(Кандидат богословских наук)

«Я – плач, что в смехе всех времен порой сокрыт, как роза…

  И вновь не кровь моя ль горит на всех устах, как роза»[1].

Отец Абу Али ибн Сины, Абдуллах ибн Хасан был родом из города Балха[2] (ныне город Вазирабад, Северный Афганистан), родился он приблизительно в 950 году[3] «это был год, когда в Мекку возвращался из двадцатилетнего карматского плена Черный камень Каабы – святая святых ислама»[4]. Кто он был по национальности? Трудно сказать, но уж точно не араб. Одни считают его иранцем,  другие говорят о его тюркском происхождении[5]. Скорее всего, он был тюрком, на это указывает и тот факт, что он женился на девушке, принадлежащей к славному тюркскому племени «ашина», которое очень строго подходило к вопросу нации, делая это ради сохранения чистоты рода. Недруги Авиценны утверждали, что его отец был еретиком, исмаилитом и состоял в обществе «Братьев чистоты». Несмотря на данные (и если говорить по правде, не совсем лестные) характеристики, приходится сделать оговорку: да, он был исмаилит, ну и что же? Разве можно называть человека еретиком, только исходя из того, что тот стремился к получению знаний?  И разве мало в исламе святых, которые пользуются обоюдным уважением как со стороны суннитов, так со стороны и шиитов? Как быть с этим? «Братья чистоты» не были радикальным или реакционным обществом, они не призывали к джихаду, они хотели знаний. Так за что же их ненавидеть или осуждать?

Действительно в Балхе было много последователей общества «Братьев чистоты»[6], это исторический факт, и «собирались они только по ночам, в развалинах»[7]. У двадцатилетнего отца ибн Сины, Абдуллаха была уже начальная степень посвящения: он научился жить, отказавшись от роскоши, женщин и лжи. У сорокалетнего Натили, старшего друга Абдуллаха и будущего учителя ибн Сины, была третья степень. Натили писал и трактаты, так в дошедшем до нас единственном отрывке одного из них рассказывается, как он понимал совершенство. Он различал три его ступени: первая – когда человек может создавать себе подобных; вторая – когда формируется мыслящая душа, и разум из возможного становится реальным; третья – когда понимаешь, как надо управлять собой, семьей и народом.

По неизвестным нам причинам, Абдуллах, по одним данным в 976 году[8], а по другим в 978 году[9] (скорее всего, верна вторая дата) переезжает из города Балха в маленькое селение Афшана[10], под Бухарой. Здесь он находит свою спутницу жизни Ситору-бону (ее имя в переводе означает «звезда»). В Афшане у них родились два сына: старший Хусейн (это собственное имя ибн Сины) родился в конце августа 980 года, и младший Махмуд (моложе Хусейна на пять лет). Афшана в X веке была небольшим, но сильно укрепленным селением, которое славилось еженедельным базаром. По-видимому, несмотря на небольшие размеры Афшаны, уровень интеллектуальной жизни в ней был высок. Отец ибн Сины занимал видное место среди городской знати. 

В это время в Бухаре правил Нух ибн Мансур Самани, за малолетством последнего (ему было всего 15 лет), все дела решались его матерью и визирем Утби, который был умным и энергичным человеком и, конечно же, было в его интересах собирать вокруг себя знающих и честных людей. Этим и объясняется назначение Абдуллаха на пост чиновника финансово-податного ведомства в селение Хармайсан («Земля Солнца»; ныне город Вабкент). В связи с этим назначением, семья Абдуллаха переезжает в 986 году в Бухару, где Хусейна назначают на учебу[11].

Полное имя ибн Сины звучит так: Абу Али Хусейн ибн Абдуллах ибн Хасан ибн Сина. В традиции восточных народов был обычай: вплетать в имя новорожденного всю родословную его семьи. Итак, из имени ибн Сины можно узнать следующее:

Начальное наименование «Абу Али» само по себе свидетельствует об ибн Сине, как об отце мальчика по имени Али, но так как мы знаем, что ибн Сина умер бездетным, это наименование кажется странным. На самом деле, все довольно легко объясняется. Дело в том, что на Востоке существует традиция давать «кунью» (то, что ставится перед именем), это своего рода предзнаменование будущего поколения. Так и отец ибн Сины дал своему сыну такую «кунью» в надежде на то, что у него когда-нибудь будет внук по имени Али.

Имя Хусейн является собственным именем ибн Сины.

Предлог «ибн» указывает на происхождение, на отца. Из этого можно сделать заключение, что Хусейн является сыном Абдуллаха и внуком Хасана.   

Вот только с окончанием имени «ибн Сина» дело обстоит не так то просто. В роду Абдуллаха не было предка по имени Сина, да оно и не является именем. Это если будет угодно прозвище, но, ни в коем случае не имя. Разгадка данного прозвища кроется в филологическом растолковании данного слова. «Сина» в переводе с языка «фарси-дари» означает «ювелир», или же «сверлильщик жемчужин»[12]. Это прозвище было дано ибн Сине народом, за его патриотизм в отношении к родному языку. Ведь, конечно же, понятно, что арабский язык не был родным для среднеазиатского народа, у которого была своя самобытная культура.

Первым воспитателем и учителем ибн Сины был его отец, Абдуллах. Домашнее образование тогда включало следующий курс словесных наук: грамматика, теория словесности и стилистика. Ибн Сине было десять лет, когда он завершил свое начальное образование. Уже в детском возрасте Хусейн отличался незаурядными способностями: он знал наизусть Коран, и прекрасно разбирался в грамматиках родного (фарси-дари) и арабского языков. Позже, Абдуллах приглашает ученого Махмуда Массоха (торговец зеленью) для обучения сына математике, которая включала в себя арифметику, геометрию и алгебру; а также Исмаила аз-Захида для обучения логике и фикху (мусульманское законоведение).

Отец ибн Сины, как мы об этом уже упоминали выше, являлся последователем исмаилизма[13], получившего широкое распространение в Бухаре. Средневековый историк Бейхаки сообщает, что Абдуллах занимался изучением трактатов «Ихван-ас-Сафа»[14]. Учение исмаилизма в то время включало элементы свободолюбия в своей социальной доктрине и считалось еретическим с точки зрения ортодоксального ислама. В доме Абдуллаха часто обсуждали социально-философские проблемы в духе исмаилизма, читали сочинения «братьев чистоты». Члены кружка пропагандировали светские знания и ставили перед собою задачу очистить учение ислама от невежественных догм при помощи философии. Брат Махмуд стал, как и отец, последователем исмаилизма[15]. Сам Хусейн тоже в деталях ознакомился с исмаилитским учением, что не могло не отразиться на его мировоззрении, хотя официально он и отмежевывался от этого учения. «Отец мой, – писал он в «Жизнеописании», – был из тех, кто проникся учением египтян, и считался исмаилитом. От них он воспринял учение о душе и разуме в том виде, в каком они излагали и понимали сами. Таким же был и мой брат. Всякий раз, когда они беседовали между собой, я слушал их и понимал, что они говорили, но душа моя не принимала сказанного ими»[16].

Когда в Бухару приехал известный ученый Абу Абдуллах Натили[17], друг Абдуллаха по кружку, отец Хусейна поселил его в своем доме с целью дать старшему сыну систематическое образование. Учитель удивлялся способностям ученика. Через некоторое время оказалось, что юноша лучше, чем его седобородый наставник,  разбирается в  трудах Эвклида и Птолемея,  глубже понимает логику. Натили убеждает отца Хусейна ни в коем случае не прерывать учения сына.

Ибн Сине было 15 или 16 лет, когда он начал заниматься самостоятельно, быстро овладевая достижениями всех известных тогда наук. Овладев в совершенстве логикой, естественными и математическими науками, философией и теологией, ибн Сина приступил к изучению медицины и занялся врачебной практикой: «Потом я увлекся наукой врачевания и стал читать книги, написанные о ней. Медицина не из трудных наук, и поэтому за короткое время я настолько овладел ею, что даже самые превосходные мужи медицины стали учиться у меня науке врачевания. Я стал посещать больных. Благодаря приобретенному опыту передо мною открылись неописуемые врата врачевания»[18].

После того как медицина тоже покорилась уму молодого ученого, ибн Сина решил более глубже изучить книгу Аристотеля «Метафизика», переведенную на арабский язык[19], но увы она осталась недоступной для его познания (возможно перевод был неточным): «Я вновь обратился к [изучению] метафизики и прочел книгу «Метафизика», однако ничего в ней не понял, и цель сочинившего ее осталась скрытой от меня. Я перечитал ее сорок раз, и выучил ее наизусть, но при всем этом так и не понял, ни ее, ни цель, ею преследуемую. В отчаянии я сказал себе: «Это книга, к пониманию которой нет пути!»[20] Отчаявшись совсем, ибн Сина уже и забыл думать об этой книге, как вдруг обходя, по своему обычаю, книжные ряды базара он услышал, как один из торговцев громко расхваливал какую-то книгу. Заинтересовавшись товаром, да и цена ее была не высокой, всего три дирхема, ибн Сина купил эту книгу, она называлась «О целях книги «Метафизики»» [21], а автором ее был некий Абу Наср Фараби[22]. Эта книга, по-видимому, многое прояснила для ибн Сины в философии Аристотеля: «Вернувшись домой, я поспешил прочесть ее, и тут же мне открылась цель той книги, которую я выучил наизусть с начала до конца. Я очень обрадовался этому и на следующий день раздал много милостыни беднякам, воздавая благодарности всевышнему»[23].

Таким образом, произошло первое знакомство ибн Сины с перипатетизмом, в его восточном обрамлении. «Знакомство Ибн-Сины с вышеназванным трудом Фараби, – отмечает А.Ю. Якубовский, – по-видимому, сыграло большую роль в формировании его философских взглядов, так как оно помогло ему, если не полностью, то частично отойти от господствующих тогда чисто идеалистических и мистических идей неоплатонизма…»[24].

Тем временем правитель Бухары Нух ибн Мансур тяжело заболел. Врачи не смогли его вылечить, и болезнь прогрессировала. «Поскольку мое имя было известно в их среде благодаря моей начитанности, они упомянули ему обо мне и попросили его вызвать меня. Я явился и принял участие в его лечении, и отличился при этом. Однажды я спросил у Нух ибн Мансура разрешение пойти в его библиотеку, чтобы изучить имеющиеся там книги по медицине. Он разрешил мне, и я вошел в здание, где было множество комнат. В каждой комнате были сундуки с книгами, поставленные один на другой. В одной комнате были книги по арабской поэзии, в другой – книги по фикху, и так в каждой комнате [находились] книги по какой-либо отрасли науки.

Я познакомился со списком книг предшественников и попросил те, которые были нужны. Я увидел там книги, названия которых многие люди никогда не слышали, и сам я не видел их ни ранее, ни после того. Я прочел те книги, усвоил все полезное, что было в них, и познал степень [учености]  каждого автора»[25]. Именно здесь, в библиотеке[26], ибн Сина познакомился с уже тогда известным Абу Райханом Беруни[27]. Скорее всего, эта встреча могла быть в 996 году.     

Итак, к 17 – 18 годам ибн Сина уже сложился как вполне зрелый ученый. Об этом свидетельствует и факт его переписки и полемики с Абу Райханом Беруни, которая состоялась в 997 г. (а не в 998 – 999 гг., как думал Ю.Н. Завадовский, или после 1005 г., как полагал А.М. Беленицкий) по ряду важнейших философских и общенаучных проблем[28]. Беруни задал ибн Сине десять вопросов в отношении книги Аристотеля «О небе» и восемь – в отношении его же книги «О физике». В библиографических источниках указываются также еще вопросы об интеллекте, бытии и философии[29]. Некоторые историки (Бейхаки) утверждают, что «переписка закончилась ссорой», и из-за нее в XIII веке «в Бухаре просто не было возможности углубиться в метафизику».

Что же там случилось на самом деле, ведь ибн Сина не похож на грубого и невоспитанного человека. Абу Али в рассуждениях всегда доверял только Логике, и если дело доходило до выбора между логикой и авторитетом, он всегда оставался верным первой. Вот это, наверное, и смутило Беруни, так как по образу мышления он был математиком, и для него было неясным, как можно сомневаться в том, что уже веками повторяется всеми? Но ведь как мы знаем, авторитет зачастую скрывает порой и невежество. И не будь бы человека, который бы в нем засомневался, наука бы дальше и не продвинулась.

