полковника Долинского.

В рукописи самиздата, ходившей по рукам в советское время и помеченной 1979 годом, написано несколько иначе: жил он в этот период «в домике на ул. Учительской. Софья Сергеевна вела хозяйство, жила в маленьком флигелечке во дворе».

Мы более склонны доверять Цитовичу. Ведь вряд ли у Велецкой были средства, чтобы снимать такую большую площадь…

Святитель Лука за давностью описываемых событий просто ошибся, когда писал в мемуарах, что «поселился на Учительской». На самом деле Учительская улица являлась главной на участке земли русской части г. Ташкента, до революции находящегося во владении купца Юсуфа Давыдова. Рядом на этом же участке были распланированы улицы Долинского и Новая. Данный факт подтверждал в своих мемуарах и Л.В. Ошанин:

«Как-то мы с женой встретили Войно на Новой улице (ныне ул. Каблукова), возвращавшегося с архиерейской службы. Он в это время жил на улице Долинского, в доме № 8».

Кстати, это один из немногих уголков патриархального Ташкента, сохранившегося почти в первозданном виде.

 «Особняк Мальцевой» нам собирался показать Н.А. Цитович, поскольку неоднократно бывал на всех квартирах Войно-Ясенецкого, но из-за плохого самочувствия этого сделать так и не смог. Его нам помогла отыскать И.Ф. Чернева (1923-2005). В конце 20-х годов прошлого века ее семья проживала напротив. В этот период Владыка занимался богослужением и частной медицинской практикой. Во дворе дома всегда толпился народ.

6 мая 1930 года епископ Лука вновь был арестован.

Своими отрывочными воспоминаниями с нами поделилась Рафоат Сулеймановна Кучликова (1932 г.р.). Ее семья проживала тоже по соседству с домом Войно-Ясенецких. По ее словам, Валентин Феликсович бывал в доме ее родственника Рустама Исламова – председателя Наркомзема, а также в доме ее мамы – Хасият Миркаримовой и тети – Рисалят Саид-Алиевой.

«В 1936-1937 гг. Войно-Ясенецкий приводил к нам лицевого хирурга Кайзера – для консультации по поводу возможности сделать операцию моей сестре».

Несколько лет назад, при расширении автомагистрали, ряд дореволюционных построек вблизи Алайского базара был разобран, и памятный дом теперь стал угловым. Капитальная постройка без всяких внешних отличий имеет четыре окна с парадным подъездом посередине. От того времени сохранились высокие деревянные резные ворота, ведущие в довольно большой двор, ветхие пристройки «с удобствами на улице» и несколько старых деревьев. Среди них выделяются два кедра, бывшие тогда редкостью в крае, и орешина. По преданию, под кедрами любил отдыхать Войно-Ясенецкий.

 Кстати, в районе Учительской улицы в годы, вплоть до 1946 г., проживал В.П. Филатов (талантливый офтальмолог и церковный чтец) – большой друг В.Ф. Войно-Ясенецкого.

В этот период жизни хирург Войно-Ясенецкий занимался только частной практикой и принимал в месяц «около 400 больных. Очередь выстраивалась с 5 часов утра».21  

После возвращения из второй ссылки в Ташкент (весной 1934 г.) Войно-Ясенецкий некоторое время находился в разъездах. Согласно его личному листку от 1 ноября 1934 г., Валентин Феликсович на тот период работал заведующим хирургическим отделением в той же первой городской больнице, где работал в 1917-1923 гг. (чуть позднее она будет реорганизована в Институт неотложной помощи) и проживал в служебной квартире по адресу: ул. Свердлова, 5 (бывшая Лахтинская, ныне Махатмы Ганди). Кстати, на той же улице в доме № 50 проживала и дочь епископа – Елена Жукова-Войно. В настоящее время на этом месте построено современное здание.

До приобретения собственного дома (в конце 1936 г.) семья Войно-Ясенецкого еще какое-то время снимала квартиру на ул. Пишпекской (в районе Дархана). По сообщению Г.А. Боряева, его родители и многочисленные родственники проживали по адресу Пишпекская 9, а семья Войно-Ясенецких квартировала совсем рядом – «помнится в доме № 7, но за точность теперь не ручаюсь». В 60-е годы на этой территории были возведены многоэтажные здания. От былых времен до нас дошли две высокие ели и орешина.

Лишь в декабре 1936 г. Войно-Ясенецкий на гонорар, полученный от издания монографии «Очерки гнойной хирургии», смог приобрести для своей семьи (няни Софьи Сергеевны, среднего сына Алексея и младшего Валентина) собственный домик с тремя комнатами и флигелем в 2 комнаты по адресу: проулок Воровского, 23. В этом доме 23 июля 1937 г. он был арестован в очередной раз.

В наши дни бывшая улица Воровского сильно реконструирована. Та ее часть, которая ведет к строению, где проживала семья Войно-Ясенецкого, теперь носит название Бештерак. Дом расположен на берегу Салара, недалеко от римско-католического костела, на одной линии с ТашМИ (в 15 минутах ходьбы). Ныне он разделен на два хозяина и имеет новую нумерацию.

В доме № 40 проживает с семьей сын родной сестры жены Валентина Валентиновича Евгений Юрьевич Сальвицкий. Сохранилась часть исторического фасада с характерными элементами жилой архитектуры 20-30-х годов. Во второй половине прошлого века к нему были сделаны дополнения жилого и хозяйственного назначения.

Сохранился почти в первозданном виде и флигель (ныне имеются частичные переделки в замене четырех оконных рам, пристройки кухни и крыльца), но он уже отгорожен забором и принадлежит новому домовладельцу.

В 1961 г. флигель (дом 41) купила А.С. Горковенко. Из воспоминаний хозяйки Анфисы Сергеевны:

«Домишко мы купили в 1961 г. Денег особых у нас не было – только что приехали из Сибири, а домишко в две небольшие комнатки шел под снос, и поэтому продавался дешево. Хозяйка показала нам просторный подвал, вход в который находится прямо в комнате. Валентин Феликсович хранил здесь медикаменты и разный медицинский инвентарь. В светлых помещениях флигеля проводился прием больных».

Известна и другая версия:

«В саду стоял флигелек, в нем жила Софья Сергеевна Велицкая, сестры-монахини вели хозяйство».22 

 В то время семья Горковенко ничего о Войно-Ясенецком не знала, хотя с соседями поддерживала хорошие отношения. Сын Анатолий вместе с Евгением в 1990 г. был в Одессе и целую неделю гостил в семье Валентина Войно-Ясенецкого. Тому тогда было 76 лет. Больше всего запомнилось, что «в доме почти не было мебели, всюду книги, книги, книги и – большой портрет архиепископа Луки на стене».

Другая соседка (дом № 41), А.И. Сорокина, поделилась с нами воспоминаниями своего мужа.

«Почему-то больные ходили на прием к Валентину Феликсовичу через их двор. На чердаке дома епископ хранил религиозную литературу. Соседям давал читать Библию».

По словам Е.Ю. Сальвицкого, на чердаке хранились и медицинские атласы и другая специальная литература, но все это во время ремонта затерялось.

В этом доме бывали дочь и внучка Елены Войно-Жуковой (эпидемиолога) – Ирина, психиатр.

До настоящего времени уцелело несколько корпусов на территории старого ТашМИ, где читал лекции, выступал с докладами или принимал больных профессор В.Ф.Войно-Ясенецкий. В главном корпусе старого ТашМИ имеется музей, но он не хранит память об этом великом хирурге и ученом, стоявшим у истоков создания главного медицинского вуза Республики Узбекистан. Подобное же сравнимо лишь с поступком сына, забывшего родную мать, вскормившую его грудным молоком.

Последние два года перед третьим арестом профессор преподавал в институте усовершенствования врачей. Об этом периоде напоминает снимок 1936 г., где Валентин Феликсович сфотографирован с группой преподавателей и курсантов в составе 38 человек.

Местонахождение института до сих пор не изменилось – улица Паркентская 51. Для учебного корпуса выстроено новое здание, а в старом трехэтажном строении ныне располагается Международный фонд Авиценны.

На территории же бывшей городской больницы по улице Садыка Азимова (бывшей Жуковской), где существовал целый комплекс медицинских зданий, здание терапевтического отделения, увы, снесено, исчез и дом главного врача.

К счастью, продолжает существовать и действовать хирургическое отделение. Именно в его одноэтажном корпусе начал свою трудовую деятельность в Ташкенте сорокалетний земский доктор Войно-Ясенецкий. Здесь он практиковал и в 1934-37 годах. Ныне здание используется под учебный и лечебный корпус медицинского института. Основные помещения корпуса (операционная и др.) эксплуатируются по своему первоначальному назначению.

Все сохранившиеся дореволюционные здания вкупе с новыми корпусами относятся к Первой Республиканской клинической больнице. И именно здесь, на фасаде старинного здания, занятого под хирургическое отделение, можно было бы установить мемориальную доску в память о великолепном хирурге и большом ученом В.Ф. Войно-Ясенецком. Это было бы справедливо.

В центре территории больницы размещалась часовня (1898 г.), представлявшая собой многогранное в плане сооружение. Основные элементы архитектурного декора – полуциркульные формы дверных и оконных завершений. Эта часовня нам особенно дорога тем, что связана с самыми трудными периодами в жизни В.Ф. Войно-Ясенецкого.

Из воспоминаний врача-гинеколога А.А. Шорохова, записанных Марком Поповским в 1971 г.:

 « …жена Войно-Ясенецкого заразилась где-то туберкулезом и сгорела за один месяц, как тогда нередко бывало с молодыми людьми. Была Анна Васильевна религиозна и, пока болела, просила мужа читать ей Евангелие. Этот месяц, пока он ежевечернее читал ей Новый Завет, и решил его судьбу. Он стал религиозным. Уверовав, сжег свои картины и начал писать иконы, которыми украсил больничную часовню».23 

В настоящее время часовня видоизменена – снесена верхняя часть, убраны некоторые архитектурные детали. Используется, как подсобное помещение столовой.

Обо всем этом подчас трудно говорить без душевной боли… Но немного утешает тот факт, что представители старой гвардии врачей хирургического отделения всем вновь прибывшим студентам рассказывают о духовном и научном подвиге доктора В.Ф. Войно-Ясенецкого. Кстати, с подобных же бесед о нем традиционно начинаются первые сентябрьские лекции для первокурсников почти всех медицинских вузов Ташкента.

Об этом нам поведала кандидат медицинских наук Людмила Якубовна Туляганова.

Говоря о памятных местах в Узбекистане, связанных человеком-легендой ХХ в., нельзя умолчать о Боткинском кладбище.

В 1931 г. красивейшую церковь Сергия Радонежского, где читал проповеди о. Войно-Ясенецкий, варварски взорвали. Но по-прежнему действует кладбищенская церковь Александра Невского и часовня «Всех скорбящих Радость», в которых по воскресным дням служил епископ Лука.

В 1919 г. В.Ф. Войно-Ясенецкий неподалеку от храма Александра Невского похоронил жену – А.В. Ланскую. На первоначально установленном кресте были начертаны слова: «Чистая сердцем, алчущая и жаждущая правды».

В 1931 г. рядом с ее могилой похоронили маленькую девочку из их рода, а через 53 года – единственную дочь Анны Васильевны.

В настоящее время здесь установлены два скромных надгробия из искусственного камня.

На первом начертано «ВОЙНО-ЯСЕНЕЦКАЯ АННА ВАСИЛЬЕВНА. 1881-1919».

На втором – «ЖУКОВА-ВОЙНО ЕЛЕНА ВАЛЕНТИНОВНА. 29.9.1908–19.12.1972.» «Наташенька. 1928-1931».

21 год Валентин Феликсович жил вдали от тех мест, где покоится прах любимой женщины, где остались жить его дети, внуки, правнуки, друзья и – безмерно благодарные бывшие пациенты. Однако, несомненно, мысленно и в своих молитвах он всегда был с ними.

В наши дни все кровные родные Войно-Ясенецкого живут за пределами Узбекистана.

П р и м е ч а н и я :

1 Ныне – Национальный университет республики Узбекистан имени Мирзо Улугбека.

2 Версия действительно апокрифическая, ничего не говорящая о больших духовных исканиях молодого Валентина Феликсовича, будущего епископа Луки, и не имеющая места на самом деле…

Брак с Анной Васильевной Ланской состоялся в 1905 году, но на медицинский факультет Киевского университета Валентин Феликсович поступил еще в 1898 году. Жена скончалась в 1919 году, священнический же сан он примет в 1921-м. И только 31 мая 1923 года («отказавшись от соблазнов мирской жизни») рукоположен в сан епископа.

При чтении данного материала следует помнить, что и некоторые другие, приводимые автором (и впервые обнародованные в воспоминаниях) цифры, факты, даты, имена и фамилии, возможно, также нуждаются в дальнейших фактографических уточнениях. Ведь большая, полная, академическая биография святителя Луки еще до сих пор никем не написана. (Прим. ред.)

3 За значительный вклад в практическую и теоретическую медицину В.Ф. Войно-Ясенецкий был удостоен Сталинской премии 1 степени. К декабрю 1945 года, когда это произошло, вышла первая часть его знаменитой монографии «Очерки гнойной хирургии».

С 1946 по 1961 год был правящим архиереем на кафедре Симферопольской и Крымской. (Прим. ред.)

4 Поповский М.А. «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого – епископа и хирурга», «Октябрь». 1990, № 2, с. 50.