Ибн Сина очень рано начинает заниматься творческой деятельностью. По просьбе соседа Абулхусейна Арузи он пишет «Китаб ал-Маджму» («Сводную книгу»), или «Ал-Арузия», в которой изложил все науки, кроме математики. В то время ему был 21 год. По просьбе другого соседа, хорезмийца Абу Бакра Бараки, он пишет книги «Ал-Хосил ва-л-Махсул» («Итог и результат») в 20 томах, в которых разъяснялось содержание философии, и в 2 томах «Ал-Бирр ва-л-Исм» («Благодеяние и грех») по этике[30].

В это время ученый перенес личную трагедию: умер его отец. Чтобы содержать семью, юноша поступает на государственную службу. То было время заката династии Саманидов, время анархии. Вскоре Бухара оказывается под властью Караханидов. Ибн Сине приходится покинуть Бухару и в 1002 г. переехать в столицу Хорезма город Гургандж (ныне город Ургенч), который почти не затронули разыгравшиеся в конце X в. события. Столица Хорезма являлась также важным культурным центром. Здесь в знаменитой «Академии Мамуна» группировалась блестящая плеяда ученых: Абу Райхан Беруни, Абу Сахл Масихи, Абу Наср Ирак (или Аррак, по другому чтению), Абул Хайр Хаммор. К этой плеяде присоединился и ибн Сина.

Хорезмийский круг ученых[31] приветливо встретил его. Визирь Ас-Сухайли, один из образованных людей своего времени, отнесся к нему крайне доброжелательно. Здесь ибн Сина продолжал совершенствовать свое образование, оттачивая в диспутах свои идеи и обогащая врачебную практику. Недолго длилась, однако, его активная творческая жизнь в Гургандже. В 1013 году[32] (по другим источникам в 1008 году[33]) он покидает город. Что же послужило причиной отъезда? Средневековый историк Низами Арузи Самарканди в своем произведении «Чехар Макала» (Четыре рассуждения) пишет об этом следующее: «Когда Абу Али ибн Сина находился при дворе эмира Хорезма – Абу Аббаса ибн Мамуна, Махмуд из Газны, упоенный победами, пожелал прославиться как меценат ученых. Поэтому он послал одного известного человека под именем Ходжа Хусейна Али ибн Микаила[34] с письмом следующего содержания: «Слыхал я, что на службе Хорезмшаха находится несколько ученых мужей, которым нет равных… Вы должны прислать их в мой дворец, чтобы я мог использовать их знания»[35]. Прежде чем отправить ученых в Газну, Хорезмшах познакомил их с полученным письмом и сказал: «Махмуд имеет сильную руку и большую армию: завоевал Хорасан и Индию и даже потребовал Ирак, мы, следовательно, не можем его ослушаться и не выполнить его поручения. Что вы можете сказать на это?»[36].

Многие ученые, в числе которых были Абу Райхан Беруни, Абу Наср Ирак, Абул Хайр Хаммор согласились ехать в Газну, и потому приняли «приглашение». Только лишь Абу Али ибн Сина и Абу Сахл Масихи отказались ехать к Махмуду. Крупный исследователь истории ислама А. Мюллер, вскрывая причины нежелания ибн Сины ехать к султану Махмуду, пишет: «Из любви ли к независимости или из осторожности, но роль собачки в клетке льва была ему антипатична, ему, который вовсе не желал скрывать своей склонности к вольнодумству»[37].

Для ибн Сины был теперь только один выход – бежать из Хорезма. Вместе со своим другом Абу Сахлем Масихи, он решается на опасный переход через пески Кара-кум к городу Гурган (Джурджан). По пескам в летние месяцы никто не ходил, только беглые рабы и разбойники. В песках, не выдержав тягот перехода и сильного песчаного бурана, умирает на руках ибн Сины его друг Абу Сахл Масихи[38] (христианин несторианского толка). Перед смертью он завещал свой нательный крест и все свои книги Абу Али ибн Сине. Они не дошли всего каких-то 18 километров до города Нисы. Масихи был для ибн Сины не только другом, но и учителем. «Он научил его двум вещам: относиться к медицине, как к науке, а не к общим рецептам на тот или иной случай, и ценить не отточенность знаний, что так же естественно для врача, как дыхание для человека, а человеколюбие»[39].

После того как о бегстве ибн Сины стало известно послу Махмуда, Ходже Хусейну Али ибн Микаилу, он тут же велел Абу Насру ибн Ираку нарисовать портрет ибн Сины, а султан Махмуд приказал другим художникам сделать много копий с него и разослал их вместе с указом во все стороны. Случай беспрецедентный для того времени, ведь в исламе запрещается всякое изображение человека. Это говорит о многом, уж если с человека пишут портрет, несмотря на догмы религии, значит, он действительно нужен.

После города Нисы, ибн Сина долго перебирался из города в город (Бавард, Тус, Саманкан, Джаджарм), так как слуги-ищейки Махмуда все время не давали ему вздохнуть спокойно. В Нишапур Абу Али не зашел, боялся быть обнаруженным, и потому остановился в деревне Шиккан. Здесь он встретился со знаменитым идеологом суфизма шейхом Абу Саидом Мейхенейским[40]. «Старинные источники, – пишет профессор А.А. Семенов, – сообщают любопытные подробности об этой встрече двух знаменитостей совершенно различных миросозерцаний, двух полюсов в своих интересах и достижениях. Ибн Сина был представителем точной науки, основанной на опыте и доказательствах; Абу Саид же является крайним мистиком, основывавшим познание вещей только на вере. Предметом их бесед и дискуссий в присутствии многочисленных учеников мейхенейского «старца», были тонкости аристотелевой логики, положения скептика-философа Пиррона, физический закон свободного падения тел (в Европе открытый Ньютоном в XVII в.) и прочее»[41]. Формула философии Абу Саида выглядит так:

                              «Ты был со мной, и я не познал тебя, -

                              Или ты не был со мной, и я не познал тебя?

                              Когда мое «я» исчезло, тогда я познал тебя,

                              Пока был «я», я не познал тебя»[42].

Направляясь в Гурган, ибн Сина не случайно надеялся найти покровительство у Кабуса ибн Вашмгира. Гурган был столицей династии Зияридов. Здесь с 977 г. правил Кабус ибн Вашмгир, согласно характеристике Е.Э. Бертельса, – «талантливый поэт, искавший для себя образцы в доисламской арабской поэзии, изумительный стилист, письма которого долгое время считались классическим образцом арабского эпистолярного стиля. Кабус окружил себя лучшими представителями науки и искусства и сделал свой маленький Джурджан литературным центром, задававшим тон феодальным дворам Западного Ирана»[43]. Понятно, почему ибн Сина стремился именно сюда. Но здесь он долго не задержался, так как Кабус был схвачен и заточен в одну из крепостей, где он и скончался[44]. Вероятно, по этой причине он, не задержавшись в Гургане, уехал в Дахистан. Здесь ибн Сина тяжело заболел и вновь вернулся в Гурган, где встретил Абу Убайда Джузджани, который стал его «верным» учеником[45], «преданным ему до конца жизни». По свидетельству Абу Убайда, здесь ибн Сина начал писать свой знаменитый «Канон врачебной науки». В Гургане он написал также «Китаб ал-Авсат фи-л-Мантик» («Средняя книга по логике»), «Китаб-ал-Мабда ва Маад» («Книга исхождения и возвращения») и «Китаб-ал-Арсад ал-Куллия» («Книга общих наблюдений»).

Но ибн Сина и на этот раз долго не задержался в Гургане. Опасаясь, по свидетельству историков, преследований со стороны султана Махмуда, ученый уезжает в Рей (5 – 10 км от современного Тегерана), который был одним из видных научных центров Ирана IX – X вв. Здесь находилась большая больница, в которой некогда работал Мухаммед ибн Закария ар Рази (Разес)[46]. В Рее Абу Махмуд Ходженди построил свой секстант, который описал потом Беруни. Сохранились рассказы о двух библиотеках в Рее. Каталог одной из них составлял 10 тысяч томов[47]. В городе было много ученых – специалистов в разных областях науки. «Рей, – писал Димишки, – был резиденцией власти Буидов». Управлял городом эмир Мадж-ад-Даула вместе со своей матерью Сайидой («госпожа»). Ибн Сина привез рекомендательное письмо в Рей (как написано в его биографии) и поступил на службу к Сайиде и ее сыну. Но и в этом городе он долго не задержался и приблизительно в 1015 г. перешел на службу к Шамс-ад-Дауле, переехав в Хамадан.

В Хамадане ибн Сина пробыл примерно до 1023 года. Здесь, вылечив эмира Шамс-ад-Даула от желудочного заболевания, он получил в 1019 году высокое назначение и стал визирем[48]. На этом посту он пытался реализовать свои передовые идеи о государственном управлении, что пришлось не по душе придворной знати и военным начальникам. Они арестовали ибн Сину, требуя его казни, и разграбили его дом. Шамс-ад-Даула освобождает его из-под ареста, но также и от должности визиря. Ибн Сина, как пишет Джузджани, в течение 40 дней скрывался в доме одного из своих знакомых Абу Саида Дахдука,   где   приступил   к   написанию   книги   «Исцеления». Шамс-ад-Даула,  нуждаясь в  его  повторном лечении  и  советах, вновь назначает его визирем.

Взошедший на престол после смерти эмира его сын Сама-ад-Даула пытался заставить ибн Сину продолжать службу. Ученый решительно отказался, потому что знал, что всем будет заправлять опекун правителя коварный Тадж аль Мульк, и потому вступил в тайную переписку с эмиром Исфахана, Ала ад-Даулей, желая поступить к нему на службу. Письма переправлял, тайный осведомитель эмира Ала ад-Даули – Аттар[49]. Все это конечно не могло не привести к конфликту. Боясь мести, ибн Сина удалился от общества, скрывался, но был выслежен и заключен в тюрьму[50], где провел четыре месяца. Даже в заключении он продолжал работать. В тюрьме ученый написал свои труды «Ал-Хидаят» («Руководство»), «Хай ибн Якзан» («Живой сын Бодрствующего»), «Китаб ал-Кулиндж» («Книга о коликах»).

Освободившись из тюрьмы, он вместе с братом и своим учеником Джузджани около 1023 г. бежит в Исфахан. В буидское время Исфахан превратился в обширный и процветающий город. Там были великолепные государственные и частные здания, бани, сады, больницы, базары. Численность жителей по некоторым подсчетам (может быть, преувеличенным) превышала 100 тысяч человек.

Ибн Сину встретили там восторженно. Исфаханский эмир Ала ад-Даула сделал его своим приближенным. По пятницам вечером в эмирском дворце собирались ученые разных специальностей, велись беседы, проходили диспуты. В этих диспутах тон задавал ибн Сина. Исфаханский период жизни ибн Сины (1023 – 1037 гг.) наиболее плодотворный в его творчестве, период расцвета его могучего гения. Здесь он завершает книгу «Исцеления», величественный «Канон врачебной науки». Он много занимался астрономией, изобрел невиданные ранее астрономические инструменты, приступил к строительству обсерватории. Работал над проблемами логики, математики, физики, поэтики, музыки. По словам его ученика, в каждой области, в каждом сочинении он не ограничивался обобщением или разработкой того, что было известно до него, а осуществлял принципиально новые исследования. В Исфахане ибн Сина создал философскую энциклопедию «Даниш-намэ» (посвященную Ала ад-Дауле) на языке фарси-дари, на котором он писал превосходные стихи. Несмотря на то, что много времени у него отнимала государственная служба, он работал напряженно и на редкость плодотворно. Часто писал свои труды по вечерам, нередко всю ночь напролет. Сидевшие рядом ученики не выдерживали напряжения, а ибн Сина продолжал читать и писать.

Его работоспособность и память были поразительными: иногда он писал или диктовал целые трактаты, ни разу не обратившись за справкой к книгам. Писал он и днем и ночью, в любой обстановке – дома, во временном пристанище, скрываясь от врагов и соглядатаев, в заточении, в пути и даже в военных походах, буквально не покидая седла. Представление   об   этом   дают   записки о жизни философа, оставленные его учеником Абу Убайдом Джузджани. Ученые Шираза, прочитав «Малую логику» ибн Сины, послали философу множество недоуменных вопросов. Караван из Шираза с их письмом прибыл в город, где жил ибн Сина, на закате и должен был отправиться в обратный путь на следующее утро. Философ приказал ученику принести рог вина, светильник и пять тетрадей по десять листов большого формата. Когда на утро ученик пришел к своему учителю, он увидел, что светильник погас, рог осушен, но огромные тетради были полностью исписаны. «Я поторопился написать ответ, чтобы не задержать караван», – сказал ибн Сина[51].