5 В.Ф. Войно-Ясенецкий. Личное дело. ЦГА Республики Узбекистан. Ф. 837-22. дело 34. л.197.

6 «К истории христианства в Средней Азии» (XIX-XX вв.). Ташкент. Изд. «Узбекистон». 1998 г.

7 Опубликовано также в журнале «Восток Свыше». Выпуск VII.

8 Греков А.Д. «50 лет врача в Средней Азии», рукопись, 1949, СС. 145-146.

9 Кафе-шантан (театр-варьете) «Буфф» находился на углу двух улиц – Карла Маркса 42 (ныне ул. Мусаханова) и 1 мая (ныне ул. Шахрисябзская). – Л.Ж.

10 Статья направлена против опытов В.Ф. Войно-Ясенецкого с катаплазмами.

11 «Правда Востока» от 9 апреля 1935 г.

12 «Правда Востока» от 10 июля 1936 г. В сборнике документов «Крестный путь святителя Луки (подлинные документы из архивов КГБ)», подготовленном В.А. Лисичкиным, даты публикации этих статей взяты неизвестно откуда. Мне пришлось просмотреть 8 газетных подшивок, чтобы уточнить их. – Л.Ж.

13 Махкамов Э.У. Рукопись. 1986. Музей здравоохранения Узбекистана. Архив. Папка 118.

14 Священник Петр Богородицкий (умер в 1918 г.) являлся настоятелем Спасо-Преображенского собора с 1893 по 1918 годы. По духовным и моральным качествам он был очень близок к Войно-Ясенецкому. Это был старейший местный священник, «редкой честности и бескорыстия человек», жизнь и деятельность которого могла бы послужить примером для многих служителей церкви. «Покойный оставил большую семью без всяких средств, что редко можно видеть среди духовенства» – писала в некрологе о нем «Наша газета» от 23 июня 1918 года.

Кстати, теплые товарищеские и деловые отношения связывали Войно-Ясенецкого и с младшим братом протоирея Петра Богородицкого отцом Константином (умер в 1922 г.), занявшим место настоятеля городской приходской церкви после его смерти. Они оба являлись членами Епархиальной комиссии, созданной в 1918 г., в состав которой входил и Войно-Ясенецкий.

15 Лисичкин В.А.«Крестный путь Святителя Луки». Издательство Московской патриархии. 2001 г., с. 268.

16 Письмо ФСБ от 10. 2263 от 18 август 2003 г. на имя главы Римско-католического прихода в г. Ташкенте Кшиштофа Куколки.

17 Бабаян А.Б., Израилевич Л.П. «Иван Иванович Орлов». Ташкент,1985, с.15.

18 Строки этих воспоминаний для нас особенно интересны тем, что подвергают сомнениям утверждения некоторых авторов книг и статей о Войно-Ясенецком, что после третьего ареста семья два года ничего не знала о судьбе профессора. (Л. Ж.)

19 Газета «Народный Университет» от 16 августа 1918 г.

20 Например, митрофорный протоиерей о. Пахомий (Лай), преподаватель Ташкентской Духовной семинарии Р. Дорофеев, филолог и краевед Н. Завадовский и др.).

21 Цит. по рукописи самиздата, с. 48.

22 Там же, с. 56.

23 Поповский М.А. Ук. соч., с.53.

Эти воспоминания в немалой степени также должны относиться к первой, апокрифической части нашего рассказа о святителе Луке. (Прим. ред.)

… Посылаю вам фотографии выпускников 40 года выпуска — предвоенный год, их уже нет на свете, кто погиб в войну, кто уже скончался, но пусть и о них память останется. Среди этих выпускников — моя мама — Ханенсон Эся Борисовна, после школы она поступила в САГУ, Среднеазиатский госуниверситет на исторический факультет, а когда началась война, училась днем, а ночью работала на заводе, после войны она почти сорок лет работала учительницей истории в школе рабочей молодежи номер 55. Скончалась в Израиле в 2009 году. Заранее вас благодарю, если напечатаете хоть что-то из того, что я вам послала. С уважением  Бэлла Каганович — БК.

Автор  Валерий ГЕРМАНОВ

Ташкентская одиссея

Вот автобиография старшего брата А.Е. Маджи – Петра Евлампиевича Mаджи, написанная им 25 декабря 1948 года:

Родился 24 ноября 1894 года в городе Тобольске (ныне Тюменская область) в семье бывшего дворянина – учителя рисования местной школы Евлампия Николаевича Маджи. Последние годы своей жизни мой отец, будучи инвалидом труда, жил на получаемую пенсию в городе Фергане (ул. Пушкина, дом № 31). Умер в марте 1941 года.

Мой дед (Николай Гаэтанович – В.Г.) также всю свою жизнь работал учителем рисования. Недвижимого имущества ни у моего деда, ни у моего отца никогда не было. В 1903 году я был отдан в Ферганскую мужскую гимназию, которую окончил в 1912 году. Для продолжения образования в том же 1912 г. я поступил в Московский Лазаревский институт восточных языков и окончил его по I-му разряду в 1916 году. В 1917 году для защиты дипломной работы должен был оставаться в Москве, a потому поступил на службу в Московскую контору Государственного банка в качества канцелярского работника. Через год я был повышен в должности до помощника контролёра 2-го разряда.

В конце 1917 г. после защиты дипломной работы я возвратился в г. Фергану по месту жительства семьи и с января 1918 rода уже работал секретарём Ферганского Союза кредитных и ссудо-сберегательных товариществ. В 1920 году был направлен преподавателем узбекского языка на 101-ыe пехотные командные курсы в городе Фергане, а затем в Пехотную школу имени В.И. Ленина в городе Ташкенте. В настоящее время состою в запасе начальствующего состава Рабоче-крестьянской Красной армии.

После демобилизации 1-го декабря 1922 г. работал в школе 2-й ступени преподавателем узбекского языка до июня 1923 г., когда через местный Горсовет был вызван Уполномоченным Народного Комиссариата иностранных дел СССР в Средней Азии и направлен на работу па специальности секретарём Агентства НКИД СССР в Кушкинском и Тахта-Базарском pайонах (Туркменская ССР). 6 декабря 1924 года был командирован Наркоматом иностранных дел СССР в город Кабул (Афганистан) в качестве драгомана полномочного представительства СССР, где я проработал до конца 1926 года.

С января 1927 года по август 1941 года непрерывно в течения 15 лет работал преподавателем географии первоначально в Таджикском институте просвещения, реконструированном затем в Педагогический техникум, в Педагогический комбинат, наконец, в Таджикский Государственный учительский институт имени Горького в Ташкенте. В последнем я исполнял обязанности старшего преподавателя физической и экономической географии и методики географии, а также был деканом естественно-географического факультета. Преподавание географии вёл на таджикском языке. По совместительству в то же время вёл курс экономгеографии на географическом факультете САГУ и в различных военных школах.

Для повышения своей квалификации в 1935 года я окончил двухгодичный вечерний Институт марксизма-ленинизма в Ташкенте по методологическому отделению.

В августе 1941 года после прекращения работы в Таджикском учительском институте, перешёл на работу в Ленинский районный отдел народного образования в качестве школьного инспектора. В августе 1942 года был отозван из Ташкентского городского отдела народного образования (ТашГорОНО) и назначен методистом по географии при городском методическом кабинете ТашГорОНО, где и работаю по настоящее время. Имею уроки географии в неполной средней школе № 3 Центрального района.

Членом профсоюза состою с 5/V.1918 г. С 1936 года состою членом Узбекистанского Географического общества. С июня 1947 г. состою членом Высшего учебно-методического совета при Министерстве просвещения УзССР. Педагогический стаж – свыше 25 лет (получаю пенсию). Беспартийный. Женат, имею сына (рождения 1927 года).

Под судом или следствием не состоял и не состою.

За время своей педагогической работы много раз был премирован за добросовестную работу почётными грамотами и ценными подарками.

14 октября 1939 года указом Президиума Верховного Совета Таджикской ССР награждён Почётной грамотой. С декабря 1939 года по февраль 1948 года состоял депутатом Ленинского районного Совета депутатов трудящихся города Ташкента и членом постоянной комиссии просвещения. 30 августа 1944 года награждён Народным комиссариатом просвещения Узбекской ССР «За заслуги в деле народного образования» Грамотой отличника народного образования. 23 декабря 1944 года награждён Президиумом Верховного Совета Узбекской ССР «3a активное участие в социалистическом строительстве» Почётной грамотой. 1-го мая 1946 года награждён медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». 29 апреля 1948 года «За плодотворную деятельность в органах народного образования, инициативу и активное участие в “общественной работе” объявлена благодарность в приказе по ТашГорОНО за № 74».36  

Интерес представляет и характеристика выдающегося знатока географии Туркестанского края, бывшего Ташкентского городского головы, всю жизнь работавшего над составлением Географической энциклопедии Туркестанского края, заслуженного деятеля науки Узбекистана профессора Николая Гурьевича Маллицкого, данная П.Е. Маджи.37  

ХАРАКТЕРИСТИКА

научной подготовленности и.о. доцента Таджикского Учительского Института тов. МАДЖИ П.Е.

Тов. МАДЖИ П.Е. является наиболее заслуженным и ценным работником Таджикского Учительского Института.

Интерес к научным занятиям по географии проявился у него ещё во время службы в Народном комиссариате иностранных дел СССР – в Кабуле и на Афганской границе (район Кушки). Об его содействию к изучению геологии Кушкинского района (открытию третичных вулканов) с признательностью вспоминает известный, ныне покойный геолог Тринклер в своей книге: «Quer durch Afghanistan nach Indien».

Знание западноевропейских языков облегчало для т. Маджи ознакомление с иностранной географической литературой, в более чем десятилетнее преподавание экономгеографии в ВУЗ’ах гор. Ташкента дало ему возможность углубить и расширить свои познания; им составлена для себя очень ценная географическая библиотека. Под свои специальные знания им подведён солидный идеологический фундамент (он окончил в 1935 году курс Вечернего Института Марксизма-Ленинизма).

В связи с педагогической работой, которой он отдаётся и по должности преподавателя и по должности географического (ныне естественно-географического) факультета Таджикского Учительского института, интересы т. Маджи за последние годы сосредоточились на вопросах методических. Помимо его работы по созданию учебника русского языка для начальных школ Таджикистана (часть I и II), следует упомянуть, что им разработана по заданию Наркомпроса программа по методике географии для педтехникумов Таджикистана – ещё до получения в Средней Азии Московской программы. Этот труд на таджикском языке был размножен Наркомпросом Таджикской ССР и разослан для руководства всем преподавателям методики географии в педтехникумах Таджикистана. В том же порядке Наркомпросом Таджикской ССР размножены разработанные им материалы для проведения практикума по методике географии в педтехникумах Таджикистана.

Ныне тов. Маджи специально работает над методикой преподавания курса общей физгеографии в Учительских Институтах Таджикистана.

Наконец, следует отметить, что тов. Маджи была разработана географическая терминология на таджикском языке; этот труд не был закончен для печати в связи с изменением таджикской орфографии, но уже использован при Народном комиссариате просвещения Таджикской ССР.

Зав. кафедрой географии Таджикского учительского института

профессор: (Маллицкий)

В дополнение к биографии П.Е. Маджи можно сказать, что перед реформированием Таджикского учительского института (ТУИ им. Горького) в Ташкенте (1935-41 гг.) он, работая некоторое время деканом естественно-географического факультета, заведует кафедрой географии этого института. После расформирования института П.Е. переходит в систему народного образования УзССР в качестве преподавателя географии в различных школах Ташкента, а также в качестве школьного инспектора Ленинского районо, а позже гороно. Эту работу он совмещает с преподаванием географии в Заочном институте советской торговли и в Высшей партийной школе. В связи с организацией в августе 1944 года Восточного факультета в Среднеазиатском Государственном университете (САГУ),38  П.Е. Маджи приглашается на работу на этот факультет, где проводит большую работу по его созданию, а также читает лекции по персидскому языку и восточной каллиграфии, а на историческом факультете САГУ он в это же время ведёт курс арабского языка.

В последние годы жизни (умер в 1951 г.) П.Е. Маджи, будучи уже пенсионером, работал инспектором школ в городе Ташкенте.

Был избран членом Совета Народного образования в Фергане в период 1918–1919 гг., а также по отделу Народного образования в 1939–1948 гг.

Награждён грамотой Верховного Совета УзССР и званием Отличник Народного образования УзССР.

Преподавал в средних учебных заведениях, школах и курсах:

1. География физическая;

2. География экономическая;

3. Физика;

4. Черчение;

5. Рисование;

6. Узбекский язык;

7. Психология.

Преподавал в Высшей школе:

1. Физическая география;

2. Экономическая география;

3. Общее землеведение;

4. Методика географии;

5. Практика персидского языка;

6. Восточная каллиграфия;

7. Арабский язык.

В Кабуле будучи официальным драгоманом постпредства по совместительству работал 2-м секретарём полпредства и зав. финчастью полпредства.