Быстрота мысли сочеталась у философа с упорством в достижении поставленной цели. Как-то некий хвастливый лингвист, им был Абу Мансур аль Джабаи, в присутствии эмира сказал ибн Сине: «Ты философ и врач, и в лексикологии твои слова веса не имеют». Ибн Сина не ответил на эти слова, но в течение трех лет работал над вопросами арабской лексикологии и достиг такого искусства, что смог написать три книги, причем каждую в стиле какого-нибудь одного из арабских авторов. Эти книги эмир передал тому же языковеду, а так как тот многое не смог в них уразуметь, то ибн Сине пришлось разъяснять и комментировать ему филологические тонкости книг. Такова была его «месть», свидетельствующая об огромной эрудиции и работоспособности философа[52].

Исфаханский период жизни ибн Сины также не был спокойным и безопасным. Дворцовые интриги постоянно травмировали ученого, порою угрожали его жизни. Величайшую трагедию пережил мыслитель, когда в 1030 г. наместник султана Масуда Газневидского напал на Исфахан и подверг его ограблению. Был ограблен и дом ибн Сины, в результате чего навсегда пропали многие его труды, в том числе 20-томная «Китаб аль-Инсаф» («Книга справедливости»).

Напряженная жизнь, опасности и придворные интриги, лишения и странствования подорвали здоровье ибн Сины. Уже совсем больным он сопровождал эмира Ала ад-Даула, когда тот направлялся в Хамадан. Не доезжая до Хамадана, ибн Сина в июне 1037 г. скончался, в возрасте 56 лет. Перед смертью он велел раздать все свое имущество беднякам, исправил свои прегрешения перед теми, кого обидел, и отпустил слуг на волю. Он умирал в полном сознании, и просил, чтобы его похоронили рядом с мавзолеем Есфири[53]. Последними его словами был этот стих:

          «Мы умираем и с собой уносим лишь одно:

          Сознание того, что мы ничего не узнали».

В Хамадане он и похоронен. Над его могилой был возведен мавзолей. Загадочна смерть ибн Сины. Огромное количество легенд сложилось вокруг нее. Одни говорят, что ибн Сину отравили. Другие – что его по небрежности залечили врачи. Джузджани считает, что ибн Сина сам себя убил. Вот здесь как раз мы и коснемся самого интересного. Более соответствует истине первое утверждение, и вот как оно обосновывается. Не секрет, что у ибн Сины было много учеников: Абу Убайд Джузджани; Бахманйар ибн аль Марзбан; ибн Зайл (по вероисповеданию зороастриец), и Абу Абдаллах аль Масуми. Из них самим любимым и самым способным его учеником был Абу Абдаллах аль Масуми. Вот как Абу Али ибн Сина говорил о нем: «Он по отношению ко мне, то же, что Аристотель по отношению к Платону»[54]. А что касается Абу Убайда Джузджани, то здесь дело обстоит сложнее. Хотя он и пользуется наибольшей известностью в европейской науке, однако как ученый ничего из себя не представляет. По словам Бейхаки, «среди учеников Авиценны не было ни одного менее способного; в собраниях у Авиценны он вел себя как мюрид, а не как ученик, умеющий извлекать пользу из преподавания учителя»[55]. Есть еще один очень немаловажный факт приводимый крупным исследователем творчества ибн Сины, С. Афнаном: «Замалчивание ибн Синой одних сторон жизни и акцентирование других были вызваны недоверием к своему ученику Джузджани»[56].      

Из всего вышесказанного можно заключить, что раз Джузджани не был любимым учеником, то он не мог не чувствовать это, и в душе, наверное, проклинал своего великого учителя. Позже эта горечь выльется в следующие лживые строки «Автобиографии», которая как мы знаем, была им (Джузджани) дописана: «Когда мы заканчивали [чтение], приходило множество различных певцов, и начинался вечер винопития со всеми его атрибутами[57].  

Аш-Шейх был крепок здоровьем. Из всех его страстей любовная страсть была наиболее сильной и преобладающей, и он часто предавался ей, что и повлияло на его здоровье»[58]. 

Только самый подлый человек мог написать такое после смерти любимого учителя. Или же эта любовь была показной?

Ибн Сина так и не познал радостей семейной жизни, так как не мог осесть где-нибудь окончательно. Но это отнюдь не означает, что он вел разнузданный образ жизни. Вино он употреблял только лишь для того, чтобы максимально использовать время для научных занятий, а не тратить его на сон. В своих стихах он неоднократно подчеркивает этот факт:

                   «Вино – наш друг, но в нем живет коварство:

                   Пьешь много – яд, немного пьешь – лекарство.

                   Не причиняй себе излишеством вреда,

                   Пей в меру – и продлится жизни царство»[59].

Есть все основания предполагать, что ибн Сину отравил его собственный ученик (мотивы могут быть любыми), иначе как прокомментировать следующий эпизод из жизнеописания Абу Али, рассказанный Джузджани: «Однажды он велел добавить два даника семян сельдерея в раствор, применяемый для клизм, и перемешать это, желая устранить ветры [в желудке]. Один из врачей, приходивший к нему и занимавшийся его лечением, положил [в раствор] пять дирхемов семян сельдерея. Я не знаю, совершил ли он это действие умышленно или по ошибке, потому что меня [тогда] с ним не было. У него появилось еще больше ранок из-за едкости тех семян. Он принимал также масрузитус, чтобы излечиться от припадков. Кто-то из его слуг примешал как-то в него (т.е. в масрузитус) много опиума, дал ему выпить. А причиной тому было то, что слуги похитили много вещей из его имущества и желали его смерти, ибо опасались последствия своих поступков.

В таком [тяжелом] состоянии аш-Шейх был перевезен в Исфахан, [где] он вновь занялся излечением самого себя. Он был так слаб, что не мог подниматься, но продолжал лечить себя, пока не смог ходить и появляться в собрании Ала-ад-Даулы. Однако, несмотря на все это, он не остерегался и продолжал предаваться любовным [утехам], вследствие чего он не смог полностью исцелиться от болезни. Поэтому временами он то заболевал, то выздоравливал»[60].   

В данном эпизоде больше всего удивляет тот момент, что человек, который сначала утверждает, что было положено столько-то семян сельдерея, потом говорит, что он отсутствовал в момент лечения. Еще более омерзительны последующие две попытки объяснить смерть учителя: свалить всю вину на слуг, а затем и на самого ибн Сину, на его «распущенный характер».

Ибн Сина еще при жизни стяжал себе великую славу, об этом свидетельствуют его титулы данные ему народом. На Востоке его называли аш-Шейх (Духовный Наставник); ар-Раис (Глава); Худжат аль-Хакк (Авторитет Истины); Хаким аль-Вазир (Князь ученых); Шараф аль-Мульк (Гордость страны)[61]. На Западе же его называли Авиценна. Возникшее через еврейскую форму произношения ибн Сина – прозвище Абен Сена, в дальнейшем было латинизировано в имя Авиценна, которое и получило широкое распространение в Европе.  

В связи с празднованием 1000-летия ибн Сины по мусульманскому календарю, в 1954 г. его останки были перенесены в новый мавзолей в центре Хамадана, который был воздвигнут по решению Всемирного конгресса мира. Купол мавзолея держится на 12 колоннах, по идее архитектора Хушенга Сайхуна, олицетворяющих 12 известных тогда наук, которыми ибн Сина владел в совершенстве[62].

В 1999 году в республике Узбекистан, в городе Ташкенте был создан «Международный фонд Ибн Сины»[63].

Доверенными лицами, выполнившими дипломатическую миссию короля Англии, были представитель Ватикана архиепископ Иоанн и доминиканский монах Франциск.

Более детальные сообщения о пребывании англичан в Средней Азии даются московским дипломатом Антонием Дженкинсоном при описании им Самарканда, Бухары, Хорезма, посетившим их в 1558—1560  гг.

Его дневниковые записи неоднократно привлекали внимание историков Узбекистана…

Рекомендовано к публикации после обсуждения с блоггерами в клубе Charrington:

 Проезжая из Шахрисабза в Самарканд, справа от дороги, приблизительно в шестидесяти километрах от Самарканда, можно увидеть необычный для азиатских степей монумент — пирамидальный постамент высотой в три-четыре человеческих роста, в верхней части которого издалека виден черный крест, или две полоски ржавого металла, на котором, видимо, раньше что-то крепилось. Под крестом сохранилась табличка с надписью.
Буквы и цифры, выдолбленные в камне, со временем стерлись, но все же, еще можно разобрать большую часть надписи:

З_НЬСЬ ПОХОРОНЕНЫ ЧИ-
НЫ ДЖАМСКОГО ОТРЯДА
ПРЕДНАЗНАЧЕННАГО ВЪ
1878 _ _ _ _ _ _ ПОХОДА
ВЪ ПОСТРОЕНОНЪ 1913 Г

Я привожу надпись так, как я смогла прочитать. Но смысл ее понятен, если вспомнить историю Туркестанского края 1878 года.
В марте 1878 года генерал-адъютант Константин Петрович фон Кауфман*, возглавлявший Туркестанский военный округ, образованный после завоевания Россией Средней Азии, получил приказ от российского военного министра Малютина, который сообщал о высочайшем повелении Императора Александра II о подготовке военных отрядов для похода в Индию****. Но истинной целью готовящегося похода было не завоевание Индии — в то время британской колонии, — предполагалась демонстрация русской военной силы в Средней Азии и окончательное разграничение афганской территории, находящейся под контролем Британии, и территорий, вошедших в состав Российской Империи.

В документе ‘Общий очерк положения дел в 1878 г. на границе Туркестанского военного округа и в Азиатских владениях, с нею сопредельных»** К.Н. Кауфманом освещена необходимость демонстрации силы у границы Туркестана с Афганистаном, вызванная опасностью разрыва отношений с Англией, имеющей колониальные интересы в азиатских странах.

Для демонстрации силы генералом Кауфманом были сформированы три отряда: главный — в Самарканде, Ферганский — в Маргелане и Амударьинский — в Петро-Александровске. В составе Главного отряда выступил 1-й Сибирский казачий конный полк, который был расквартирован в Ура-Тюбе — восточнее Самарканда.

21 июня 1878 года 1-я, 5-я, 6-я сотни полка направились к Самарканду. К 5 июля отряд казаков был дислоцирован в районе селения Джам, и по названию этого селения стал называться Джамский . Командиром этого отряда был назначен генерал-майор Троцкий Виталий Николаевич.***
Но случилось так, что по пути следования к Афганистану, как рядовые, так и офицеры, умирали от эпидемии холеры. Отряд потерял значительную часть своего состава, но продолжал двигаться к Афганистану, выполняя приказ командования. А по пути вырастали холмы, под которыми в братских могилах наскоро хоронили умерших от холеры.

Таких памятных монументов в степях Узбекистана от Самарканда до Термеза было несколько. Сейчас сохранился один, тот, который вы видите на фото. Монументы над братскими захоронениями поставили в 1913 году, что указано в надписи. В 1913 году в ознаменовании 300-го юбилея дома Романовых по России и ее пределам прошла акция по восстановлению храмов и памятных мест, связанных с историей России. Скорее всего монумент, о котором идет речь, был установлен в рамках этой акции.

Кроме таблички внимание привлекает большой ржавый гвоздь, вбитый намного ниже надписи, в широкой части монумента — в третьем ярусе кирпичей снизу и справа. На нем четко просматривается гравировка — 1924. В 1924 году Узбекистан стал одной из Республик Советского Союза. Возможно, в 1924 году монумент реставрировали, или добавили еще какую-нибудь надпись, но она не сохранилась. А вот гвоздь так и торчит.

В заключение надо сказать, что поход на Индию, как было объявлено солдатам, был отменен еще до вступления войск в Афганистан ввиду достигнутого на Берлинском конгрессе в июле 1878 года соглашения между Россией и Британией о проведении официальных границ между Афганистаном и Туркестаном. Потому этот поход остался в истории как демонстрация сил, в результате которой солдаты и офицеры погибли не от пуль и снарядов, а от тяжелых климатических условий и эпидемии холеры. Но это ни в коей мере не дает повода сказать о том, что миссия, возложенная на русских воинов, не была выполнена. Англичан настолько впечатлил парад русских войск, что они испугались возможности потери своей основной колонии — Индии, и контроля над Афганистаном. И дабы не усугублять отношений с Россией, отказались от захвата территорий, принадлежавшей в то время ей. Таким образом, жертвы, принесенные солдатами и офицерами Джамского отряда не были напрасны, и память их достойна бережного отношения к их праху, развеянного по бескрайним просторам современного Узбекистана.