Старые истории, как и старые дороги, не имеют конца…

В 1989 году мне как заведующему Отделом историографии, источниковедения и археографии Института истории АН Узбекистана приходилось заниматься перестройкой работы и подбором кадрового состава корпуса историографов. Большую помощь и поддержку в этом направлении я ощущал со стороны руководства института, особенно со стороны директора профессора Рано Ядгаровны Раджаповой. Неожиданно ко мне обратилась старший научный сотрудник Института Людмила Павловна Дядюра с просьбой протежировать Светлану Маджи. Она рассказала мне, что отец Светланы – Олег Петрович Маджи – имеет итальянские корни, является потомком венецианских правителей. Это известный в Ташкенте краевед, собиратель древностей, геолог и первооткрыватель второго по значению в Узбекистане месторождения золота Кызылалмасай…

А также он сын Петра Евлампиевича и племянник Андрея Евлампиевича, братьев-востоковедов, внук Евлампия Николаевича, автора самоучителя узбекского языка, правнук художника Николая Гаэтановича, написавшего портрет П.П. Ершова, наконец, праправнук венецианца Гаэтано Маджи, потомка дожей, обретшего судьбу в России…

Оказалось, что Олег Петрович обращался с просьбой по поводу дочери к своему старому знакомому археологу академику Ю.Ф. Бурякову, но тот по каким-то причинам не смог помочь.39  Мне же было кстати. Вскоре Светлана Маджи была зачислена в Отдел историографии, источниковедения и археографии, а через год поступила в очную аспирантуру Института истории АН Республики Узбекистан. Она закрепила на республиканском проблемно-координационном совете тему кандидатской диссертации «Историография Бухарской республики» и за два года аспирантуры написала около десятка добротных концептуальных статей.40  Кстати, она первой из моих аспиранток посвятила исследовательскую статью деятельности в Туркестане французского востоковеда Жозефа Кастанье.

В процессе совместной работы Светлана Олеговна познакомила меня со многими документами и фотографиями обширного фамильного архива, ныне частично утраченного.

Остаётся сказать, что бесценные материалы в конце концов были вульгарно разворованы или скуплены за бесценок «коллекционерами» у больного, безвременно ушедшего из жизни отца Олега Петровича Маджи. Вслед за ним ушла и её мама. Светлана, похоронив отца, оставив незавершённую диссертацию, неожиданно покинула Узбекистан. Уехала сначала в Россию, а затем в Италию. Ныне она – Светлана-Виттория Маджи, гражданка Итальянской республики, читает лекции в университете города Витербо. Осуществила перевод романа Ивана Ефремова «Таис Афинская», приступила к публикации статей по генеалогии венецианских представителей своего рода.

Как сказано, старые истории, как и старые дороги, не имеют конца – возвращаются на круги своя. Однако важно понять, где же эта точка соединения.

Отдаю отчёт в том, что история эта ещё не рассказана, не договорена…

П Р И М Е Ч А Н И Я

 1 Немирович-Данченко Василий. Лазурный край. Очерки, впечатления, миражи и воспоминания. – СПб: Издание Н.Ф. Мертца, 1896. С. 42, 43, 47, 61,62, 63.

 2 Полевая запись историка В.А. Германова от 15 августа 2010 года в г. Ташкенте. Информация от Светланы – Виттории Маджи.

 3 Российская национальная библиотека. Отдел рукописей.– СПб. Ф.712. Собр. рис. № 535; Приблизительная дата поступления определяется по изданию: Государственная Ордена Трудового Красного Знамени Публичная библиотека им. М.Е. Салтыкова-Щедрина. Краткий отчёт рукописного отдела за 1914-1938 гг. – Ленинград,1939. С.157; Российская национальная библиотека. Отдел рукописей. Санкт-Петербург. Ф.341. Опись архива Картавовых. С.8.

 4 Ярославцов А.К. П.П. Ершов, автор сказки «Конёк-горбунок». – СПб, 1872. С.12.

 5 Тобольский государственный архив. Ф.152. Оп.31. Д.1015; Областное государственное казёное учреждение «Государственный архив Томской области» (ОГКУ ГАТО). Ф.125. Оп.2. Д.90.

 6 Маджи А.Е. Наскальные рисунки в горах Моголтау // Известия Академии наук Таджикской ССР. Отделение общественных наук. – Сталинабад, 1957. Вып.14. С. 78-79.

 7 Полевая запись историка В.А. Германова от 14 октября 1985 года в г. Душанбе. Информация историка и журналиста О.В. Панфилова.

 8 Полевая запись историка В.А. Германова от 14 октября 2010 года в г. Душанбе. Информация историка и журналиста О. В. Панфилова.

 9 Панфилов О., сотрудник Института истории Академии наук Таджикской ССР. Преданный науке. К 2500-летию Ходжента–Ленинабада // Ленинабадская правда, 15 июня 1985 года.

 10 Литвинский Б.А. Живая история Средней Азии. 12.03.2009. 17:25 msk; Литвинский Б.А. Мы подарили таджикскому народу первую полноценную историю. 17.03.2009 12:3217:25 msk. Записала Мария Яновская. Опубликовано в интернете.

Начать с того, что существовало учёное наследие другого выпускника Лазаревского института – академика А.А. Семёнова, члена-корреспондента АН СССР, а также действительного члена Академии наук Узбекистана М.С. Андреева. Тогда как члену-корреспонденту итальянского Института по изучению Среднего и Дальнего Востока, иностранному члену итальянской Академии Национале деи Линчеи, древнейшей из европейских академий, Б.А. Литвинскому принадлежит лишь сомнительная честь политизации монографии «Таджики». Итальянское слово линчеи означает «рысь». Зрение у рыси исключительно острое; смысл именования, которое дал принц Федерико Цезии, основавший вместе с друзьями в 1603 году «Accademia Nazionale dei Lincei», таков: «те, кто видят глубинный смысл явлений». В состав этой академии был избран в своё время и знаменитый Галилей.

Б.В. Литвинскому действительно присуще что-то рысье, но едва ли в области зрения и прозрения. Мне вспоминается сомнительная и несколько весёлая для науки для науки дискуссия, которую солидный член редакционной коллегии журнала «Восток–Oriens» Б.А. Литвинский развернул в начале 1999 года на страницах этого издания. Оппонентом мэтра была одна из моих аспиранток Светлана Горшенина. Скромной аспирантке он написал гневное и оскорблённое письмо, повергнувшее её в шок. Знаменитый археолог завёл дискуссию о том, кем всё-таки был французский исследователь Жозеф Кастанье – Краеведом с большой буквы или «просто» учёным, рядовым исследователем? Тот самый Жозеф Кастанье, о котором академик В.В. Бартольд, обычно скупой на похвалу, отзывался весьма комплиментарно. Видимо, Б.А. Литвинского соблазнила возможность поднять небольшой скандал, чтобы получить оперативный повод для публикации своей статьи и привлечь к себе, «выдающемуся учёному», внимание, оттенить свой творческий портрет на фоне Краеведов с большой буквы, т.е. членов Туркестанского Кружка любителей археологии. После того, как аспирантка корректно отмела предъявленные ей обвинения, Б.А. Литвинский сбавил тон и в следующей статье, опубликованной вслед за С.М. Горшениной в том же номере журнала, снизошёл до миролюбивой полемики. Более того, предпочёл вступить со Светланой Горшениной в дружескую переписку. К тому времени она вышла замуж за швейцарско-французского археолога Клода Рапена, жила попеременно в Швейцарии и во Франции. В переписке он усердно жаловался ей на неблагодарность академика М.Е. Массона и прозрачно намекал на свою роль, а именно – что он «подарил» таджикскому народу монографию «Таджики».

 11 «Биобиблиографический словарь отечественных тюркологов. Дооктябрьский период», 2-е издание, переработанное, подготовил член-корреспондент АН СССР А.Н. Кононов. – М.: «Наука», Главная редакция восточной литературы, 1989. 300 с.».

 12 Аттестат. Подлинный аттестат подписали Директор Скобелевской мужской гимназии А. Яхонтов. Письмоводитель И. Вьюнов. Город Скобелев. Ноября 2 дня 1911 года. Личный фамильный архив геолога Олега Петровича Маджи.

 13 Барон де Бай. От Волги до Иртыша. Археологическо-этнографическая экскурсия по Приуралью и Западной Сибири в 1895 году. Перевод с французского Е. Маджи. – Тобольск, 1898.

 14 Котюкова Татьяна. Керенские в Туркестане: История жизни одной семьи. Новости Центральной Азии. Интернет-ресурсы.

 15 Письмо Е.Н. Маджи от главного инспектора училищ Туркестанского края Ф. Керенского № 549 от 26 января 1906 года. Личный фамильный архив геолога Олега Петровича Маджи.

 16 Е.Н. Сартовские фразы, пословицы, анекдоты, обычаи и правила вежливости, или Ключ к «Руководству для практического изучения сартовского языка» В.П. Наливкина. – Скобелев, 1909. 96 с.

 17 Дополнение к биографии Е.Н. Маджи. Личный фамильный архив геолога Олега Петровича Маджи. См. также: Маджи Е.Н. Самоучитель сартовского [узб.] языка. В 8-ми ч. – Скобелев, 1919. Ч.2. Ключ к азбуке. (Перевод слов). 18 с. [19-59]; Маджи Е.Н. Самоучитель узбекского языка. В 8-ми ч. – Фергана, 1926. Ч.3. Вып. 3. Грамматика. (Этимология, синтаксис, фразы).[12] с. [26-337]. Ч.4. Вып. 3. Ключ к грамматике. (перевод фраз).[16] с. [26-338]. 

 18 Маджи Е.Н. Путешествие из Ферганы в Венецию через Константинополь и Афины. – Скобелев, 1909.

 19 Маджи Е.Н. Путешествие из Ферганы в Париж через Константинополь и Афины. – Скобелев, 1912.

 20 Дополнение к биографии Е.Н. Маджи. Личный фамильный архив геолога Олега Петровича Маджи.

 21 Бюллетень Среднеазиатского Государственного университета. Выпуск 10. Ташкент: Издательство САГУ, 1925. С.216.

 22 Андреев М.С. По этнологии Афганистана. Долина Панджшир. Ташкент, 1927.

 23 Вавилов Н.И., Букинич Д.Д. Земледельческий Афганистан. – Ленинград: Изд. Всес. Ин-та Прикл. Ботаники и Новых Культур при СНК. Гос. Ин-т Оп. Агр. НКЗ, 1929. 533 с.: карты : фото : табл. + 33-е прил. к «Трудам по прикладной ботанике, генетике и селекции». 4. Б.ц.

 24 Маджи Андрей Евлампиевич (1898-1962). Биография. Личный фамильный архив геолога Олега Петровича Маджи.

 25 Маджи Андрей Евлампиевич (1898-1962). Биография. Личный фамильный архив геолога Олега Петровича Маджи.

 26 Сборник научного кружка при Восточном факультете Среднеазиатского государственного университета. – Т., 1928. Т. 450. Вып. I.

 27 Иранское искусство и археология // III Международный конгресс по Иранскому искусству и археологии. Доклады. Ленинград, сентябрь 1935 г. Ред. И.А. Орбели. – М.-Л. АН СССР, 1939 г. 298 с.

 28 Письмо Д.Д. Букинича – А.Е. Маджи. Написано предположительно в конце лета – начале осени 1935 года. Личный фамильный архив геолога Олега Петровича Маджи.

 29 Личный дневник А.Е. Маджи. Март 1942 год. Фамильный архив его дочери Татьяны Андреевны.

 30 Личный дневник А.Е. Маджи. Ноябрь 1942 год. Фамильный архив его дочери Татьяны Андреевны.

 31 Ленинабадский Государственный педагогический институт имени С.М. Кирова – ныне Худжандский Государственный университет имени Бободжана Гафурова. Основан в 1932 году.

 32 Воспоминания профессора, проректора Ленинабадского Государственного педагогического института В.М. Ионовой. Личный архив археолога О.В. Панфилова.

 33 Маджи Андрей Евлампиевич (1898-1962). Биография. Личный фамильный архив Олега Петровича Маджи. См. также: Каталог восточных рукописей Академии наук Тажикской ССР. Том I.

 34 Маджи А.Е. К истории феодального Ходжента // Материалы по истории Таджиков и Таджикистана. Сборник 1-й. Под грифом Редакция истории Таджиков и Таджикистана, Институт истории, литературы и языка ТФАН СССР. – Сталинабад: ГОСИЗДАТ при СНК ТАДЖИКСКОЙ ССР, 1945. С.114-45; Маджи А.Е. Наскальные рисунки в горах Моголтау// Известия Академии наук Таджикской ССР. Отделение общественных наук. – Сталинабад. 1957. Вып.14. С.78-79; Маджи А.Е. К истории двух последних десятилетий бухарского ханства // Известия АН Таджикской ССР. Отделение общественных наук. №2 (29). – Душанбе, 1962; Маджи А.Е. Арба ферганская // Известия Академии наук Таджикской ССР. 1976. №2. С.21-28.

 35 ЦГА РУ, ф.Р-2243, оп.1, д.345, письма А. Маджи (50 писем). 14 августа 1929 года – 31 декабря 1938 года. 91 листа.

 36 Автобиография Маджи Петра Евлампиевича (1898-1962). Биография. Личный фамильный архив Олега Петровича Маджи.

 37 Маллицкий Н.Г. Учебное пособие по географии Таджикистана. Часть II (Ходжентский округ). – Ташкент-Сталинабад, Тажикгосиздат, 1930. 47 с.

 38 Лунин Б.В. Восточный факультет (краткий очерк истории востфака ТашГУ). – Т.: Укитувчи, 1871. С.17.

 39 Полевая запись историка В.А. Германова от 3 ноября 1989 года в г. Ташкенте. Информация кандидата исторических наук, старшего научного сотрудника Института истории Академии наук Людмилы Павловны Дядюры.