Монумент стоит на въезде в кишлак Джам, недалеко от главной магистрали, и никем не охраняется. Время и люди постепенно разрушают его. На фото хорошо видно, что над и под крестом что-то было еще. Возможно, слова молитвы или слова о памяти и скорби. С других сторон монумента тоже остались следы от бывших там ранее памятных табличек. Вполне вероятно, что там могли быть указаны имена тех, кто похоронен здесь. Но сам факт того, что около узбекского кишлака до сих пор сохранился такой памятник истории Туркестанского края, очень интересен.

Одна из самых интересных задач истории мысли, проследив все повороты конкретной судьбы, показать, какие различные формы может принимать под влиянием времени, места и обстоятельств возникшая в гениальной голове мысль. Как она дробится и переливается всеми оттенками чувства и настроений в неисчерпаемом разнообразии умов ученых. Но еще интереснее, пожалуй, вглядеться в обратный процесс синтеза, когда в критической литературе и сознании общества из всех этих разнородных впечатлений мало-помалу слагается образ, который затем на долгие времена остается господствующим отчасти в литературе предмета, но в особенности в общественном мнении. Духовный портрет мыслителя готов. Он помещен в галерею истории, в залу какой-либо более к нему подходящей, школы, занесен в каталог науки и занумерован. О тонком сходстве не может быть и речи: слишком велико законное нетерпение слушателей вновь появившегося могучего мыслителя поскорее создать себе цельный образ его духа и… успокоиться на разрешенной задаче. А потом трудно будет нарушить ценой таких усилий и тревоги добытый покой. И целые века уйдут на поправку скороспелой работы, при упорном сопротивлении консервативной мысли, которая будет отстаивать каждую черту освященного годами традиционного образа.

В данной статье мы подвергнем тщательному анализу философское наследие одного из самых замечательных мыслителей Средневековья Абу Али Хусейна ибн Абдаллаха ибн Сины, более известного под именем Авиценны.

В истории философии нет единого мнения о его личности. Вот как описывает это разногласие известный востоковед А.В. Сагадеев: «Некоторые считают его представителем «иудейской традиции», основанной на идее трансцендентного бога²; или разновидности «натуралистического мистицизма»³ и «интеллектуалистического гностицизма»⁴; другие же, напротив, – поборником «материалистического мировоззрения»⁵; сумевшим «прийти к философскому монизму, с помощью которого им было обосновано материальное единство мира»⁶; либо философом, который «не был последовательным материалистом, но… не был и законченным идеалистом»⁷; мыслителем, коего «нельзя рассматривать как чистого материалиста», но чье мировоззрение по общей своей направленности и исходным посылкам может быть охарактеризовано как материалистическое⁸.»⁹

Данное разногласие не должно нас смущать, ибо оно вызвано сменой одной правящей идеологией другой. В дальнейшем мы коснемся этого вопроса, а в данный момент нам предстоит все же определить для себя некоторый круг вопросов, на которые мы должны дать более или менее вразумительный ответ.

Во-первых, к какой школе можно отнести философию Авиценны, во-вторых, самостоятельна ли эта философия, и, в-третьих, если она самостоятельна, то в чем же состоит ее суть?

Начнем с первого вопроса. Философия Авиценны не может быть полностью отнесена к какой-либо одной школе философии, и вот по какой причине. Дело в том, что ибн Сина, несомненно, преклонявшийся перед авторитетом Аристотеля, все же не был простым комментатором его произведений, как это обычно принято считать на Западе. Взяв от Аристотеля лишь его терминологию, и основные утверждения философии, уже не нуждающиеся в каком-либо подтверждении опытом, он создает свою философскую систему, которая лишь по форме напоминает аристотелизм, но «дух» которой, если так можно выразиться, уже иной. И вот чем это объясняется. На мировоззрение Авиценны повлиял не только один Аристотель, но еще и весь Восток: эллинский, арабский и византийский.

Ибн Сина был достаточно знаком, как с философией Платона, так и с мировоззрением Плотина. И потому, когда говорят о философской неграмотности арабов, принявших «Теологию» за подлинный труд Аристотеля¹⁰, следует возразить на это, что это вовсе не последствия неграмотности, а скорее намеренное внедрение неоплатонических элементов в «сухую материальность» Аристотеля. Можете назвать это причудой, но только не ошибкой. Ибн Сина никогда не принимал «Теологию» за подлинный труд Стагирита. «Мы не говорим уже о том, – пишет А.В. Сагадеев, – что в «Объяснениях» ибн Сины содержится высказывание об «уязвимости» книги «Теология», которое исследователи толкуют как прямое отрицание философом ее аутентичности»¹¹.

Нельзя не упомянуть и об арабских философах, таких как Аль Кинди и Аль Фараби, которые также внесли свою лепту в философское образование Авиценны. Первый из них, Аль Кинди¹², является создателем принципиально нового направления в истории арабской философии, известного под названием «восточного перипатетизма». Аль Фараби же явился его систематизатором и идейным вдохновителем. Оба этих замечательных мыслителя оставили после себя оригинальные произведения, а также выдвинули ряд проблем, решение которых связано с философией Авиценны.

Говоря о влиянии византийской философии, а точнее византийского богословия на ибн Сину, мы рискуем быть побитыми камнями как восточного, так и западного происхождения. Ведь для нынешнего, радикального Востока, всякое высказывание в пользу здорового восприятия арабской философией христианского богословия, влечет за собой гул недовольства отдельных фанатиков. Запад же твердит вообще о бессмысленности изучения арабской философии, и принимает ее только лишь как простое комментирование, но не как что-то самостоятельное и значимое в истории развития мировой цивилизации.

В своем классическом исследовании арабской культуры X века, один из лучших исследователей арабского Востока, Адам Мец делает следующее заключение: «В IX – X вв. культура арабского мира претерпела трансформацию, под влиянием древних неарабских элементов культуры, прежде всего элементов эллинизма и переработанного христианства»¹³. Это недвусмысленное заявление заставило многих здравомыслящих людей взглянуть на эту проблему более серьезно. Для начала предполагалось определить, в какой степени проявилось это влияние. Все более и более смелые заявления не заставили себя долго ждать. Были даже расширены границы данной проблемы, как в географическом, так и во временном планах, как это видно хотя бы из слов академика В.В. Бартольда: «Общим признаком европейского и мусульманского Ренессанса является возрождение к новой жизни греческой науки и эллинистической философии»¹⁴. Но вернемся к византийскому богословию, названному у Адама Меца «переработанным христианством». Попробуем определить, что входит в это понятие. Переработанное христианство представляет собой новое богословие, которое появилось благодаря заимствованию некоторых аспектов неоплатонической философии. Ярким примером такого богословия являются следующие книги: «Книга о высшем Добре»¹⁵ и «О Божественных именах». Автором первой является Петр Ивер¹⁶, а вот вторая принадлежат автору-анониму – Псевдо-Дионисию. Вот какие мысли по поводу этих книг приводит исследователь восточного Ренессанса Ш.И. Нуцубидзе: «Имя неизвестного философа проступило из забвения благодаря усилиям ученых многих стран лишь в 1952 году, более чем через полторы тысячи лет после его смерти. Его книга «О высшем Добре», которую Фома Аквинский назвал «Книгой о причинах», так и шла из века в век под именем Аристотеля. В Европу она попала с арабского Востока. И вдруг обратили внимание на то, что таинственная эта книга похожа на книги так называемого Псевдо-Дионисия Ареопагита, которые были обнародованы в 532 году в Константинополе на Вселенском Соборе. Но странное дело – книги, обнародованные в 532 году, содержали в себе выдержки из Прокла. После этого автора этих книг стали называть Псевдо-Дионисием. Тщательный анализ текста определил возможное место и время создания этих книг – Сирия, V – VI века»¹⁷. Конечно, данное предположение не может служить для нас чем-то уже устоявшимся, но в нем есть что-то притягательное. Не касаясь проблемы авторства, заметим, что эти книги сыграли не последнюю роль в развитии арабской философии.

Этот факт очень тонко подмечен Г. фон Грюнебаумом: «При изучении взаимовлияния Востока и Запада в рассматриваемый период часто недостаточно учитываются все последствия того факта, что средневековый Восток и средневековый Запад имеют в значительной степени одни корни. Неоплатонизм, например, является неотъемлемым компонентом общего интеллектуального багажа, который остался живым и активным элементом во всех трех возникших культурах: латинской, византийской, мусульманской. Псевдо-Дионисий на греко-сиро-язычном Востоке, Эриугена на Западе и ибн Сина на арабском Востоке являют собой последовательные высшие точки в развитии в средние века именно этой составляющей общего наследия. Взаимосвязь между Востоком и Западом в средние века никогда не будет точно определена и оценена без осознания и учета их фундаментального культурного единства»¹⁸.

Чем объяснить такую популярность неоплатонизма? Дело в том, что античная философия не создала свою систему. Да и вообще, греки смотрели на создание системы как на что-то «вульгарное». Ведь система, в их понимании являлась остановкой. Все счастье греков заключалось не столько в самой Истине, сколько в ее поиске. «Даже когда Истина неожиданно открывалась, они убивали ее своим скепсисом. И если после этого она все же выживала, признавали, но продолжали следить за ней. Ценился критерий Истины, ее палач. У Платона им было мыслимое. У Гераклита и Эмпедокла – чувственное. У Аристотеля – и мыслимое, и чувственное. У Протагора – выгода. Ксеанид же угрюмо сказал: «Нет ничего истинного»»¹⁹. Принято считать, что вся средневековая философия находилась под безраздельным господством авторитета Аристотеля. Прежде всего, потому, что Аристотель был единственным греческим философом, труды которого были по возможности переведены на арабский и латинский языки, а вот труды Платона не удостоились такой чести и потому были менее известны. Вот что пишет по этому поводу А. Койре: «Платона изучали плохо. Форма диалога не является школьной формой. Течение его мысли прихотливо, она трудноуловима и зачастую предполагает наличие значительного и, следовательно, довольно мало распространенного знания. Вот почему, без сомнения, начиная с конца классической античности, Платон вне Академии больше не изучался. Вместе с тем повсеместно текст заменялся учебником-энциклопедией Аристотеля по всем отраслям человеческого знания»²⁰. Из сочинений Платона «Менон» и «Федон», переведенные в XII веке, остались почти неизвестными, зато «Тимей», переведенный и снабженный пространным комментарием Халкидия (IV в.), получил широкое распространение²¹. На Востоке дело обстояло иначе. Арабский мир знал Платона гораздо лучше, чем его могли знать латиняне, особенно его политическую доктрину²².

Первую попытку спасти античный идеализм, через шесть веков после Аристотеля, предпринял Плотин (204 – 269). Этот великолепный мыслитель привнес в философию три новых идеи, ожививших идеалистическое учение:

1. учение об эманации Бога, т.е. истечения Его в мир;

2. извечный дуализм, борьбу Света и тьмы, Добра и зла; и

3. учение об экстазе – постижении единой сути Бога через божественное откровение, любовь, слияние мира множественности и мира Единого.

4. 
   

В своем развитии неоплатонизм прошел три этапа: александрийский (Плотин), сирийский (Ямвлих) и афинский (Прокл). Впоследствии, идеи Прокла (410 – 485) были переработаны Псевдо-Дионисием в ряд новых идей, которые просто поражали своей богословской бесстрашностью в решении столь сложных задач:

1. Различение катафатического и апофатического методов богопознания;

2. Учение о божественных энергиях;

3. Описание ангельского мира;

4. Учение об обожении.

Н.К. Гаврюшин считает, что произведения Псевдо-Дионисия попали на Запад уже в середине XII века, и стали известными по переводам Иоанна Сарацина, нашедшего эти рукописи где-то на Востоке²³. А что касается влияния неоплатонизма на арабоязычную мысль в средневековье, то И. Гольдциер рассматривает его в трех направлениях: 1) в суфизме, особенно в его теософии; 2) в философии «Братьев чистоты», где неоплатонизм выступает во внешних формах перипатетической философии и, наконец, 3) в аристотелевской философии, выступавшей в неоплатоновской оболочке²⁴.