 40 Маджи С.О. Бухарская республика. Заметки историографа//Ташкент: Издательство «Фан» Академии наук УзССР, 1991. С.73-75; Германов В.[А.], Маджи С.[О.] Георгий Сафаров против Иосифа Сталина // Народное слово. Газета Верховного Совета Республики Узбекистан. №200. 1991. 16 октября. С.3; Маджи С.[О.] «Ласточки», не сделавшие весны // Позиция. – Ташкент. 1992. №5-6. С.54-56; Маджи С.[О.] Бухарские студенты в Германии. Историографический этюд // Народное слово. №8(259) 1992. 10 января. С.4. (Окончание следует); Маджи С.[О.] Бухарские студенты в Германии. Историографический этюд // Народное слово. №9(260) 1992. 11 января. С.4. (Окончание); Маджи С.[О.] И.А. Кастанье как историк Средней Азии // Общественные науки в Узбекистане. – Ташкент: Издательство «Фан» Академии наук Республики Узбекистан,1993. №6. С.14-19; Маджи С.[О.]. XI – Боб. Француз тарихшунослигида Узбекистон тарихи муанмолари (Кастанье ижодига доир) // ХХ асрнинг дастлабки уттиз йиллигида Узбекистонда тарих фани (Тарихшунослик очерклари). II Кисм. Гриф: Узбекистон Республикаси Фанлар Академияси, Тарих Институти, Жахон ва Ватан Тарихшунослиги булимии. – Тошкент: Узбекистон Республикаси Фанлар Академияси, «Фан» нашриёти, 1994. 443–455 бетлар; и др.

Автор  Валерий ГЕРМАНОВ

«Ночь светла; в небесном поле

Ходит Веспер золотой;

Старый дож плывёт в гондоле

С догарессой молодой… –

Эти четыре строчки найдены в бумагах Пушкина как начало чего-то.

Да простит мне тень великого поэта попытку угадать:

что же было дальше?» – писал позже Аполлон Майков,
подхвативший фантазию Пушкина.

Вокруг выдающихся людей складываются легенды,
вокруг заурядных – сплетни.

Фамильное предание или легенда?

Моя первая аспирантка Светлана Олеговна Маджи рассказывала мне в конце 1980-х – начале 1990-х гг., что происходит из старинного венецианского рода Маджи и среди её предков были венецианские дожи.*  Фамилия, которую она носит, восходит к древнему арийскому корню Маги (ср. европейскую транскрипцию Maggi, Magi, Magee, Mudgee и т.д., различные вариации написания которой сохраняются и поныне в итальянском, французском, голландском, английском, иранском и других индоиранских языках). Словом, магическая фамилия, эзотерический смысл которой теряется во тьме минувших веков.** 

За два года общения со Светланой (1989– 1990 гг.) я составил более или менее целостное представление о нескольких поколениях Маджи после эмиграции одного из них в Россию.

 * Дож (итал. doge, от лат. dux – вождь, предводитель), глава Венецианской (в конце 7–18 вв.) и Генуэзской (в 14–18 вв.) республик. В Венеции дож избирался патрициатом из своей среды путём многоступенных выборов пожизненно и имел поначалу большую власть. Однако после попыток отдельных дожей превратить свою власть в наследственную синьорию венецианская олигархия в течение 12–14 вв. постепенно свела роль дожей к номинальному представительству.

 ** Маги – в древнем Иране, Хорезме, Бактрии зороастрийские маги, жрецы. Магами называли также волшебников, чародеев, астрологов. Магистр – начальник, учитель; в Европе – глава некоторых светских и церковных учреждений: например, Великий магистр, или гроссмейстер, – глава духовно-рыцарского ордена, позднее учёная степень. Магия – колдовство, волшебство, обряды, связанные с верой в сверхъестественную способность мага, колдуна, воздействовать на людей и явления природы. Магия возникла в первобытном обществе и стала элементом обрядов.

Венецианские корни рода Маджи

…XIX век. Как большинство венецианских дворцов перешло в руки крупных банкиров из Вены, так и конельянские сохранили только громкие имена и блестящие гербы своих прежних владельцев, в действительности же ими владеют разбогатевшие мещане. Львы святого Марка печально смотрят с величавых стен и ворот Конельяно.

…В Беллуно – другом небольшом городке – известный республиканец Маджи при встрече Гумберта во всеуслышание провозгласил: «За Савойскую династию, пока она нам даёт таких королей, как Гумберт!»

Венецианцы до сих пор не могут разобраться, от кого они происходят. Записывались они в сыновья к галлам, сарматам, германцам, скифам, даже пафлагонцам, как кому нравилось – всё равно отцы не оставили наследства, которое пришлось бы делить. В одном они уверены неколебимо – что нет народа древнее их.

…Вспоминают они о первых своих начальниках, построивших чудо-город с улицами-каналами. Эти фамилии образовали историческую аристократию, предшествовавшую нынешней денежной. Таковы были семьи из Гераклеи и Альтината: Партечинази – «мудрые и благосклонные», Кандиани – «смелые и воинственные», Барболини из Пармы – «преизбыточественные», Чентраничи – «могущественные», Сальво из Бергамо – «миролюбивые», Масталичи из Реджио – «храмостроители и грешники», Маджи – «взбалмошные и забияки» (выделено мной – В.Г.), Маврочени из Мантуи – «мужественные», Вранцони из Гардо – «кроткие», Фалиеро из Монканичи (Мончениго) – «обильные слугами», Валлоресо – «насмешники и маловерные, хотя тоже и строители храмов», Контарини из Конкордии – «благодетели и добрые советники», Барбариго – «учёные и созидатели», Сапонари из Салона – «соорудители памятников», Пинтори – «искусные в художествах», Сапинти – «возделыватели земли». Виллиарени-Масталичи – «златоносцы»…

То есть сохранились не только имена первых строителей и насельников Венеции, но и присущие им черты характера, оставшиеся в памяти горожан. Это были «majores», образовавшие собой «ottimati» – класс почтенных, патрициев… Вместе с богатством они перенесли сюда и знания, и страсть к архитектурному творчеству. Таким образом, всё то, что составляет славу Венеции, находилось в зародыше у венетов, а когда нашествие варваров выгнало венетов из их городов на лагуны Адриатического поморья и зачиналась нынешняя Венеция, эти благородные свойства развились широко и ярко в деятельности фамилий, здесь перечисленных. Народ нанёс землю и покрыл ею болотины, называвшиеся дотоле «могилами», вырыл и провёл каналы, соорудил пристани и убежища для судов, вырыл колодцы, разработал окрестные луга, насадил виноградники и фруктовые деревья, обвёл сады укреплениями, чтобы избавить их от бешенства морских волн, поднял мельницы и стал варить соль. «Кассиодор» вам скажет, что ранее то же делали и венеты. В то самое время, когда вокруг замков Тосканы плебеи развращались и обезличивались, в Риме под новым игом народ и патриции переживали агонию рабства – здесь работало смелое, сильное и предприимчивое племя лицом к лицу с заманчивой лазурью моря.1  

Судьба Гаэтано Маджи,*  представителя знатного и именитого венецианского клана, которого судьба занесла в Россию, окутана дымкой легенд.

 * Иногда в документах возникает другая транскрипция его имени – Каэтано.

После многовекового упадка Италия ненадолго обрела своё лицо в годы после Французской революции, однако после падения Наполеона в 1814-1815 гг. итальянцам пришлось смириться с реставрацией старых порядков, а полуостров был разделён на девять государств под австрийским протекторатом. Две северные провинции – Ломбардия со столицей в Милане и Венеция – вошли в состав австрийских владений.

Выдающийся деятель революционного движения Джузеппе Мадзини основал в 1831 г. организацию «Молодая Италия». Развёрнутая «Молодой Италией» пропаганда оказала огромное влияние на умы и сердца, но поднятые восстания терпели поражения. Звёздный час для Мадзини и его соратников наступил, казалось, в 1848 г., когда Европу охватила новая волна революций. В марте 1848 г., воспользовавшись тем, что силы Австрии были скованы волнениями в Вене, Ломбардия и Венеция взялись за оружие. Однако в августе 1849 г. австрийцы заняли Ломбардию, сокрушили Венецианскую республику, и в последующий период реакции добытые кровью итальянские свободы были уничтожены.

К тому времени венецианец Гаэтано Маджи был вынужден перебраться в Россию. Его сын – Николай Гаэтанович Маджи – сдал выпускные экзамены в Санкт-Петербургской Императорской Академии Художеств и получил направление в Западную Сибирь. До этого, как свидетельствуют глухие семейные предания,2 он удостоился приглашения знаменитого русского художника (опять же итальянского происхождения) Карла Брюллова участвовать в росписи кафедрального Исаакиевского собора в «Северной Венеции» – в Санкт-Петербурге.* Исаакиевский собор планировался как храм-венец имперского Православия. До октябрьского переворота в 1917 года был Кафедральным храмом Российской Империи.

В 2004 г. в рукописном отделе Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге был обнаружен портрет Петра Павловича Ершова, знаменитого автора «Конька-Горбунка». Сюда он попал из архива коллекционеров Картавовых. Недатированный портрет размером 26 на 20 сантиметров, написанный маслом на картоне и обрамлённый овалом, представляет Ершова средних лет на фоне неба с лёгкими розоватого оттенка облаками. На нём чёрный сюртук, белая рубаха, узкий галстук-бант.3  **

Одухотворённое лицо задумчиво и спокойно – облик, соотносимый со словесным описанием поэта университетской поры в первой биографической книге его друга А.К. Ярославцова: «…Это была сибирская девственная натура, хранящая в себе какие-то драгоценности. Спокойным днём мая представлялось лицо его, бледноватое, без румянца; тёмные волосы слегка закручивались на широком лбу и на висках; нос небольшой; брови дугой подымались над его добродушными глазами, из которых глядели мысль и фантазия; зрачки глаз были небольшие, голубые; голова на довольно широких плечах, всегда наклонена немного вперёд».4  

На оборотной стороне картины надпись печатными буквами: «Писал Н. Маджи». Поиски этой фамилии среди петербургских художников ХIХ века были безуспешными. И только после дальнейших разысканий, охвативших уже в Сибирь, выяснились некоторые факты биографии создателя ершовского портрета.

Николай Гаэтанович, как свидетельствуют его послужные списки из Тобольского и Томского архивов, был учителем искусств в Ишимском и Туринском уездных училищах.5  Итальянец, «из австрийских подданных», но православного вероисповедания, он закончил Петербургское Римско-католическое училище, а в 1852 г. по «удостоению» Санкт-Петербургской Императорской Академии Художеств и Департамента народного просвещения был определён учителем рисования в Березовское уездное училище. Но по прибытии в Сибирь, возможно, не без участия Ершова, оказался незамедлительно перемещён в более мягкий климатом Ишим (недаром его называли «Италией Сибири»), а через два года – в Туринск. Пятилетний туринский период в 1859 году вновь сменился ишимским. Можно с достаточной уверенностью предположить, что свою замечательную живописную работу художник выполнил с натуры в 1857-1860 гг. во время инспекторских визитов Петра Павловича Ершова в эти города.

Судьба портрета Ершова, созданного в Сибири провинциальным учителем, по-своему исключительна. Неизвестный до настоящего времени, этот портрет ещё во второй половине XIX столетия стал источником для гравированного изображения поэта, включавшегося почти во все издания «Конька-Горбунка» с 1880 по 1911 год. Имена художника и гравёра в этих небольших по формату книжках не указывались; под портретом размещался ершовский автограф.

 * Карл Павлович Брюллов (12 (23) декабря 1799, Санкт-Петербург – 11 (23) июня 1852, Манциана, Италия) – русский художник, живописец, монументалист, акварелист, рисовальщик, представитель академизма. Член Миланской и Пармской академий, Академии Святого Луки в Риме, профессор Петербургской и Флорентийской академий художеств, почётный вольный сообщник Парижской Академии искусств.

 ** Портрет П.П. Ершова кисти Н. Маджи см. на с. 4 обложки настоящего номера. – Прим. ред.

В Душанбе…

Фамилия Маджи притягивала моё воображение, как магнит, поскольку существовала и другая предыстория.

Дело в том, что о Гаэтано Маджи, первом представителе венецианского клана, покинувшем Италию и отправившемся во второй половине XIX века в вынужденное изгнание в Россию, – впервые мне довелось услышать в городе Душанбе в октябре 1985 года: я собирал в столице Таджикистана материал для своей кандидатской диссертации. Там состоялось моё знакомство с талантливым исследователем Олегом Панфиловым.*** Он также работал над диссертацией на соискание учёной степени кандидата исторических наук на тему «Петроглифы [Юго?]-Западной Ферганы».**** Изучение наскальной живописи Моголтау*  вывело его на Андрея Евлампиевича Маджи, посвятившего этой проблеме специальную статью,6  вернее, на учёное наследие Андрея Евлампиевича и его детей, хранителей его архива. Сам А.Е. Маджи ушёл из жизни 11 марта 1962 г.7  Его сын Лев Андреевич стал геологом. Были ещё дочь Татьяна Андреевна и внучка Евгения Львовна.

 *** Ныне Олег Валентинович Панфилов вместе с Алексеем Симоновым, сыном писателя Константина Симонова, возглавляет Центр экстремальной журналистики в Москве.

 **** Петроглифы, то есть рисунки на скалах, оставляли в пещерах их древние обитатели, первобытные охотники этого региона.

 * Моголтау – горы на правобережье реки Сырдарья, на севере Таджикистана. Высота до 1624 м. На Сырдарье в отрогах Моголтау находится Фархадская гидроэлектростанция.

В то пребывание в Душанбе, или в «Рио-Душанбейро», как вполне душевно именовал его Олег, мне случилось посетить дом 118 на улице Жданова, где в квартире 4 обретался подающий большие надежды историк, археолог, искусствовед и журналист Панфилов, не чуждый, впрочем, и занятий живописью. В ту встречу мне довелось услышать от него немало интересного.

Но пригласить в ответ Олега в приглянувшийся мне экзотический бар «Сиявуш» уже не удалось: планы нарушило приключившееся в воскресенье 13 октября 1985 г. техногенное Кайраккумское землетрясение на одноимённом гидроузле в Таджикистане.**  Землетрясение интенсивностью в 9 баллов, эпицентр которого пришёлся на район рукотворного моря в городе Кайраккум, разрушило город и близлежащие посёлки и кишлаки. Моя мама и её муж – инженеры-геофизики – жили тогда в прилегающем к Кайраккуму геологическом посёлке Сырдарьинский. Их двухкомнатная квартира в трёхэтажном доме также оказалась разрушена, и их временно переселили в пионерский лагерь у Голубой бухты на берегу водохранилища. Так что мне пришлось наскоро сворачивать своё пребывание в Душанбе, надо было отправляться для поддержки родных, пострадавших от землетрясения. Но кое-что о венецианском клане Маджи Олег мне тогда всё же успел поведать.8  

 ** Строительство и наполнение крупных искусственных морей в ХХ веке спровоцировало техногенные землетрясения в регионах расположения Нурекской и Рогунской ГЭС в Таджикистане, Токтогульской ГЭС в Кыргызстане, плотины Оровилл в США и многих других. Наглядным примером может служить Кайраккумское землетрясение 1985 года, произошедшее в зоне, которая считалась ранее несейсмической. В результате его полностью вышел из строя один из флагманов лёгкой промышленности бывшего Советского Союза – Кайраккумский ковровый комбинат, где погибли десятки и ранены были сотни молодых ткачих.

В Ходженте…

…В 1930-е годы на улицах Ходжента, то бишь Ленинабада,*** можно было встретить высокого темноволосого человека, который с неподдельным интересом посещал старые кварталы города, по-прежнему называемые махалля. Его видели поднимающимся в горы Моголтау или спешащим на попутных машинах, а то и просто пешком, в отдалённые кишлаки. И влекла его исследовательская жажда поиска, которая присуща людям с пытливым умом и неистощимым стремлением к неизведанному.

Этого человека хорошо знали в Худжанде и, вероятно, многие помнят до сих пор. Звали его Андрей Маджи. Его уважали и седобородые аксакалы, с которыми он мог подолгу беседовать, собирая сведения об истории города, и молодые люди – студенты созданных в Ленинабаде первых высших учебных заведений – сельскохозяйственного и педагогического институтов…9  

 *** В разное время этот город именовался – Александрия Эсхата, Ходжент, Ленинабад, ныне – Худжанд.

Кем же был А.Е. Маджи?

Ориенталистом, с успехом занимавшимся археологией; археологом, писавшим труды по этнографии; этнографом, опубликовавшим серию работ по методике преподавания таджикского языка. В личном архиве исследователя – десятки рукописей, посвящённых географии, педагогике. Интересен и составленный им документ с предложением образовать на Сырдарье водохранилище, и одновременно его увлекают проблемы селекции виноградника. Но поскольку изучение истории всё же привлекало его более всего, правильнее, по мнению О.В. Панфилова, назвать А.Е. Маджи Краеведом с большой буквы… Хотя, впрочем, такой стиль скорее присущ известному в Таджикистане да и за его пределами археологу и нумизмату Б.А. Литвинскому…

И здесь лирическое отступление. Учившийся в Лазаревском институте в Москве, успешно окончивший с золотой медалью классическую гимназию в городе Скобелеве (ныне – Фергана) и затем Восточный факультет Среднеазиатского Государственного университета А.Е. Маджи великолепно знал несколько европейских и азиатских языков, свободно читал в арабской графике средневековые и более ранние восточные рукописи. И никто иной, а скромный ориенталист итальянского происхождения А.Е. Маджи являлся главным собирателем персонального архива выписок и переводов из этих манускриптов; одновременно и одним из первых исполнителей проекта академика А.А. Семёнова – составителем «Собрания восточных рукописей», знаменитого «СВР». Источниковый материал именно А.Е. Маджи лёг в основу монографии Б.Г. Гафурова «Таджики»… а не действительного члена Академии наук Таджикистана Б.А. Литвинского, как он прозрачно намекает на это в интервью, записанном Марией Яновской.10  

Итак, Андрей Маджи родился в семье потомственного дворянина Е.Н. Маджи в старинном сибирском городе Тобольске 27 июля 1898 г. и был внуком того самого Николая Гаэтановича Маджи, автора портрета П.П. Ершова.

Однако и отец его – Евлампий Николаевич Маджи – тоже заслуживает отдельного рассмотрения.

Обратившись к справочнику для отечественных тюркологов, составленному академиком А.Н. Кононовым,11  читаю на странице 149 и при этом глазам своим не верю (цитирую полностью):

«Маджи, Евлампий Николаевич (? – ?). (Сведений нет.)

I – II. Сартовские фразы, пословицы, анекдоты, обычаи и правила вежливости, или Ключ к «Руководству для практического изучения сартовского языка» В.П. Наливкина. Скобелев, 1909, 96 с.»

И это всё. Других сведений А.Н. Кононову, почётному члену Турецкого лингвистического общества, обнаружить не удалось. А меж тем сведения есть. Например, следующий аттестат, датированный 1911 годом:

«По указу его императорского величества дан этот аттестат бывшему учителю рисования и чистописания и помощнику классных наставников Скобелевской мужской гимназии статскому советнику Евлампию Николаевичу МАДЖИ в том, что он, как видно из формулярного о службе его списка, происходит из потомственных дворян; от роду имеет 47 лет (родился 10 октября 1864 г.); вероисповедания православного; имеет ордена Святой Анны и Святого Станислава 3 степени, золотой вензелевый нагрудный знак, высочайше утверждённый 2 мая 1897 года по Ведомству учреждений императрицы Марии, тёмно-бронзовую медаль на ленте из государственных цветов за труды на Всероссийской переписи населения 1897 года и серебряную медаль в память царствования императора Александра III…

По окончанию курса в Омской учительской семинарии, приказом г. попечителя Западно-Сибирского учебного округа определён учителем старшего отделения Ялуторовского городского училища с 28 августа 1885 года.

Преподавал из платы по найму иконописание в Тобольской духовной семинарии с 25 августа 1897 года по 31 августа 1898 года.

Получил от отца Ректора благодарность за труды по преподаванию иконописания в Тобольской духовной семинарии 23 сентября 1898 года. Приказом генерал-губернатора Туркестанского края от 14 июля 1900 года перемещён на должность учителя рисования и чистописания в Маргеланскую мужскую прогимназию Ферганской области. Определением Правительственного сената по Департаменту герольдии, состоявшимся 20 ноября 1901 года, он признан в потомственном дворянском достоинстве, с правом на внесение в дворянскую родословную книгу, в 3-ю часть оной. Высочайшим приказом по гражданскому ведомству, от 8 декабря 1908 года за № 83, произведён за выслугу лет в чин статского советника со старшинством с 12 марта 1908 года».12  

6 февраля 1887 г. Евлампий Николаевич Маджи вступает в законный брак с купеческой дочерью Ольгою Семёновной Мясниковой, родившейся 10 июля 1869 г. Имеет троих дочерей и двух сыновей. Жена и дети вероисповедования православного. Два сына Евлампия Николаевича со временем станут известными востоковедами. Незадолго до выезда в Туркестан, в 1898 г. Е.Н. Маджи в Тобольске издаёт перевод с французского языка известной тогда брошюры барона де Бай «От Волги до Иртыша».13  

Приехав в Туркестан, в Скобелев, а точнее в современный город Фергана Евлампий Николаевич самостоятельно изучает узбекский язык. Вскоре учитель чистописания и рисования Маргеланской мужской гимназии коллежский советник Е.Н. Маджи обращается с прошением к главному инспектору училищ Туркестанского края действительному статскому советнику Ф.М. Керенскому (отцу будущего премьер-министра Временного правительства), ходатайствует о своём перемещении в Самаркандскую женскую гимназию.14  Но 26 января 1906 г. получает от Ф.М. Керенского ничем не мотивированный отказ: «…Имею честь уведомить Вас, Милостивый Государь, что просьба Ваша о перемещении Вас в Самаркандскую женскую гимназию удовлетворена быть не может».15  

Через несколько лет Е.Н. Маджи издаёт к популярному учебнику узбекского языка выдающегося этнографа и знатока среднеазиатских языков В.П. Наливкина своё дополнение: «Ключ к учебнику узбекского («сартовского», по подлиннику) языка В.П. Наливкина»,16  а спустя несколько лет публикует самоучитель узбекского языка в восьми частях.17  

В 1909 г. Е.Н. Маджи совершает из Ферганы одно путешествие на историческую родину – в Венецию через Константинополь и Афины, затем второе в 1912 году – через те же города в Париж. Эти путешествия Евлампий Николаевич описал в первой книжке, изданной им в Скобелеве в 1909 г.,18  и во второй, опубликованной там же в 1912 г.19  

После Октябрьского переворота 1917 г. в России Е.Н. Маджи работает преподавателем узбекского языка и рисования в различных городах Ферганской долины.

С середины 1920-х гг. Евлампий Николаевич преподаёт в Бухарской Военно-трудовой школе, имея звание, отвечающее подполковнику Бухарской Красной Армии. Здесь он переиздаёт свой самоучитель узбекского языка уже в латинизированной графике. Педагогическая деятельность Е.Н. Маджи как преподавателя рисования и особенно как учителя узбекского языка протекает до августа 1933 г., после чего он как инвалид 2-ой группы вынужден прервать служебную деятельность и выйти на пенсию.20  

Итак, младший сын Евлампия Николаевича – Андрей Евлампиевич Маджи, тот молодой человек, с которого я начал рассказ о ходжентских Маджи, с двухлетнего возраста жил в Средней Азии, и это оказало определяющее влияние на его жизнь, как и на жизнь его брата Петра Евлампиевича – успевшего завершить образование ещё в Лазаревском институте восточных языков, одном из флагманов мирового востоковедения.

В Скобелеве (Фергане) Андрей Евлампиевич Маджи учился в гимназии, которую завершил с золотой медалью, и затем выдержал вступительные экзамены в тот же Лазаревский институт восточных языков. Выбор братьями Маджи этого института был неслучаен. В гимназические годы они овладели таджикским и узбекским языками. Исследовательский талант Андрея Евлампиевича проявился на втором курсе при начале подготовки дипломной работы под руководством академика А.Е. Крымского. Но закончить её не довелось. Разруха и голод 1918 года возвращают А.Е. Маджи в Маргелан, где он работает заведующим отделом народного образования. Чтобы перейти на практическую работу по просвещению в рабочей среде, он в 1919-21 гг. преподаёт на курсах ликвидации безграмотности на угольных копях в городе Кизил-Кие, при этом одновременно привлекается к участию в боевых действиях, здесь развернувшихся.

Годы после окончания Лазаревского института были для него временем накопления знаний – в языках, в этнографии и археологии Ферганской долины. И знаний этих хватило, чтобы в 1923 г. поступить на Восточный факультет Среднеазиатского Государственного университета. Однако в Ташкенте ему снова приходится перебиваться в тяжёлой нужде. Постоянная нехватка денег, двухмесячные летние заработки, которые растягиваются на 10 последующих учебных месяцев, и прежде всего упорная учёба. В результате – четырёхгодичный курс пройден им за 3 года.

В апреле 1925 года Андрей Евлампиевич Маджи делает доклад на секции этнографии и археологии в составе Туркестанского отдела Русского географического общества на тему «Об остатках старины в Китабе и Шахрисябзе».21  Тогда же его направляют на преддипломную практику в Афганистан в качестве переводчика при строительстве дороги и телеграфа, которые осуществляют советские специалисты. Некоторое время он работает также в геологической экспедиции А.С. Уклонского, одного из организаторов Среднеазиатского Государственного университета, основоположника Среднеазиатской минералогической и геохимической школы, ставшего впоследствии академиком.*  

 * В 1926 г. А.С. Уклонский работал 9 месяцев в Афганистане в качестве консультанта по вопросам геологии при смешанной Советско-Афганской комиссии. В геологическом отношении Афганистан исследован 3 английскими геологами: директором Индийского геологического комитета Гайденом (Heyden, 1911), выяснившим геологическую постройку центральной и северной частей Афганистана, геологом Грисбахом (Griesbach, 1881), осветившим южную часть Афганистана, и Вреденбургом. Вспомогательные изыскания сделаны минералогом А.С. Уклонским, который, используя также данные Д.Д. Букинича, составил часть геологической карты центрального Афганистана.