Влияние христианского богословия на философию ибн Сины заметно как в его учении о трехсоставности человеческой природы, так и в именовании им Бога словами Истина и Любовь. В одном из своих стихов Авиценна с восторженностью и решимостью, достойной христианина, пишет о стремлении очистить душу посредством крещения, в подражание Христу:

«Из дома чуть свет я уйду за высокой звездой,

Уйду от сует, что меня окружают ордой.

Оставив одежду в руках материнских, уйду я,

Чтоб, как Иисусу, омыться святою водой»²⁵.

Как пишет Александр Койре: «Авиценна не является аристотеликом в строгом смысле этого слова, ибо он – верующий»²⁶. Если мы окунемся в мир Средневековья, то заметим, что для средневекового философа Бог является Творцом, и никак иначе. «Эта концепция – сотворения мира во времени, для философии трудно воспринимаемая, а может быть даже невозможная»²⁷. Именно этот факт позволяет нам говорить о некотором благородстве и даже мужестве средневековых философов, а тем более ее князя – Авиценны.

Итак, уяснив для себя факт влияния византийского богословия на Авиценну, перейдем к еще одному принципиальному вопросу: как относился ибн Сина к личности и учению Аристотеля? Вот что пишет Авиценна в своей «Логике», оставшейся от уничтоженной книги «Философия восточников» («Хикмат ал-машрикийин»): «Все-таки мы признаем [Аристотеля] как великого ученого, величайшего из всех прежних перипатетиков, ибо он открыл то, чего его друзья и учителя до него не знали, дифференцировал науки, наилучшим образом систематизировал их, во многих вопросах нашел правильное решение и обо всем этом сообщил народу, своим согражданам. Нужно было исправить его ошибки, обратившись к самому здравому смыслу. Но его последователи этого не делали, они не могли выйти из-под его сильного влияния и истратили всю жизнь на стремление понять верные моменты в его учении и фанатически защищали нелепые и неверные его взгляды»²⁸.

Признавая Аристотеля «главой мудрецов и учителем философов»²⁹, ибн Сина подчеркивает, что сам он творчески подходил к изложению его философии: «Между тем, мы дополнили те моменты, которые они (перипатетики) хотели объяснить, но сделать им этого не удалось. Мы закрыли глаза на ошибки перипатетиков, хотя знали о них, и нарочито старались мотивировать и оправдать эти ошибки. Лишь в тех местах, где оправдание явных ошибок было невозможным, мы были вынуждены, открыто возражать»³⁰.

Исходя из всего выше сказанного, можно сделать некоторые выводы. Во-первых, отметим тот факт, что на арабскую философию влиял не один Аристотель, но еще неоплатонизм вкупе с византийским богословием. Во-вторых, мы убедились в том, что Авиценна не простой комментатор, а человек, привыкший судить своим судом, и прекрасно разбирающийся во всех течениях античной и средневековой философской мысли.

А теперь перейдем к еще одному вопросу, который просто не может нас не интересовать: можно ли назвать философию Авиценны оригинальной и самобытной? Однозначно ответим: «Да можно». Подобного рода заявления требуют дополнительных комментариев, которые мы и попытаемся предоставить. Для начала зададим себе вопрос, что нужно для того, чтобы признать философию оригинальной? Ну, наверное, как минимум это присутствие в ней каких-то новых мыслей, которые явно отличают ее от уже существующих систем и школ. Какие же новые идеи (мысли) присутствуют в философии Авиценны? Представляем вашему вниманию далеко не полный перечень (неполный потому, что многие сочинения ибн Сины до сих пор не опубликованы, а рукописи его произведений разбросаны по всему миру) этих идей:

• Создание упорядоченной терминологии в арабской философии;

• Учение о трехсоставности человеческой природы (впервые выдвинуто в философии как постулат);

• Учение об обожении;

• Троякое существование универсалий;

• Обоснованное различение сущности и существования;

• Доказательство бытия Бога из случайности существ;

• Учение об интуиции;

• Учение об импульсе (стремлении) и т.д.

• 
  

Эти философские открытия заставляют нас пересмотреть существующие формулировки, которые относят философию Авиценны к различным школам, или направлениям, и отвергнуть их. И, несмотря на то, что одна из этих формулировок очень даже привлекательна по своей сути, где философию Авиценны относят к направлению называемому «восточным перипатетизмом»³¹. Увы, мы должны отвергнуть и ее, ибо философия ибн Сины по своей широте выходит далеко за ее рамки. Это видно из его учений о Боге и человеке.

Мировоззрение Авиценны настолько самобытно, что достойно называться отдельным именем – «авиценизм». Это не дерзкое заявление, а всего лишь констатация фактов. Ведь философия Фомы Аквинского, по меткому замечанию Ч.Ф. Коплстона, не является самостоятельно созданной философской системой: «Он не был охотником за оригинальностью, т.е. человеком, который любой ценой стремится сказать новое слово. Его оригинальность состоит, скорее всего, в том, что он терпеливо просеивал разные мнения, стремясь добраться до того, что представлялось ему истиной, и систематически объединял разные позиции посредством применения всеобъемлющих философских принципов и категорий»³², но, однако же, она выделена в отдельное направление «томизм». Так почему же философия ибн Сины, влияние которой ощутил весь Запад, не имеет права называться тем, что она на самом деле представляет? Пора избавиться от предрассудков советской школы, заклеймившей всю арабскую философию печатью материализма и социализма. Все свидетельства историков философии о будто бы явном материализме, дуализме и пантеизме Авиценны на самом деле просто пустой фарс, так как не подкреплены никакими ссылками на произведения этого автора. Этих людей нельзя осуждать, нужно понять, что все их определения в материалистическом духе были вызваны давлением со стороны правящей социалистической идеологии.

Нужно уяснить для себя, что двойственности, а тем более мистицизма в философии Авиценны не было. Двойственность была бы в том случае, если бы он слепо шел по пути, проторенному Аристотелем, между тем как именно против этого говорят его труды³³.

Учитывая все вышесказанное, мы вынуждены признать, что исследовательскую работу по изучению философии Авиценны нужно начинать почти что с нуля, ибо то, что мы имеем на данный момент, только еще больше запутывает ситуацию. Ознакомившись тщательным образом с философией Абу Али ибн Сины, на основании написанных им произведений, мы сможем провести адекватную переоценку основных его положений, что позволит нам без пристрастия сделать приемлемые всеми выводы.

Хочется верить, что данная статья послужит началом к более серьезному и детальному изучению богословия и философии Авиценны. Это поможет нам понять истинную роль этого среднеазиатского философа в деле развития средневековой философской мысли, изменит существующую систематизацию направлений Восточной арабской философии, создаст прекрасную платформу для общения Востока с Западом, и тем самым укрепит этот поистине шаткий союз.

Очень проникновенно и точно сказал С.М. Афнан о дне гибели Авиценны: «Умирает голова, если не сердце, Востока и Запада»³⁴.

Кашкадарьинская область,

город Китаб

2009 г.

34 Afnan S.M. Avicenna. His life and works. London, 1958, p. 287

О сохраняющейся неопределенности вопроса о подлинности известных текстов «Уложений» Амира Темура свидетельствует мнение известного историка, автора перевода на русский язык труда Шараф ад-Дина Алий Йазди «Зафар-наме» д.и.н. Ашрафа Ахмедова (его позиция изложена в комментариях к книге Хукхэм Х. «Амир Темур», находящейся в производстве в издательстве SMI-ASIA). Резюме его позиции следующее:

- в книгохранилищах мира сохранилось более 300 списков рукописей данного исторического памятника. Однако до сих пор не выполнена работа по сопоставлению и критическому анализу этих рукописей с целью реконструкции исходного текста. Без этого не возможно выявить реальные искажения и ошибки поздних переписок, а значит сделать окончательный вывод о подлинности или подложности данного труда;

- известные переводы на русский язык (1894, 1934, 1999) сделаны с кокандской рукописи Набиджан-махдума, которую еще акад. Ахмедов Б. называл «дефектной» и «неполной», литографированного бомбейского издания 1890 г., воспроизводящего текст изданный в 1783 г. майором Деви, а также французского издания Ланглэ 1787 г., перевод на узбекский язык опирает на текст перевода на староузбекский язык, выполненный в 1858 г. хорезмийцем Пахлаван Нияз-Диваном (по оценке Ахмедова А.

– вольный перевод с заурядного персидского текста); — ни в одном случае до настоящего времени не привлекались 8 рукописей «Уложения» из библиотеки Института востоковедения АН Республики Узбекистан сохранилось 8 рукописей «Уложения» за № 7783, 1503, 2730, 38, 3714, 1989, 8201, 9386. В 4 из 8 рукописей ИВ АН РУз содержится полный текст, включающий:

1) собственно «Уложения» (Тузукат или Тузук) по этой части обычно называют всю книгу;

2) «Предприятия и решения» (Тадбирату кенгашха);

3) «Изречения Темура» (Малфузоти Темури или Ваки’ати Темури). В издании Дэви 1783 г., а также переводах на русский и узбекский языки последняя часть отсутствует. В рукописях 2730 и 38 в конце второй части имеется текст о подготовке похода в Китай, который отсутствует в тексте Дэви;

- для полноценного научного результата необходимо привлечь к анализу наиболее древние списки, упомянутые Стори Ч.А. в т. II «Персидской литературы» (С. 792-795): Bankipur (Индия), VI, 516, с датой 1071/1660-61г.; Rieu (Британский Музей), II, 843а (1081/1671 г.), 855б (1066/1656 г.); Brown Suppt. (Англия), 1245 (1126/1714 г.); Lindesiana, c. 226, № 114 (1133/1720-21 г.); Bodleian (Окcфорд), 2448 (1129/1717 г.); Ethe (Англия), 197 (1077/1666 г.) 198 (1092/1681 г.); Calkutta Madrasah (Индия), 176 (3) (XVII в.);

- Ахмедов А.А. допускает, что «Уложения» могли быть продиктованы самим Темуром в последние годы жизни (поскольку в тексте источника не представлены последние десятилетия жизни правителя, то тогда надо полагать, что первоисточник сохранился не полностью) и записаны его секретарями как на тюркском языке, так и на фарси. В пользу того, что исходный источник, действительно, написан на рубеже XIV-XV вв. на тюркском языке свидетельствует по мнению Ахмедова А.А. наличие в тексте множества чагатайских терминов, характерных для текстов Мавераннахра и Ирана того времени;

- исчезновение первоисточника из «историографического поля» Средней Азии в XV-XVI вв. возможно связано с неразберихой в государственных делах, возникших после неожиданной смерти Амира Темура в Отраре, когда мог пострадать дворцовый архив. Обнаружение первоисточника в Йемене в XVII в. (т.е. спустя более двух столетий), по мнению Ахмедова А.А., не удивительно, такое в истории нахождение письменных памятников не редкость (так оригинал рукописи IX в. Ахмада ал-Фергани был обнаружен в Марроко);

- многочисленные противоречия и неточности текста «Уложений» Ахмедов А.А. объясняет намеренной редакцией, выполненной по заказу Шах-Джахана в середине XVII в., а также редакционными правками XVIII в.

Но здесь следует уточнить, что этот шпионаж был научным, поскольку английские разведчики старались в максимальной мере ответственно и объективно, не только широко, но и достаточно глубоко вскрыть суть происходящих в Русском Туркестане процессов. И потому они имели о них “приблизительно верное представление, основывавшееся на зорком “взгляде со стороны”12. Неудивительно, что шпионы-англичане, прибывавшие в Русский Туркестан из Британской Индии, оставили после себя немало сочинении о Средней Азии, представлявших не только “фискальный” интерес, но и глубоко научный13.

Вместе с тем, следует отметить, что в это же время английские разведслужбы в Британской Индии не отказывались и от практики тайного проникновения офицеров-разведчиков в пределы Русского Туркестана для выполнения тех или иных спецзаданий. Так, в 1891 г. русские военные выдворили с территории Восточного Памира капитана англо-индийских разведслужб Ф. Янгхазбенда, явившегося туда для “предварительного” раздела региона между цинским Китаем и Афганистаном14

* * * *

Цитата из этой работы.

Рекомендована к публикации после обсуждения с блоггерами в клубе Charrington:

Давно слышал о наскальных рисунках древних людей в Ходжикенте и вот только сегодня удалось их увидеть. Борис Анатольевич Голендер, утверждающий, что рисункам 50 000 лет, поделился секретом: надо дождаться косых, боковых лучей солнца чтобы проявились невидимые при рассеянном свете рисунки. На фото Б. Голендер с Евгением Олевским и Лилией Николенко. И мы дождались косых лучей и увидели проступившие фигурки.