В 1926 г. профессор Восточного факультета Среднеазиатского университета Михаил Степанович Андреев, наставник А.Е. Маджи, также работает в качестве старшего переводчика при особой советской миссии в Афганистане, где ему удалось собрать сведения по языку и быту населённой таджиками долины Панджшир. На основании этих данных им была написана книга «По этнологии Афганистана. Долина Панджшир».22  

В Афганистане Андрей Евлампиевич близко сошёлся с Д.Д. Букиничем,*  старшим научным сотрудником экспедиции академика Н.И. Вавилова. Вместе они совершают ряд любительских археологических вылазок, в частности в Бамиан.23  

 * Букинич Дмитрий Демьянович (1881-1939) – русский учёный, ориенталист, археолог, этнограф, инженер-ирригатор, исследователь водных ресурсов, географ, специалист по сельскому хозяйству Средней Азии, также путешественник, исследовавший в своё время столицу Чингисхана Каракорум. Прежде Д.Д. Букинич вместе с выдающимся генетиком академиком Н.И. Вавиловым написал известную книгу «Земледельческий Афганистан». О Д.Д. Букиниче высоко отзывались В.В. Бартольд и ряд учёных первой величины. В личном фонде Д.Д. Букинича хранятся также 50 писем к нему от А.Е. Маджи в период с 1929 года по декабрь 1938 года.

Уместно привести здесь неизвестное до настоящего времени письмо академика Н.И. Вавилова, адресованное А.Е. Маджи. Приведу его полностью, поскольку ранее оно не публиковалось:

«Герат 6/VIII

Многоуважаемый Андрей Евлампиевич, отправляю Вам 350 рупий за лошадь переводчику. Его ждём не дождёмся. Остановка только из-за него. Мы давно готовы к выступлению по направлению в Кабул. Ждём его с минуты на минуту. Если он не сможет быть к 10-ому здесь, придётся от него отказаться. Жизнь здесь с готовым караваном дорога, и наши ресурсы быстро ликвидируются, и каждый день на учёте.

Очень просим Вас немедленно отправить его сюда. Обстоятельства здесь такие, что на Себзевар, как мы предполагали, проехать нельзя, и наше пребывание в Герате дольше из-за переводчика нецелесообразно. Всё, что можно здесь, сделано.

С Мишей Королёвым отправляю материалы, собранные около Герата. Покорнейшая просьба переслать их в Ленинград по адресу Отдел Прикладной ботаники – Морская 44.

2 чемодана проще направить большой скоростью по ж.д., 3 посылки, зашитые в мешки, лучше послать по почте: в двух – зерновые образцы пшеницы, в одном – пакеты с семенами.

Если бы средств хватало, то можно [было бы] послать материалы экспедиции, представляющие первый семенной материал из Афганистана, представляющий для русских агрономических учреждений большой интерес.

Большое спасибо за хлопоты и беспокойство, причинённые Вам.

Уважающий Вас Н. Вавилов.

В Гератской провинции удалось собрать много любопытного».24 

По возвращении из Афганистана Андрей Евлампиевич блестяще защищает дипломную работу на тему: «Перевод с персидского на русский, с комментариями, книги Мухаммед Хусейна “География Афганистана”», которая была высоко оценена виднейшими востоковедами А.А. Семёновым, М.С. Андреевым.25  

Вот выписка из протокола №1 Заседания Цикла Восточных языков Восточного факультета САГУ от 30/III – 27 г. Исх. № 733:

Слушали:

Параграф 2. Заявление студента Маджи об утверждении темы для дипломной работы.

Постановили:

Тему для дипломной работы утвердить, причём Цикл находит нужным изменить название работы, озаглавив: «“География Афганистана” Мухаммед Хусейна, перевод с персидского с примечаниями».

Председатель М.С. Андреев /Секретарь А.К. Боровков/

С подлинным верно.

Секретарь А.К. Боровков

Печать: Ср.-Аз. Государств. Университет

Восточный факультет

Ц.И.К. СССР

В 1928 г. А.Е. Маджи становится членом редакционной коллегии «Сборника научного кружка при Восточном факультете Среднеазиатского Государственного университета». Ответственный редактор Сборника – З.Л. Амитин-Шапиро, члены редколлегии: М.Ф. Гаврилов, А.К. Боровков, А.Е. Маджи, А.М. Голяховская.26  

Однако и на этот раз наука остаётся на втором плане. В 1927 г. А.Е. Маджи принимает приглашение комиссара народного образования Таджикской ССР Н. Мухаммеда поработать в школах республики и впоследствии работает заведующим отделом народного образования в Кулябе, затем в школах Душанбе, Ховалинга, Гарма и Шахринау.

В начале 1930-х гг. с созданием в Таджикистане высшей школы Андрея Евлампиевича приглашают заведовать кафедрой языковедения в сельскохозяйственном институте в Ходженте. В 1934 г. он одновременно работает и в Педагогическом институте ассистентом кафедры истории Востока и Запада; читает лекции по языкознанию, английскому и таджикскому языкам. А.Е. Маджи принимает непосредственное участие в организации работы крупнейшего педагогического высшего учебного заведения Таджикистана – Ленинабадского Государственного педагогического института имени С.М. Кирова. Это было время, когда ощущался недостаток в кадрах, учебниках, наглядных пособиях, приспособленных для занятий помещениях.

Интересно письмо, полученное А.Е. Маджи от коллеги по Афганистану Д.Д. Букинича в преддверии проходившего с 10 по 18 сентября 1935 г. третьего Международного конгресса по иранскому искусству и археологии в Ленинграде.27  Конгресс был посвящён изучению отношения искусства Ирана к искусству сопредельных культур. Разумеется, А.Е. Маджи хотелось участвовать на нём, встретиться со своим соавтором Д.Д. Букиничем. В ответ на свой запрос он получает следующее послание:

«Дорогой Андрей Евлампиевич!

Получив Ваше письмо, я начал действовать, чтобы добиться Вашей командировки на Конгресс. Мне сказали, что денег у них нет на приглашение из провинций, но Эрмитаж всячески будет содействовать, чтобы Вас командировали с места. Для этого они обещали написать в Педтехникум, указав на чрезвычайную необходимость Вашей поездки на Конгресс, имея в виду, что у Вас имеется материал по иранскому искусству. Они очень заинтересованы в этом материале, в частности, в гандхарском. Насколько я помню, у Вас только одна вещица «Гений». Хотели Вас просить выслать этот материал с тем, что они дадут полную гарантию, что возвратят, или же продать его. Я лично по другим сибирским музеям знаю, что такие гарантии не выполнятся и вещи присваиваются. Поэтому лучше продать и вообще поставить вопрос так, что если желают иметь вещи, то Вы их только сами можете привезти. Вообще с ними лимонничать не следует, а – настаивать на командировке. Мне бы очень хотелось с Вами увидеться на Конгрессе – тут мы продумаем наш материал и нашу тему. Конгресс откладывается до 20 сентября, так как иностранцы не успеют съехаться. К тому времени и я вернусь из поездки на Печору к самоедам. Словом, пользуйтесь случаем и настаивайте перед своим начальством, а я здесь буду добиваться. Если будете пересылать материал или продадите, то предварительно его сфотографируйте, зарисуйте и проч., т.к. может пропасть дорогой. Для нашей работы он будет весьма важен».28  

Особенно тяжелы были военные 1941–1945 годы.

21 марта 1942 г. А.Е. Маджи записывает в дневнике: «Готовясь к лекции, сижу с платком на лице, чтобы не задуть коптилки неосторожным дыханием – нет спичек. С конца марта сели на жмых – жарим котлеты. Сыты…»29  

Запись 7 ноября 1942 г.: «На вечернем отделении пединститута веду занятия при одной керосиновой лампе без стекла и горелки – копоть и головная боль».30  Об этих лекциях вспоминала впоследствии бывшая студентка, впоследствии профессор, проректор Ленинабадского Государственного педагогического института В.М. Ионова31: «Это были проникновенные, увлечённые рассказы о том, что было ново для нас, не замечались ни холод в аудитории, ни голод. Лекции А.Е. Маджи в памяти до сих пор».32  

Именно годы жизни в Ленинабаде стали для А.Е. Маджи этапом напряжённых научных исследований. По мнению профессора Н.О. Турсунова, Андрей Евлампиевич впервые определил динамику роста территории и становления Ходжента с древнейших времен до XIX в.; описал время появления некоторых жилых кварталов, дал список 84 жилых и 23 торгово-ремесленных кварталов в статье «К истории раннефеодального Ходжента». Он первый попытался дать научное объяснение наскальным изображениям и надписям Моголтау. Кроме того, немало А.Е. Маджи сделано и для становления историко-краеведческого музея в Ходженте.

В конце 1944 г. А.Е. Маджи переезжает в Душанбе, где по предложению академика А.А. Семёнова начинает работать в Академии наук Таджикистана, занимается аннотированием восточных рукописей. Особенно большая роль ему принадлежит в подготовке к изданию первых пяти томов «Собрания восточных рукописей» Академии наук Таджикской ССР.33  Параллельно с этими занятиями в архиве Академии наук Таджикистана Андрей Евлампиевич читает в Таджикском Государственном университете лекции по различным дисциплинам, в том числе по восточной нумизматике.

Жизненный путь Андрея Евлампиевича завершается 11 марта 1962 г. После него остались неизданные учёные труды и ценный архив.34  В Центральном Государственном архиве Республики Узбекистан в личном фонде Д.Д. Букинича хранится и ждёт издания черновик монографии «Материалы к истории по археологии Афганистана» объёмом 420 страниц, написанной А.Е. Маджи в соавторстве с Д.Д. Букиничем.35  

 Невероятный и непостижимый Ташкент. Сколько бесконечных исторических линий и удивительных судеб переплелось здесь.
Представляла ли я себе когда-нибудь…

Ташкент. Старинный дом, известный как «Дом композиторов». Круглый стол, за которым много часов провел Сулейман(Соломон) Юдаков, легенда узбекской музыки. У меня в руках старый советский стакан тонкого цветного стекла. Он вызывает странные ощущения.
— Этот стакан…? – начинаю я свой вопрос
— Да, это стакан Юдакова. Он из него пил. – улыбается хранитель дома-музея, известный журналист Борис Ташкентский.
И не знаю, что ответить. Я очень чувствительна к таким вещам.

Рядом со мной удивительная женщина, потомок нескольких знаменитых русских родов, хранитель уникального мемориального наследия, ташкентская писательница Ариадна Васильева.  Прямая родовая линия Васильевых и Барановских. 
Какие перипетии судьбы привели семью русских эмигрантов первой постреволюционной  волны из далекой Франции в Ташкент? Каким чудом уцелел здесь уникальный архив документов и фотографий, охватывающий два века?

Вкратце, дело было так.  
Русские семьи во Франции, бежавшие от революции в 17-м, продолжали любить Россию и думать о ней. Жилось сложно. Ограничение в правах, нужда, чужбина. Но они хранили традиции, культуру, язык, веру. В годы Второй Мировой войны многие стали участниками Французского сопротивления, внеся свой вклад в борьбу с фашизмом.
 
Вскоре после Победы, в 1946 году  указом Президиума Верховного Совета СССР была объявлена «амнистия белой эмиграции». Прощена мол контрреволюционная деятельность, и можно теперь эмигрантам вернуться и принять советское гражданство. Товарищ Молотов лично встретился с представителями русской эмиграции в советском посольстве в Париже.  Прилюдно и официально, от имени правительства, пообещал неприкосновенность возвращенцам. Заверил присутствующих в том, что все кто вернется, выберут место жительства, получат жилье и будут обеспечены работой.

Более 10 тысяч эмигрантов поверили обещанию и отправились на Родину. Возвращались они парижским поездом, в пассажирских вагонах. Родина для них началась на границе, когда всех пересадили в теплушки и отвезли в Брянск, в бараки освободившегося концлагеря.  Здесь был распределительный пункт. Собственно распределение и началось. Переселенцев уводили одного за другим, как в последствии выяснилось,  им была предъявлен пункт 58-й статьи «Сотрудничество с международной буржуазией». Возвращение состоялось.

Достоверно, история русских эмигрантов в событиях, лицах и фактах, трагедия их возвращения описаны в  романе Ариадны Васильевой «Возвращение в эмиграцию».

И еще…
Я держала в руках старый военный документ, подписанный Матерью Марией. О ней много в этом романе. О том, как помогала русским семьям выжить, и о том, как выдавала свидетельства о крещении французским евреям, переправляя их на этом основании в свободную зону.

Мать Мария(Скобцова), монахиня, философ, поэтесса, художница. Спасительница. Утоление болей и печалей, приют надежды для русской эмиграции во Франции.
В 2004 году Мать Мария была канонизирована Священным Синодом Вселенского Патриархата в Константинополе, причислена к лику святых.
В нашей беседе возник вопрос, о том, признан ли мирской подвиг Матери Марии по спасению еврейских семей. Ведь с одной стороны проводились «недостоверные» обряды крещения. С другой стороны – для евреев это отречение от веры. Хорошо ли это даже ради спасения жизни?
Роман Ариадны Васильевой раскрывает правду о тех крещениях.

«…отец Дмитрий стал крестить в нашей церкви евреев. Им выдавали свидетельства, датированные прошлыми, довоенными годами. Свидетельства, разумеется, были липовые, но об этом никто не думал. Речь шла о спасении жизни, предаваться размышлениям, правильно это или не правильно, просто не было времени.

По разработанному уже вне дома плану, по проторенным маршрутам крещеные евреи переходили в свободную зону. Скольким людям при этом удалось избежать газовой камеры, неизвестно. Их никто не считал. Но я думаю, многим. За полтора-то года!