На этой стене наслоение разных рисунков. Наверное не одно поколение рисовало.

Эти концентрические овалы не видны при прямом освещении. Не ясно, что же они означают?

Хотелось бы думать, что тут зашифровано послание нам из прошлого с важной информацией.

Волнует все-таки размышления о том, что 50 000 лет назад здесь жили люди, охотились на горных козлов, купались в Чирчике, ловили рыбу…

Сергей Привалов: «Прошу прощения, что задержал немного с фото, думаю, что речь идет именно об этом обелиске. Забыл снять координаты, но примерно 44-45-й километр дороги Самарканд-Карши по левой стороне метрах в 50-ти от дороги.
К сожалению табличка практически не разборчива, но из того, что удалось разобрать, это упоминание о том, что там захоронен Джамский отряд. Фото сделано на телефон, ну и фотограф с меня никудышный, так что уж извиняйте за качество.

«Самые ранние материалы — фрагменты укреплений крепости — были найдены в юго-западной части. Археологи нашли доказательства того, что город тогда не просто зарождался, но и развивался. Здесь обнаружены предметы, датируемые VI-IV веком до нашей эры, в частности установлена принадлежность некоторых к эллинистической культуре», — рассказал академик Академии наук Республики Узбекистан Юрий Буряков.

До наших дней в Андижане сохранилось всего несколько историко-архитектурных памятников. Остальные были разрушены во время сильных землетрясений. Самое известное произошло в начале прошлого века. Толчки силой 9 баллов превратили в руины половину города. Поэтому большая часть работы ученых связана с раскопками. Вести их в самой густонаселенной области страны очень проблематично.

«Мы буквально с каждым домохозяйством договаривались, чтобы нам разрешили закопать шурфы и найти материалы, доказывающие, что Андижан — один из древних городов Узбекистана», — говорит председатель Международного фонда Бабура, профессор Зокиржон Машрабов.

В связи с этим президент Узбекистана Ислам Каримов поручил правительству разработать программу мероприятий празднования 2500-летия Андижана. Город уже начал готовиться к юбилею. На его развитие в ближайшие годы предусмотрено выделить более миллиарда долларов.

Далее в источнике

Встретил археолога Сергея Курбанова-Савчука, его мнение что это не более чем красивая легенда.

Сотрудник, родом из Наманганской области, говорит, что это в Касансае (местность в 20 км от Намангана) давно ходят легенды о подземных тоннелях и сокровищах.

Выставка продолжается, можете пообщаться с Мухаммодом Исмаиловичем. Если кто-то заинтересовался проектом — у меня есть его контакты.

Она не идентифицирована пока ни с одним из известных городищ.

 Местоположение этого города – пока загадка, тайна за семью печатями для ученых, многие поколения которых взбудоражены ее поисками! Чем же так интересна легендарная Кушания той поры, которую тогда называли «матерью согдийских городов»?

Может быть тем, что косвенное объяснение ее особого значения и таинственного статуса в какой-то мере раскрывается в сведениях из китайской хроники Таншу, где приводится описание хра­ма в Кушании: «По восточную сторону горо­да есть двухэтажное здание. На северной его стене красками написаны древние императо­ры Срединного государства; на восточной — тукуюеские и фолиньские. Владетель, учинив поклонение перед ними, уходит».

По-видимому, роспись передавала акт при­сутствия у кушанийских владетелей Канского (Самаркандского) дома известных согдийцам правителей крупных стран, с которыми поддерживались дипломатические и торгово-экономические отношения.

Исходя из этого исследователи предположили, что это описание особого династического храма местного правящего дома.Ну, разве не заманчиво найти и раскопать все это, чтобы наши современники могли увидеть настенную галерею портретов раннесредневековых правителей разных царств?

Источник http://www.silkway.uz/contentmore/320

Русский Ташкент

Памятник покорителям Средней Азии, украшавший Кауфманский сквер
в центре Ташкента с 1913 по 1919 год

15-16 июня 1865 г. 1300 русских солдат под командованием генерала Михаила Григорьевича Черняева, потеряв убитыми 25 человек, взяли штурмом Ташкент – город со стотысячным населением, который обороняли 30 тысяч кокандских солдат и местных ополченцев.

Продвижение России на земли, входившие в состав Кокандского ханства, было вызвано необходимостью создания укреплённой линии между российскими Оренбургской и Сибирской губерниями. Эта задача была поручена Черняеву, назначенному начальником особого западносибирского отряда. Выдвинувшись со своим отрядом из города Верный, он в июле 1864 г. взял важную кокандскую крепость Чимкент, а 15 ноября того же года предпринял первую попытку захватить Ташкент, окончившуюся неудачей. Потеряв 18 человек убитыми, русские были вынуждены отступить.

Второй поход на Ташкент, который Черняев, к тому времени уже назначенный военным губернатором вновь созданной Туркестанской области в составе Оренбургского генерал-губернаторства, предпринял в июне 1865 г., окончился триумфом. Город, бывший до того частью Кокандского ханства, вошёл в состав Российской Империи. В 1867 г. Ташкент стал столицей Русского Туркестана – резиденцией генерал-губернатора Туркестанского генерал-губернаторства (с 1886 г. официально называвшегося Туркестанским краем) в составе Сырдарьинской и Семиреченской областей (к которым вскоре добавились Ферганская и Закаспийская).

Почти сразу же после взятия Ташкента началось строительство нового русского города, первой постройкой которого стала Ташкентская крепость. Она была заложена по приказу Черняева уже в августе 1865 г. на левом берегу канала Анхор напротив Катаганских ворот старой кокандской крепости, через которые русские войска ворвались в Ташкент. Кокандская крепость представляла собой зубчатую глинобитную стену длиной около двадцати километров с двенадцатью воротами.

Новая русская крепость имела вид неправильного шестиугольника, обнесённого высокими земляными валами с угловыми бастионами. По верху вала проходила кирпичная стена с вертикальными бойницами для ружейного огня. Внутри крепости были казармы для шести рот пехоты, постройки для офицеров, лазарет, цейхгауз и пороховой погреб. Крепость имела трое ворот, названных в честь русских офицеров, погибших при завоевании Ташкента, – Месяцева, Хмелёва и Обуха. Она была построена с таким расчётом, чтобы господствовать над старым, туземным городом и обеспечивать защиту нового, русского города.

Местность на востоке старого Ташкента, отошедшая под новый город, прежде была занята военной ставкой (урдой) кокандцев, в которой размещался лагерь и дома кокандского войска (сарбазов), дворец бека, пороховые склады и другие здания для военных нужд. Также там находились общественные сады, частные посевы хлопчатника и пустыри. По занятии Ташкента вся урдинская земля и все правительственные и общественные земли как не имеющие личных собственников перешли по праву завоевания в собственность русских, земли же частных лиц были куплены у них в разное время частью городским управлением, частью непосредственно русскими поселенцами.

Границей между старым и новым городами стал канал Анхор. Строительство нового города осуществлялось по общему генеральному плану, предусматривавшему центрально-радиальную планировку. Вдоль проведённых по сторонам улиц арыков рассаживались деревья – пирамидальный тополь, белая акация, карагач, китайский ясень, тутовое дерево. В сухое время улицы дважды в день поливались – рано утром и под вечер. Весной, когда Ташкент тонул в свежей зелени и цветах фруктовых деревьев и воздух был насыщен их благоуханием, город был особенно хорош.

Дома строились в основном одно- или двухэтажными из кирпича с высокими потолками и толстыми стенами, что обеспечивало комфортные условия проживания даже днём в жаркое время года. Около каждого дома предусматривался обширный двор для сада и хозяйственных нужд. Многие дома имели во дворах пруды для купания, которые наполнялись арычной водой.

В начале двадцатого века население Ташкента насчитывало около 200 тысяч человек (русских, узбеков, сартов и пр.). В городе были такие учебные заведения, как реальное училище, мужская гимназия, женская гимназия, учительская семинария, Мариинское четырёхклассное женское училище, частная женская прогимназия, два городских четырёхклассных мужских училища, ремесленное и техническое железнодорожное училища, военное училище, кадетский корпус и школа прапорщиков. С 1874 г. в городе имелись водопроводная и канализационная сети. В 1902 г. была запущена конная железная дорога, в 1913 г. – трамвай. К 1917 г. было проведено семь трамвайных линий протяжённостью в двадцать вёрст.

В 1902 г. в журнале «Вокруг света» были опубликованы заметки французского путешественника по Туркестану, включающие, среди прочего, его впечатления о Ташкенте:

Из всех городов, расположенных в русских азиатских владениях, самый интересный, бесспорно, Ташкент. Этот город, по справедливости считающийся столицей Туркестана, имеет свыше 150 000 жителей и состоит из двух частей, резко отличающихся одна от другой: новой, населённой русскими, и старой, обитаемой исключительно туземцами.
Русская часть города разбросана на обширном пространстве; она не так густо населена, как туземная, и имеет длинные и широкие улицы, усаженные с обеих сторон прекрасными деревьями и украшенные красивыми общественными зданиями.
Здесь есть несколько церквей, гимназий, банков, губернаторский дворец и т.п.; много обширных площадей, утопающих в зелени и цветах; всюду обилие воды. Вообще ташкентская растительность с её цветами и плодами – яблоками, грушами и виноградом – напоминает отчасти Южную Францию.
Большинство домов в один этаж и редко в два. Такая особенность построек обусловливается землетрясениями, часто бывающими в этой местности, вследствие чего жители находятся в вечном страхе катастрофы.
Туземная часть Ташкента представляет полную противоположность русской. В ней нет ни прямых улиц, ни широких площадей; вся она состоит из невообразимой путаницы переулков, тупиков, переходов и тропинок, в которых без опытного проводника можно прямо заблудиться.
Там тесною кучкою примыкают один к другому масса низеньких домиков с целою плантацией арбузов на плоских кровлях; здесь, между полуразрушенными стенами из высушенных на солнце кирпичей змеится множеством извилин переулок, вдруг пропадающий в каком-нибудь овраге или упирающийся в речку, окаймлённую первобытными ветряными мельницами; далее, красуется старинная мечеть невозможной архитектуры, наполненная коленопреклоненными молящимися.
Вот тесный, поражающий пестротою базар, где сарты, узбеки и многие другие представители азиатских племен назойливо предлагают вам всевозможные восточные товары. Тут же несколько тесных кофеен, в которых туземцы, сидя с поджатыми ногами на циновках, пьют чай или кумыс и едят свой любимый пилав из баранины с рисом.
Костюмы самых ярких цветов – зеленого, красного, желтого и голубого – перемешиваются в один грандиозный букет, пропитанный пряными ароматами, несущимися из отдела благовоний. Этот живой букет, беспрерывно движущийся и гудящий, как пчелиный рой под ясным солнечным небом, представляет взорам восхищенного путешественника интересную картину восточной жизни.

Дом, возведённый за один день 17 июня 1865 г., стал первой постройкой русского Ташкента. В 1865-1866 гг. он служил квартирой военному губернатору М.Г. Черняеву. Дом Черняева был типичен для ранней европейской застройки Ташкента. Он имел толстые стены из сырцового кирпича, небольшие окна и камышовую крышу. В 1899 г. вокруг дома был разбит садик, получивший название Черняевского, в котором в 1907 г. был установлен бюст завоевателя Ташкента.

У Камаланских ворот старой крепости находилась общая братская могила русских воинов, погибших при взятии Ташкента. На ней в 1886 г. была построена часовня, окружённая небольшим садом. Сюда ежегодно в годовщину штурма, 15 июня, по особо установленному церемониалу направлялся крестный ход из Военного собора. Чтобы достигнуть братской могилы, крестный ход проходил часть русского города и значительную часть туземного. У ограды братской могилы церковное шествие встречали ветераны-сподвижники Черняева. Панихида по убиенным воинам совершалась на братской могиле в присутствии генерал-губернатора и всех властей и заканчивалась пушечным салютом, после чего крестный ход возвращался в собор.