По-настоящему крестились далеко не все. Раз под вечер ко мне постучала маленькая сгорбленная старушка-еврейка.
– Скажите, здесь живет русский православный батюшка?
Отец Дмитрий был внизу, в столовой. Я вызвалась ее проводить.
– И как это вас угораздило? – поглядывала на мой живот старушка.
– Что делать, так получилось, – смутилась я.
– Верно, верно, – кивала она, – Бог не спрашивает – война, не война. Бог велит – будешь родить.
Мы отыскали отца Дмитрия, я хотела уйти, но старушка почему-то не отпускала мою руку, вцепилась в локоть, а вырываться было неудобно. Оказывается, она пришла узнать, станут ли ее при выдаче свидетельства крестить по-настоящему, а ей этого явно не хотелось.
– Дети уговаривают, а я сомневаюсь. Стара я уже веру менять.
Часто моргая, смотрела на отца Дмитрия с надеждой, с испугом, с тоской.
– Голубушка вы моя, – взял ее руку отец Дмитрий, – никто вас насильно крестить не станет. Мы выдадим вам бумагу, и вы сможете спрятаться всей семьей где-нибудь в провинции. Вот и все. И пусть завтра ваши дети приходят, мы все сделаем по-божески.
– А мне можно не приходить? – качала она головой, как маленькая.
– Можете не приходить. Зачем вам лишний раз беспокоиться?
Вдвоем с отцом Дмитрием мы проводили ее через черный ход, и она побрела, маленькая, седая, понесла куда-то свой страх, свою веру, свое достоинство.»
Из романа Ариадны Васильевой «Возвращение в эмиграцию»

Ответ на нашу дискуссию о признании факта спасения еврейских семей Матерью Марией нашлось не сложно. Достаточно было зайти на сайт Яд Вашем в раздел «Праведники народов мира», и найти в списках праведников имя – Skobtsova, Elizaveta (Mere Marie). Мать Мария, в миру Елизавета Скобцова. Израиль в 1985 году признал подвиг православной монахини.

После встречи с Ариадной Васильевой я нашла и  полистала страницы сайта, посвященного Матери Марии.  И мой день стал богаче на целую жизнь.

«Наша любовь к родине была окрашена мучительным тоскующим чувством. Наша любовь была безнадежна. Ощущение гибели так точно. Собственно, мы все погибали вместе с Россией, и почти у каждого из нас есть память о каком-нибудь дне, когда казалось, что вот предел, что больше терпеть нельзя, что вокруг воцарилась вечная ночь и нет никакой надежды»
Мать Мария, «12-й час»

Я до сих пор не люблю читать электронные книги, тем более в окне броузера на сайте.  Но «Возвращение в эмиграцию» я прочла. Прочла запоем. Отвлекаясь лишь на поиск отдельной информации в сети. В романе столько знаменитых имен, столько исторических событий и фактов, что лишний раз хотелось подтверждения реальности происходящего.
Невероятное прикосновение к истории и судьбам.

От издательства

Приступая к изданию настоящего путеводителя по гор. Ташкенту, мы имеем ввиду облегчить пользование новой картой города и, одновременно, дать элементарные сведения о столице Узбекистана.

Облик Ташкента за последние годы совершенно изменился. Под повседневным руководством ЦК KП(б)Уз, правительства Узбекистана и ташкентского городского комитета партии широко проводятся коренная реконструкция города, и уже сейчас он превратился в крупнейший политический, индустриальный, культурный и административный центр республики. Однако, мы еще находимся на первом  этапе реконструкции.

Основные мероприятия по строительству нашей столицы должны быть проведены в ближайшие годы, но и сейчас всякий, попавший в Ташкент, не легко ориентируется в нем.

Идя навстречу назревшей потребности мы решили издать настоящий путеводитель, считая его далеко не полным и временным.

Мы обращаемся с просьбой ко всем учреждениям и лицам не отказать в любезности сообщит нам в редакцию путеводителя (Упр. Благоустройства Ташсовета, Ленинская 19) о всех замечаниях, ошибках, неточностях, пропусках, чтобы иметь возможность все это использовать при повторном издании.

Ташкент в прошлом и настоящем.
(Краткий исторический очерк)

Ташкент — один из древнейших городов Средней Азии. Об его возникновении существует много легенд.

Одни связывают его основание с мифическим батырем но имени Таш. Другие, с легендарным турко-монгольским предводителем Огуз-Ханом. Наконец, третьи с героями Фирдоуси, „Шах-Наме»,— Афросиябом и Кайкавусом. При этом указывают, что „Арк» или „Шахнишин—Тепе» („Холм — жилище Шаха») — это именно тот холм, на котором стоял дворец Афросияба. Впоследствии холм исчез, но такое название долго существовало в бывшем старом городе. Далее, указывают, что покоритель Турана, Кайкавус, прорыл в городе магистральный арык, существующий до сих пор под названием „Калькауз».

Споры о времени возникновения города, а также о древнем наименовании его до сих пор не разрешены окончательно. Полагают, что он существует свыше двух тысяч лет, на протяжении которых он носил разные названия. Он называло согдийским „Чач», арабским „Шаш», персидским „Бинкент», „Таджикент» и пр. Название „Ташкент» впервые упоминается у арабского историк, Аль-Буруни в XI веке.

Древний город Ташкент находился на берегу Чирчика в сорока километрах от нынешнего города. Постигшая затем его катастрофа заставила жителей переселиться на территорию нынешнего города. История точно не указывает, когда произошла эта катастрофа. Во всяком случае, это было задолго до прихода сюда завоевателей, арабов. Об этом свидетельствует протекающий в нынешнем городе арык Боз-Су, реконструированный уже калифом Мутасии Белдахе в 833 году. Развалины древнего Ташкента до сих нор сохранились на берегу Чирчика и носят название „Иски Ташкент».
Из исторических памятников времен арабов в городе сохранилась мечеть Хасте Имам, в. которой покоился прах первого насадителя Ислама н Ташкенте, Абубекра-Бен-Исмаил Кафали-Шашского (умер в 926 г. нашей эры).

В начале XIII века на Среднюю Азию надвинулись грозные войска Тимучина-Чингиз-хана. Войсками Чингиза Ташкент был взят, и в 1227 г., вместе со всей Средней Азией, передан в удел „хранителя монгольских кочевых традиций„ — Чагатая Мрачного.

Вплоть до XV века Ташкент был известен, как торговый город. С середины XV века выросло и его политическое значение. В это время в Ташкенте восседал своеобразный среднеазиатский „кардинал Ришелье» –популярный в свое время шейх Ахпар-Вали. Медресе его имени является вторым по древности историческим памятником в Ташкенте.

Вплоть до прихода в Среднюю Азию царских колонизаторов, Ташкент являлся постоянным яблоком раздора между бухарским эмиратом, кокандским ханством и степными кочевниками. Каждая пядь города, по описанию историков, обагрена кровью ташкентцев. При всяком переходе власти к новому завоевателю жители истреблялись десятками тысяч.
Так, в 1613 г. Ташкент был осажден бухарским эмиром Иманкул-ханом. Взяв город, он устроил там поголовную резню жителей. „Гибель была неизбежнее самой смерти»,— рассказывает историк того времени.— „куда ни пойдешь, смерть была еще ближе. И столетних старцев на базаре смерти ценили одинаково с годовалыми детьми».

В конце XVII столетия Ташкентом овладели киргизказахские ханы. Немного позже, в 1723 г., город был взят калмыкскими ханами. Один из холмов в 15 километрах от Ташкента до сих нор еще носит название „Калмак чиккан» — что значит— „Калмыки вышли».

В конце XVIII века Ташкент освободился от завоевателей и провозгласил самостоятельное ханство. Город в ту пору состоял из четырех частей: Сибзарскои, Шейхантаурской, Кукчинской и Бешагачекой. В каждой части сидели отдельные правители, поставленные казахским ханом. Это время известно в истории, как эпоха „Чор хаким» — „четырех правителей». На стыке четырех частей помещался базар.

Между правителями происходили постоянные междоусобия. Бои разгорались у базара, на Джангохе, который находился на месте нынешнего парка им. Икрамова. („Джиан-го» в переводе означает „место битвы»).

Правителем Шейхантаурской части был некий Юнус-Ходжа. Он отыскал хорошего мастера – кузнеца и изготовил при его помощи пушку „зан-бурак». В один из базарных дней, во время обычных боев на Джангохе, Юнус-Ходжа выстрелил из пушки. Перепуганный летописец говорит, что «после каждого выстрела взлетали на воздух оторванные части человеческого тела. Народ в смятеньи и ужасе убегал в разные стороны и приходил и изумление от никогда невиданного орудия. Некоторые умирали от страха на месте».

Паника была так велика, что три остальных правителя поспешно удрали из Ташкента. Тогда Юнус-Ходжа разослал по всему городу глашатаев, которые после барабанного бои кричали: „Чьи времена? Чьи времена? Так знайте, что настали времена Юнус-Ходжи!»

Юнус стал править городом самостоятельно. Жестокий к населению, трусливый перед врагом и развратный в жизни таков портрет этого хана, сохранившийся в народных песнях.

Но просуществовал ташкентский хан всего около 20 лет. В I810 году он был разбит на голову кокандским правителем — Алим-ханом. Ни место одного тирана явился другой, еще более жестокий. По приказу Алим-хан была организована в Ташкенте жесточайшая резня. Недаром этот хан получил от своих подданных прозвище „Шир гаран» — „Лютый тигр», и „Алим-Залим» — „Алим жестокий».

Дальше Ташкент переходил то к кокандскому ханству, то к бухарскому эмирату. Это длилось вплоть до вторжения царских войск в Среднюю Азию.

Описание Ташкента начала XIX века дали посланцы Павла I — Поспелов и Бурнашев. Как известно, Павел I предполагал совместно с Наполеоном Бонапартом совершить поход на Индию. Посланные для изучения дороги для будущего похода Поспелов и Бурняшев доложили царю:

„Ташкент обнесен стеной, имеющей в высоту 25, в толщину сверху — 3, а снизу — 5 футов. В окружности 18 верст. На случай выхода из города сделаны шесть деревянных ворот, к коим в ночное время ставится караул. Но нет ни рва, ни другого извне укрепления. Во всем городе, полагать можно, – домой около десяти тысяч, жителей мужского пола – сорок тысяч». (Другие путешественники того же времени указывают, что в городе было 12 ворот и до 20 тысяч домов).
К сказанному можно добавить, что на ночь улицы перегораживались цепями, махалля запирались на ворота и жизнь прекращалась. А утром, под надзором раисов (духовных блюстителей порядка), народ должен был молиться установленное количество раз, становиться на колени при виде хана и бесплатно обслуживать его двор.
Ташкент, подобно Москве, развивался по классическому типу азиатских городов. Названия улиц и махалля старого Ташкента ярко рисуют былую жизнь города. Часть улиц получила название по цеховым признакам. Имеется квартал „касабон» (мясницкая), „улица Мирганчи» (Стрелецкая слобода), „Кукчи» (Сокольники). Далее идут как и в Москве Поварская, Кузнецкая и проч.

По аналогии с названиями улиц, происходящими в Москве от церковных названий: Варваркой, Софийкой и др., в Ташкенте есть улицы Ак-масджид, Хатын-масджид, Хышт-масджид и проч. Подобно московской Немецкой слободе здесь раскинулись слободы Кашгар, Таджик, Могол и другие.

Аналогия, с Москвой идет дальше: подобно Кабанихину переулку и др., прозванным по поводу каких то происшествий, здесь имеются улицы Падаркуш (отцеубийца), Ходжа-Тарашкан (исковеркованное от фразы — „Ходжа и таразу шикан» что означает „Ходжа с разбитыми весами» (Джангок) (место битвы), и т. д. Прототипом сантиментального московского „Лизина пруда» сохранилась в Ташкенте улица „Айрылмш» – место расставания, расхождения).

* * *

Российский империализм начал продвигаться к Средней Азии с начала XVIII века. Шаг за шагом царские войска шли на юг от Оренбурга и во второй половине столетия очутились у берегов Арала и Балхаша.

Первым крупным городом, ставшим под удар колонизаторов, был Ташкент. После неоднократных штурмов и упорных уличных боев, (30/17-го по старому стилю) июня 1865 г. город был взят генералом Черняевым. До этого царская дипломатия лицемерно уверяла иностранные державы, что Россия не намерена продвигаться вглубь Средней Азии. И даже накануне взятия Ташкента главнокомандующему генералу Черняеву захват города был официально „категорически запрещен». Тем не менее, за невыполнение этого приказа, Черняев царем был награжден бриллиантовой шпагой.
Взяв Ташкент, колонизаторы приступили к постройке отдельного, так называемого, „русского города». Для этого было избрано место, взорванной во время боев, городской крепости Урда („Урда» — в переводе означает крепость). Одновременно была построена русская крепость на месте давно заброшенной Кокандской цитадели.
В первый год своего строительства город вытянулся от казармы на Обуховской улице до казармы на Саперной улице, вдоль но улицам Черняевской (ныне Абдуллы Тукаева) и Самаркандской. Вместе с первыми домами выросла промышленность колонизаторов — винокуренные заводы.

В 1866 году на окраине тогдашнего „русского города» был открыт Воскресенский базар. Основными предметами торговли базара были спиртные напитки. Поэтому-то от местного населения он получил название „пьян-базар.»

Еще через год дома „русского города» дошли до арыка Чаули. Зачаулинская часть долгое время оставалась за чертой города. Так территория нынешней дизельной станции и Пролетарской улицы служила загородным местом офицерских кутежей. Здесь были урючные сады, носившие название „мингурюк» — „тысяча урючин».