Сквер на Константиновской площади на пересечении Московского и Кауфманского проспектов в центре Ташкента был заложен в 1882 г. и получил название Константиновского. Сквер окружали здания мужской и женской гимназий, государственного банка и учительской семинарии. Здесь первоначально после своей смерти в 1882 г. был похоронен первый туркестанский генерал-губернатор Константин Петрович фон Кауфман. После постройки в 1889 г. Военного собора его останки были перенесены туда. В 1913 г. в центре сквера был открыт памятник, посвящённый «Константину Петровичу фон Кауфману и войскам, покорившим Среднюю Азию», после чего сквер стал называться Кауфманским. В 1919 г. памятник был уничтожен советскими властями.

Ташкентская учительская семинария была создана в 1879 г. для подготовки школьных учителей из детей русских переселенцев. Её здание было в 1881-1887 гг. перестроено из жилого дома полковника Тартаковского. В 1898 г. по проекту Алексея Леонтьевича Бенуа к западной части здания семинарии была пристроена домовая церковь св. Александра Невского. Церковь была закрыта в 30-е годы XX века, купола снесены, однако само здание продолжало использоваться для различных нужд. Здания семинарии и церкви были окончательно снесены узбекскими властями в 2009 г.

Спасо-Преображенский Военный собор был построен в 1886 г. на одной из центральных площадей Ташкента, получившей в честь него название Соборной. Выполненное в византийском стиле здание было сложено из серо-жёлтого жжёного кирпича и не было ни оштукатурено, ни покрашено, как и многие другие значимые, в первую очередь административные, здания города («туркестанский стиль»). Внутренность собора поражала современников резьбой по ганчу (сырому алебастру), выполненной местными мастерами. Трёхъярусная колокольня была устроена отдельно от собора. В правом приделе южной стены находились могилы туркестанского генерал-губернатора Константина Петровича фон Кауфмана и командующего войсками Туркестанского военного округа Николая Александровича Иванова. В начале 1930-х годов собор был взорван советскими властями.

Дворец великого князя Николая Константиновича был построен в 1891 г. по проекту архитекторов В.С. Гейнцельмана и А.Л. Бенуа. Дворец представлял собой длинное двухэтажное здание из обожжённого серо-жёлтого кирпича. На флангах дворца были построены круглые башни. По обеим сторонам входной лестницы на мраморных цоколях лежали бронзовые олени в натуральную величину с громадными ветвистыми рогами. В левом крыле дворца располагались апартаменты великого князя, в правом крыле – апартаменты его жены. К крыльцу, выходящему на Кауфманский проспект, шла от улицы широкая кругообразная въездная аллея в виде крытого застеклённого портика с колонками. Дворец утопал в зелени тенистого парка, что придавало ему вид охотничьего загородного особняка.

Иосифо-Георгиевский собор располагался у входа во дворец великого князя Николая Константиновича на перекрёстке улиц Соборной и Романовского. Построенный в 1877 г. по проекту архитектора Н.Ф. Ульянова из жжёного кирпича (в «туркестанском стиле») собор имел трёхъярусную колокольню и иконостас, выполненный из ганча. Из ганча были выполнены и лепные украшения под сводом храма. Около стен собора был похоронен скончавший в январе 1918 года великий князь Николай Константинович. В советское время в соборе располагался республиканский театр кукол, а в алтарной части было оборудовано кафе-пельменная. В конце 1990-х годов здание собора было снесено узбекскими властями.

Обуховский сквер на Кашгарке был разбит вокруг братской могилы русских воинов, погибших при первом неудачном штурме Ташкента генералом Черняевым в октябре 1864 года. В 1910-х годах над могилой погибших был сооружён памятник, представлявший собой каменный пилон на ступенчатом основании, увенчанный железным крестом. На каждой грани пилона в нишах помещалось по две доски с надписями. Памятник окружала цепь, натянутая между восемью вкопанными пушками. Памятник был уничтожен советскими властями в октябре 1918 года.

Ташкентское реальное училище было основано в 1894 г. В 1898 г. для него по проекту архитектора В.С. Гейнцельмана было построено новое здание на углу Константиновской улицы и Махрамского проспекта. Здание в плане имело вид буквы Н, в передней его части предусматривались специальные кабинеты для занятий физикой, химией, а также географический и рисовальный классы. В задней части здания находилась библиотека, служебные помещения и ученические квартиры. На втором этаже над центральным входом располагался просторный актовый зал, из которого был выход на открытый балкон, расположенный прямо над центральным парадным входом в здание. Парадный вход и балкон выходили на небольшую площадь, которая располагалась перед фасадом здания.

В память о завоевании Ташкента и Туркестанского края в центре Городского сада в 1890 г. был воздвигнут памятник, исполненный по проекту М.О. Микешина и А.И. Вилькинса.

Ташкентский железнодорожный вокзал был построен в 1899 г. по проекту архитектора Г.М. Сваричевского. После сильного землетрясения в 1902 г. здание было отремонтировано и над его центральным подъездом были установлены большие городские часы, первые в Ташкенте. Старое здание вокзала было снесено в 1957 г.

Здание Туркестанской судебной палаты и Окружного суда было возведено в 1912 г. по проекту архитекторов Г.М. Сваричевского и К.М. Тильтина и стало первой в Ташкенте трёхэтажной постройкой.

Здание Общественного собрания было построено в 1909 г. по проекту архитектора Маркевича первоначально как частный дом хлопкозаводчика Вадьяева. К Общественному собранию здание перешло в 1910 г. Снесено в конце 1990-х гг.

Церковь Сергия Радонежского была построена в 1897 г. на пересечении улиц Пушкинской и Ассакинской. В середине 1930-х годов уничтожена советскими властями.

Ташкентский кадетский корпус был первоначально открыт в 1900 г. как приготовительная школа для 2-го Оренбургского кадетского корпуса. В 1901 г. для школы было построено новое просторное здание на окраине города за рекою Салар. В 1904 г. Ташкентская приготовительная школа была преобразована в Кадетский корпус.

Ташкентская школа прапорщиков была создана в ноябре 1915 г. с целью готовить кадры для пополнения офицерского состава Туркестанского военного округа и частей, воевавших на фронтах мировой войны. В школе, размещавшейся в здании казармы крепостной артиллерийской роты, проходили обучение на трёхмесячных курсах свыше 200 курсантов.

В 1873 г. в Ташкенте по ходатайству Военно-топографического отдела Туркестанского военного округа была создана астрономическая обсерватория. Её основной задачей первоначально являлось проведение полевых астрономических наблюдений для картографирования Средней Азии. Наряду с такими прикладными работами сотрудники Ташкентской обсерватории активно занимались проблемами астрофизики. В 1898-1899 гг. на территории обсерватории было выстроено здание астрофизической лаборатории. В этот период сотрудники обсерватории стали проводить исследования солнечной активности, заниматься проблемами звездной астрономии, фотографическим наблюдением комет и метеоров.

Одна из главных улиц нового Ташкента – Ирджарская – была названа в честь победы русских войск в сражении с бухарцами в урочище Ирджар 8 мая 1866 г. Ирджарская улица являлась общественным и торговым центром города. На ней располагались торговые, банковские и другие пред¬приятия.

До 1917 года русские белые сахибы завоёвывали Азию. Большевизм изменил направление завоевания на обратное. «Заговорили на своих признанных теперь официальными языках разные туранские народы: татары, киргизы, башкиры, чуваши, якуты, буряты, монголы, – стали участвовать наравне с русскими в общегосударственном строительстве; и на самих русских физиономиях, раньше казавшихся чисто славянскими, теперь замечаешь что-то тоже туранское; в самом русском языке зазвучали какие-то новые звукосочетания, тоже “варварские”, тоже туранские. Словно по всей России опять, как семьсот лет тому назад, запахло жжёным кизяком, конским потом, верблюжьей шерстью – туранским кочевьем. И встаёт над Россией тень великого Чингисхана, объединителя Евразии…» (Н.С. Трубецкой. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока. 1925 г.).

В 60 км к юго-западу от современного Ташкента сохранились руины древней столицы Чача. Это самый крупный памятник древней городской культуры долины Сырдарьи. У местных жителей он известен как городище Канка. В этом имени слышится отголосок могучей античной державы Кангхи, в состав которой входил Чач.

Сверху, с самолета, Канка кажется громадным серым островом среди зеленого моря хлопковых полей. Хорошо видны длинные валы с бусинками башен. Внутри них выделяются три прямоугольника с холмистым рельефом,а в северном углу крутой высокий холм на берегу притока Сырдарьи.
С земли видны монументальные крепостные стены с башнями, окружающие огромную территорию. Внутри-три города,вписанные один в другой. Каждый из них со своей фортификацией, стенами и рвами. Малый город соединялся с остальными еще и подвесным мостом. В его северо-восточной части, также отделенной широким рвом,высится самое могучее сооружение-цитадель-арк с дворцом правителя, возвышающимся почти на 50 метров над уровнем реки. (Как тут не вспомнить легендарный Кангдиз Сиявуша с несколькими рядами обороны и высоким дворцом).
Канка была известна краеведам еще в XIX веке, но широкие раскопки были проведены нами только в 70-90-е годы XX столетия. В цитадели обнаружен четырехбашенный замок с многогранными бастионами, приемными залами и интимным домашним храмом. Вдоль стен храма-скамьи-суфы. в центре — алтарь огня, в форме опрокинутой арки, на нем округлая лунка для возжигания культового огня, а у подножия углубление для священной золы. Вход в храм, по канонам зороастрийской религии,перекрывала стена коленчатой формы,«чтобы никто из посторонних не видел священный огонь». Над храмом возвышается монолит верхнего зала, откуда был виден весь город до крепостных стен.

Подъем в цитадель в виде пандуса был оформлен по всем правилам древней военной науки. Входящий поднимался по спирали, и если это был неприятель,то подставлял себя под обстрел бойниц крепости. Вход в сам дворец осуществлялся по специальному коленчатому коридору, в начале которого горел очистительный огонь.

Раскоп глубиной 20 метров в малом городе раскрыл «слоеный пирог» истории почти до середины I тысячелетия до н.э. Выяснилось,что первые земледельцы, селившиеся здесь, жили в домах-землянках,пользовались сосудами, вылепленными от руки, и простейшим набором орудий труда. Но на грани IV- III вв. до н.э. поверх этих домов вырос мощно укрепленный город. Он возведен по античной военной традиции с двойной крепостной стеной, с башнями и бойницами, двухъярусной галереей для скрытного передвижения воинов и выносной стеной-бермой для остановки стенобитных машин противника.

В галерее был найден фрагмент изящного тонкого сосуда, покрытого красным лощением, он напоминает римскую рыбницу IV — III вв. до н.э.Такие сосуды изготавливались в Согде в эллинистическую эпоху. Вспоминаются строки античной истории, когда после смерти Александра Македонского его полководцы Селевк, а затем Антиох создали на Востоке в начале IV в. до н.э. свою державу. А полководец Антиоха Демодам совершил поход против саков за Яксарт. После этого похода на античной карте появился новый город — «Антиохия Заяксартская».Не этот ли город перед нами.

Внутри малого города к юго-востоку от цитадели раскрыто монументальное сооружение. Громадный квадратный зал с входом с востока, узкие суфы вдоль стен, а напротив входа большая трехъярусная суфа-эстрада.Стены когда-то были украшены полихромной росписью, а над суфой-эстрадой поднималась рельефная лепнина в виде огненно-красных языков пламени. Вдоль зала с двух сторон проходили коридоры, украшенные росписью, а за суфой-эстрадой была маленькая дверца, уводившая в комнатку, где хранился вечный огонь, выносившийся в зал во время праздничных торжеств. На полу зала и суфах лежали кучки зерна злаков, остатки цветов,сосудики, возможно, с жертвенной пищей. В боковой комнатке на полу обнаружены останки лошади и жеребенка, лежавшие головами к очагу в восточной стене. Это был столичный храм Чача. Наверное, о нем писали китайские летописцы: «к юго-востоку от резиденции есть здание с престолом в центре. Два раза в году в Навруз и праздник урожая на престол ставят урну с прахом родителей правителя,и все обходят вокруг него, рассыпая пахучие цветы и разные плоды. Владыка и вельможи поставляют жертвенное мясо. По окончании обряда вельможи и прочие садятся и совершают тризну». В зале канкинского храма все соответствует этому тексту.