Русский город первоначально строился в шахматном порядке. Дома возводились на высоких цоколях из жженого кирпича (два дома постройки 1866 г. сохранились на углу улиц Кафанова и Самаркандской и в Милицейском переулке). С каждым годом «русский город» рос и расширился, захватывая урочища „мауза» покоренных ташкентцев.

Царские колонизаторы нашли себе прекрасных союзников в лице узбекской знати и буржуазии. В течение двух – трех лет с помощью этой знати за бесценок была куплена у землевладельцев города вся Зачаулинская территория, В это же время узбекская знать не гнушалась под шумок продавать завоевателям и вакуфные земли.

Со всех концов царской России в Ташкент двинулось все, падкое до легкой наживы, отребье, так хорошо описанное Салтыковым-Щедриным в его книге „Господа Ташкентцы.» Генералы и кабатчики, чиновники и аферисты, священники и кокотки, купцы и авантюристы – все потянулись в превратившийся в скором времени в столицу Средней Азии Ташкент.
Взгляните на старую карту Ташкента. В первый период строительства названии улиц здесь были тесно связаны с генералами и военными событиями: Черняевская, но имени завоевателя города, — генерала Черняева, чей дом, находился в начале этой улицы у крепости. Затем Обуховская — по имени полковника Обуха, убитого при взятии города; Саперная, где помещались казармы саперов. На карте пестрят имена генералов: Кауфмана, Головачева, Романовского, Абрамова, Жемчужникова и др. Дальше вы встретите улицы Иканскую, Ирджарскую, Аулеатинскую, Зерабулакскую, Самаркандскую в память крупных битв царских войск при завоевании края. Встретите также Газетную улицу. Здесь пометалась типография, в которой печатались правительственные „Туркестанские ведомости», редактируемые самим генерал-губернатором. Встретите Гостеприимную улицу, где до 1885 г. находилось офицерское собрание.

Далеко на окраине тогдашнего городка в 1878 г. было построено здание гимназии (ныне САГУ у Сквера), а через 20 лет рядом с ним, через улицу было возведено реальное училище (ныне ВКСХШ). Нахлынувший вслед за войсками в Ташкент купеческий и авантюристический мир захватил земли между арыком Чаули и Саларом. Эта часть города, в противоположность расположенному в шахматном порядке военному городку, выстроилась веерообразно от сквера. Здесь вы встретите улицы с именами крупнейших купцов и промышленников времен завоевания края: Первушинская, Давыдовская, Лахтинская, Рядовская и др. И если среди этих торгашеских имен встречаются названия улиц с именами великих писателей: Пушкина, Гоголя, Жуковского, то это было лишь лицемерной данью культуре капиталистической эпохи.
Так и жили каждая своей жизнью — две части одного города: „Туземная часть, называвшаяся „старый город», и „европейская часть», называвшаяся „русский город». В первой жили покоренные, во второй — покорители. Жили, не доверяя друг другу. Жерла пушек царской крепости постоянно были направлены в сторону „туземной части».
Как страшилище, возвышался на бывшей Московской улицей Тюремный замок. Стоило только подняться ропоту недовольства, как сотни жертв падали под беспощадными пулями царских сатрапов.

Во время холерной эпидемии в 1892 г. узбекские ремесленники, доведенные до отчаяния взяточничеством санитаров и чиновников, вышли с протестом на улицу. Губернаторские „молодцы» встретили их палками, избили и сбросили свыше 100 человек с высокого берега Анхора.

Памятны кровавые события на ул. Алмазар в 1916 г., когда местное население вышло с протестом против набора „туземцев» на тыловые работы.

*  *  *

Бывший при царской власти сначала чисто военным поселком, ставший затем купеческим городом, Ташкент в дальнейшем своем развитии неизбежно обзавелся и промышленностью. Вместе с промышленностью появился и пролетариат. Проведение ташкентской дороги создало железнодорожный пролетариат. Открывающиеся фабрики и заводы положили начало хлопковикам, мукомолам, винокурам, кожевникам, шелкомотальщикам, табачникам, рабочим ватной промышленности. Пролетариат был еще слаб (самым крупным его ядром были железнодорожники). Однако несмотря на жестокие расправы господ колонизаторов с малейшими проявлениями революционного движения, мощь пролетариата возрастала.

Ташкент знает кровавую расправу с восставшими саперами в 1905 г., расстрел демонстрантов в том же году около городской думы, застенки жандармского управления. Но Ташкент знает также и победы восставших рабочих в дни Октября, героическую борьбу Совета Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов со ставленниками временного правительства, разгром контрреволюционной осиповщины рабочими Красновосточных мастерских, участие ташкентского пролетариата в победоносной борьбе с интервентами на Ашхабадском фронте, с дутовцами на Оренбургском фронте, разгром контрреволюционной Кокандской автономии и ликвидацию басмачества.

Памятью об этих событиях служит мемориальная доски на здании Публичной библиотеки на углу улиц Ленина и Сталина с именами жертв 1905 г. и братские могилы на улице Тараса Шевченко, где погребены расстрелянные белогвардейцем Осиповым 14 комиссаров Туркестанской Республики.

Революция стерла с карты Ташкента ненавистные имена генералов и купцов. Улицы, площади и парки получили близкие пролетариату имена Ленина, Сталина, Карла Маркса, Дзержинского, Фрунзе, Куйбышева, Кирова, Икрамова, Полторацкого, Шумилова, Фигельского и друг. Появилась Красная площадь, парк Федерации, улица пионеров, городок текстильщиков …
Изменился и облик самого города.

Широкий проспект им. Файзуллы Ходжаева проложен от Урды до Ходры. На новой магистрали расположились крупнейшие здания и новостройки: Дворец культуры, Центральный телеграф, звуковое кино, здание Наркомздрава, Дом специалистов Наркомзема и т. д.

Единственное „достижение» старой городской думы — неудобные кирпичные тротуары, так коварно обдающие грязью прохожих в ненастную погоду, доживают последние дни. На месте их уже провожено свыше 5 километров асфальтовых тротуаров. Оделись в асфальт в свыше 12 километров мостовых.

Каким далеким анекдотом звучат сейчас мемуары одного старого ташкентца. По его слонам, гимназисты, чтобы не утонуть осенью в грязи, ездили на занятия верхом на осликах.

Это было в привилегированном „новом» городе.

„Старый» же город был вообще, вне поля внимания „просвещенных» культуртрегеров.

Культурный рост Ташкента при Советской власти лучше всего становится понятным при сопоставлении его с тем, чем он был до революции.

До революции горожане болели значительно больше, чем теперь. Однако, на 250 тысяч жителей тогда была одна больница с 90 койками. Теперь на 500 тысяч жителей имеется целый ряд лечебных учреждений с 2065 койками.

До революции ташкентцы и большей мере, чем сейчас нуждались в транспорте, ибо тротуары были хуже. Однако, длина трамвайных путей составляла тогда 39 километров, а теперь 88 клм. При этом, кроме трамваев, в Ташкенте имеется сейчас ряд городских и пригородных автобусных линий.

До революции в Ташкенте было школ около 50, а сейчас имеем 132 общеобразовательных средних школы и несколько десяткой вузов и техникумов. В них обучается свыше 85 тысяч человек, тогда как до революции было около 9 тысяч школьников.

Многое в советском Ташкенте сопоставить с прошлым нельзя, потому что тогда этого не было. Мы имеем сейчас 125 библиотек, 63 клуба, 58 специально детских библиотек, 99 красных чайхан, дома матери и ребенка, детские ясли, детские консультации, детские сады и, наконец, Дворец пионеров им. Л. Икрамова и его районные филиалы.

В Ташкенте не было фундаментального театра. Построенный до революции предпринимателем Цинцадзе Колизей вошел в эксплоатацию накануне революции. Сейчас в городе два оперных театра: один — имени т. Икрамова — узбекский, к второй — им. т. Свердлова – русский, восемь драматических театров (узбекский, русский, еврейский. армянский и др.), два театра юных зрителей, театр кукол, цирк, пять кинотеатров, четыре парка культуры и отдыха.

Столица Узбекистана, Ташкент, является в полном смысле этого слова центром культуры Средней Азии. В нем находится Ср.-Азиатский государственный университет и ряд научно-исследовательских учреждений.

Этот новый облик Ташкента предопределяет его дальнейшее развитие.

По новой схеме реконструкции Ташкента, рассчитанной на 900 тысяч жителей, грань между «старым» и „новым» городом окончательно стирается. В будущем главный проспект города начнется у Сквера Революции, пойдет по ул. К. Маркса, пересечет Красную площадь, пройдет мимо рассеченного на две части, нынешнего Дома Правительства и красивыми террасами, окаймленными каскадами бегущей воды, спустится на территорию старого города. Здесь проспект превратится в широкую аллею, проходящую по густому парку, в котором будут находиться правительственные здания. В конце аллеи раскинется  новая центральная площадь города.

С площади радиусами во все концы огромного города пройдут широкие улицы, соединяющие главный городской центр с районными и промышленными центрами.

Революция застала в Ташкенте несколько жалких промышленных предприятий — табачную фабрику Иванова, пару хлопкоочистительных заводиков, маслобойный завод Краузе, да вагонные мастерские железной дороги. Рабочие этих предприятий составляли, но сравнению с населением Ташкента, маленькую группу людей в каких-нибудь 10 тысяч человек.

Сейчас один Текстильный комбинат имени Сталина имеет до 6 000 рабочих. На заводе сельскохозяйственного машиностроения имени Ворошилова работает около 5 500 человек. Столько же — на паровозо-вагоноремонтном заводе имени Кагановича.

Десятки тысяч рабочих, среди которых большой удельный вес составляет молодой узбекский рабочий, имеются в мясокомбинате, холодильнике, на кожевенных заводах, обувной, кондитерской, табачной и швейных фабриках, хлопкоочистительных и кирпичных заводах, деревообделочных, строительных, изыскательных и коммунальных предприятиях.

На карте промышленного строительства уже очерчены новые крупные предприятия. Вместе с уже существующими фабриками и заводами мы увидим на севере новый завод им. Ильича, большой вагоностроительный завод, авторемонтный завод, на востоке — бумажный комбинат, керамический завод, элеваторы и мельницы, на юге — Текстилькомбинат имени Сталина, новую хладобойню, хлебзаводы, табачную, мебельную и кондитерскую фабрики.

Ташкент, бывший некогда городом офицерства, ростовщиков и купцов, превратился в центр науки, искусства и промышленности.

Его рост является результатом общего под’ема социалистического хозяйства Советского Союза. Своим успехом он обязан мудрой ленинско-сталинской национальной политике, выдвинувшей бывшие отсталые окраинные города в ряды передовых центров мысли, культуры и труда

Такого о Сквере вроде мы не знали.

Ссылки на рассказы о М. Спиридоновой: первая, вторая, третья, четвертая.

Такое же волнующее чувство прикосновения к прошлому, оказавшемуся вдруг совсем рядом, испытали участники группы «Лангар» на встрече с Ариадной Андреевной Васильевой. Сначала услышали рассказ о предках, дедах и прадедах, это были достойные славные имена. Среди предков — писатель Сумароков, Александр Петрович, создатель первой российской подводной лодки Всеволод Степанович Барановский, академик Василий Павлович Васильев — известный русский ориенталист. Прозвучало много славных имен из истории России, эмиграции и русских участников французского Сопротивления.

Что особенно хочется рассказать — о двух невероятных артефактах от Ариадны Андреевны. Это лишь небольшой фрагмент рассказа об эмиграции и книге о ней.

Не буду копировать биографию писательницы, ее рассказы о возвращении в СССР, о работе с  ТЮЗом, об издании книг, об учебе и пр. Это все очень интересно, но можно прочесть по адресам:

Сайт Ариадны Васильевой, можно скачать обе части романа «Возвращение в эмиграцию»;

Публикация на нашем сайте;

Статья на Культуре.уз;

Статья на Медиакульте Тамары Санаевой;

Возвращаемся к чудесам из прошлого.  В 1923 году в одной из эмигрантских общин был детский праздник. Все девочки вышивали салфетки, размещая на них известную поговорку или пословицу. Потом салфетки сшили в скатерть и разыграли среди детей.  Выиграла скатерть, к недовольству всех участников, трехлетняя девочка, которая не вышивала. Эта девочка, тётя Ариадны Андреевны, жива поныне, узнав, что Ариадна Андреевна собирает материал для книги прислала ей эту скатерть. И мы ее увидели!

Как трогательно читать салфетки, вышитые девочками на чужбине, с любовью к родному языку… который их детям предстоит утратить, растворившись в странах проживания.

Еще уникальный документ из прошлого. В 20-х годах СССР потребовал от Турции вернуть всех эмигрантов на родину. Турция, в силу политических реалий, была склонна принять такое решение.  Европейская общественность была обеспокоена таким ходом дел, так как естественно, что большевики всех расстреляли бы. Было предложено переместить эмигрантов в другие страны Европы, но была проблема: у них не было паспортов. И было предложено решение о выдаче эмигрантам временных паспортов, об это подробно написано в романе. Нам был предъявлен этот паспорт, возможно, единственный сохранившийся экземпляр. Вот он.

Еще много интересного мы услышали, например, об Указе Сталина 1946 года о приглашении вернуться на Родину всем эмигрантам.  Почти все они по прибытии в СССР были репрессированы.

Ну и конечно беседа коснулась светских тем: о русском языке, об издателях, о горах, дачах и виноградном вине… Спасибо, Ариадна Андреевна за встречу! Ждем новых произведений, в эпоху Интернета бумажные книги вовсе не обязательны, мы прочтем Ваши книги с экрана..