К сожалению, храм сгорел и был разрушен. В коридоре валялись ключ от хра¬ма, останки человека, в теле которого торчала стрела.В стенах застряли железные крючья, которые использовались при штурме. Значит, храм погиб в результате штурма города. Обгорели росписи стен, сгорели дары храма, но сохранились глиняные буллы-печати, которыми опечатывались эти дары. Обгоревшие в пожаре,они сохранили для нас и портреты жрецов храма, и надписи с их титулами и именами. Самое интересное, такие же портреты мы видим на древних монетах Чача. На лицевой стороне-мужское липо молодое или пожилое,орлиный профиль, локоны волос, прикрытые шлемом, или перевязанные диадемой, на груди гривна. На оборотной стороне — родовая тамга и надпись «царь Чача». Значит, правитель Чача был и верховным жрецом главного храма государства.

В домашних храмах Канки мы нашли терракотовые статуэтки — образы семейных божеств. Это фигурки богини Анахиты, мужских божеств,скульпттурки священных баранов, а в одном из храмиков найдена фигурка могучего вепря — кабана в напряженной воинственной позе. Выгнутый загривок, с ощетинившийся шерстью, яростно открытые глаза, в легком оскале видны торчашие клыки, морда покрыта черной краской, что придает фигуре угрожающий вид. Эти терракоты вводят нас в мир зороастрийских культов. Если женская фигура- символ плодородия, баран — божественной благодати, то вепрь символизировал одно из самых могучих божеств авестийского культа- бога победы Веретрагну. По одному из гимнов Авесты Веретрагна, сопровождая божество Солнца-Митру, приносит людям славу, дает силу,исцеляет и изгоняет злых духов. Он появляется в разных ипостасях, и вепрь только одна из них.

Здесь стоит остановиться на названии города. Древнее имя его до нас не дошло. Китайские летописцы называли его по имени государства – Юйничен,Ши, Чжеши. Имя его сохранилось только в передаче восточных географов X века н.э. называвших его Харашкет. Известный археолог М. Е. Массон перевел его как «город куланов» — связав это название с положением города на Великом шелковом пути. Но, как мы в идим, город вырос как столичный центр могучего Кангюя задолго до прохождения здесь Великого шелкового пути, и, вероятно,правильное его название было Хварашкет (как Хорезм в древности назывался Хварезм), то есть город Фарна, обладавший священным солнечным сиянием. Об этом говорят нам все храмовые и домашние алтари огня-символа Солнца.Если первый город был застроен густо, то примыкавшие к нему второй и третий-были более свободны. В них,особенно в третьем, раскрыты отдельно стоявшие замки, обширные площади садов, базары и водоемы.

Еще при аэрофотосъемке мы обратили внимание на одну из монументальных построек на юго-западной окраине города. При раскопках обнаружено квадратное сооружение со стенами длиной 100 м, воротами, обращенными к магистральной дороге, ведущей к переправе через Сырдарыо. Внутри сооружения-два дворика. один из которых был застроен однокомнатными секциями — худжрами, второй заполнен остатками хозяйственной деятельности.

Это — крупный городской караван-сарай. В первом дворике размешались купцы, во втором хранились товары и стояли караванные животные. Найденные во дворе и помещениях монеты свидетельствуют, что он функционировал более 500 лет. Караван-сарай был не просто местом остановки, но и своеобразным центром оптовой торговли.

Вдоль дороги к караван-сараю обнаружены мастерские металлургов и металлистов, а за городскими воротами, в ремесленном пригороде — печи гончаров, мастерские ткачей, винодавильни, кожевенные мастерские.

Раскопки города дали нам образцы прекрасной продукции мастеров — роскошные глазурованные и парадные штампованные сосуды,изделия ювелиров- золотые серьги и плакетки, бронзовые кувшины, шахматную фигурку.

Изучение города только начинается. Мы завершили обработку материалов, полученных на первом разведочном этапе,и готовимся к раскопкам на качественно новой научно-технической основе, с состаавлением кадастра слоев и находок и фиксацией их в компьютерной базе данных.

Автор: Юрий Буряков, доктор исторических наук, академик Академии наук Республики Узбекистан
Источник: «Uzbekistan Airways»

Фотографии Вадима Зубанова.

Антиохия Заяксартская — город, основанный в III до н. э. на правобережье Яксарта (древнее название реки Сырдарьи) у места слияния рек Сырдарьи и Ахангарана греческим военачальником Демодамом во время похода против заречных саков (скифов) и названный в честь царя Антиоха , впоследствии город Харашкент (III век до н. э. — XII век н. э.). Руинами городской цитадели Антиохии Заяксартской являются по мнению археологов древнее античное] городище (наиболее ранние находки датируются III веком до н. э.) Канка, расположенное в 60 км к юго-западу от современного Ташкента в Аккурганском районе Ташкентской области Узбекистана, неподалеку от населенного пункта «Корик» (бывший совхоз «Ленинизм») недалеко от места впадения реки Ангрен в Сырдарью .

В Средние века это городище было известно под названием Харашќет^[1].

По мнению средевекового историка АБУ-Л-КАСЫМ ИБН ХАУКАЛЬM^[2] Харашкет являлся вторым по величине городом после Бинкета в местности Шаш^[3].

Описание городища

Городище было изучено и описано^[4] экспедицией под руководством академика Юрия Бурякова^[5]. Было установлено, что на месте городища в конце IV века до нашей эры существовал город. Его остатки с тремя рядами стен, окружающих площадь в 160 гектаров, сохранились среди полей.

Общая площадь городища — около 500 гектаров. Оно выглядит как большой холмистый массив, в дальнем конце которого возвышается на пятьдесят метров конический холм — бывшая цитадель. Помимо цитадели имеется ещё три кольца внешних стен. Произведенные раскопки показали, что древнейшими являются стены третьего шахристана, а не внутреннего, как можно было бы предположить, исходя из логики, что город постепенно разрастался и опоясывался новым и новым кольцом стен.

Сама цитадель дополнительно была защищена серповидным рвом, настолько глубоким, что его по сей день заполняют грунтовые и дождевые воды, отчего в настоящее время вокруг остатков цитадели образовалось непроходимое болото. Единственная имеющаяся дорога к вершине холма (остаткам цитадели) начинается с узкого перешейка и далее поднимается по крутым склонам холма геометрически правильной спиралью.

На вершине холма сохранились остатки четырёх башен и храма религии ариев. В храме некогда поддерживался священный огонь, который никогда не гасился. На территории городища найдены терракотовые статуэтки богини плодородия Анахиты и фигуры животных — вепря и баранов. Фигура барана по мнению историков — это символическое изображение животворящей силы Солнечной Благодати — Фарна. Фигурка вепря возможно связана с культом скифского божества Веретранга, сопровождающего и защищающего солнечного всадника Митру.

Историческая справка

Известно, что армия Александра Македонского дошла только до Сырдарьи. И на её берегу Александр основал город, названный Александрия Эсхата (дословно переводится как Александрия Последняя или точнее по смыслу как Александрия Дальняя, по мнению историка Гафурова Б.Г. Александрия Крайняя)^[6].

Где точно находилась Александрия Эсхата, неизвестно. Связано это с тем, что письменные свидетельства античных авторов о походах Александра на Восток имеют массу неточностей и неясностей, так как большинство авторов этих трудов жили через 100—200 лет после походов Александра.

Некоторые исследователи помещали его в окрестностях узбекского города Бекабада, другие называли местоположение Александрии Эсхата в районе поселка Куркат Ленинабадской области, третьи — район Ферганы.

Две наиболее общепризнанные теории связывают местоположение Александрии Эсхата либо с Худжандом^[7], либо именно с Канкой. Однако в настоящее время заложенный археологами на Канке стратиграфический шурф показавает нижние слои только III века до н. э., что противоречит предположению о том, что именно Канка является Александрией Эсхата, заложенной самим Александром Македонским.

В настоящее время историки сходятся во мнении, что наиболее подходящим местом на роль Александрии Эсхата является древняя цитадель в окрестностях города Худжанда^[8].

Городище Канка условно принято в настоящее время считать Антиохией Заяксартской, так как она подходит под свидетельство древних историков о том, что вскоре после распада империи Александра Македонского правитель этой части империи — греко-бактрийского царства Антиох послал своего полководца Демодама в поход на заречных саков (скифов), то есть в поход на правобережье Яксарта (Сырдарьи), где он и основал город и заложил святилище Апполона. То есть нижние слои городища III века до н. э. подходят под поход Демодама по времени, и по размерам городища.

Учёными археологами предполагается^[5], что именно здесь располагалась первая столица государства Кангюй, упомянутого китайскими источниками II века до нашей эры.

Книга «Тохары. Древние индоевропейцы в Центральной Азии» Сверчкова Л.М. поступила в продажу в Ташкенте. Справки по телефону 237-1327.

Оглавление книги:

Введение
Глава I. Тохарские языки и «тохарская проблема»
I.1. История изучения и лингвистический анализ тохарских языков
I.2. Археологический аспект «тохарской проблемы»
I.3. Археология Синьцзяна (краткий обзор)
Глава II. Культурно-исторические области Средней Азии по данным археологии: происхождение и взаимодействие
II.1. Мезолит
II.2. Неолит
II.3. Энеолит и эпоха ранней бронзы
II.4. Эпоха поздней бронзы и раннего железа
II.5. Исторический период (VI в. до н. э. – XII в. н. э.)
Глава III. Тохары и индоевропейская проблема
Заключение
Библиография
Bibliography

О покупке земель для устройства Европейского квартала в городе Ташкенте. 

                                                   Оренбургскому Генерал-Губернатору.

Рапорт.

 Предшественником моим, Генералом Черняевым была скуплена земля за 7 тыс. руб. серебром, которая частью уже была роздана под огороды, а частью под различные постройки русских поселенцев.

  Округляя это место до живых урочищ и житья в виду устроить там Европейский квартал, а в нем Губернаторский дом, я приказал докупить к этой земле еще пространство между урдой, новой крепостью и арыком Боссу, за что заплачено 3 тыс. рублей серебром; в настоящее время уже застраивается Европейский квартал, земля в нем отдается под частные застройки за известную плату, которая так определена, чтобы повыплатить 10 тыс. израсходованных на покупку всей земли и осталась еще сумма на городское хозяйство. Деньги на уплату за вновь совершенную покупку взяты взаимообразно из местных податных сумм, которая по мере поступления за места в Европейском квартале будет пополняться.

 Донося об этом Вашему превосходительству имею честь просить об утверждении моих распоряжений.

                      Военный Губернатор, Генерал-майор, подпись (Романовский).

 Г. Военному Губернатору Туркестанской области, командующему войсками.

 №403

22 августа 1866 года.

 Г. Ташкент.

Вследствие рапорта В. Превосходительства от 18 минувшего июля за № 687 имею честь уведомить, что распоряжение Ваше о покупке земли для устройства Европейского квартала города Ташкента и предложение о покрытии позаимствованной на эту покупку суммы взносимой за отведение под постройку места вполне одобряю и утверждаю.

          Подписал Генерал-Адъютант Крыжановский. Скрепил зав. Канцелярией Холодковский

           Верно: подпись (неразборчиво).

 Очередной отрывок из книги композитора В. Н. Гартевельда «Среди сыпучих песков и отрубленных голов. Путевые очерки Туркестана (1913)». Ранее на foto_history размещались главы про Мургабское Государево имение и Древний Мерв, Старую Бухару, Самарканд.

В Коканде, вы уже находитесь в Ферганской области.

После виденных мною до сих пор городов края, Коканд производит впечатление настоящего «города».

Широкие, шоссированные улицы, прекрасные, иногда прямо шикарные дома, развитая уличная жизнь — дает иллюзию большого центра.

И ведь на самом деле: в Коканде 85.000 жителей в обеих (европейской и азиатской) частях города. Масса правительственных учреждений, бесчисленное количество отделений частных банков, имеются представители почти всех крупных московских торговых фирм, и есть превосходные гостиницы.

Коканд — хлопковая столица Туркестана и главный его рынок, на который в июле месяце съезжаются для закупки этого продукта, и где совершаются миллионные сделки.

Приемка хлопка–сырца на завод.

И, как в Баку только говорят о нефти, в Петербурге только о производствах, в Туле только о пряниках, так и в Коканде — все вертится около хлопка.

Коканд. Хлопкоочистительный и маслобойный завод.

Хлопкоочистительный и маслобойный завод бр. Вадьяевых.

Местные воротилы по хлопковым операциям, большею частью, евреи и армяне, а комиссионеры состоят уже исключительно из представителей только этих двух наций.

Они (как пажи и правоведы в Петербурге) попадаются везде на улицах, в ресторанах, в клубах и т. д.

Но я попал в Коканд в январе, в то время, когда почтенная корпорация кокандских комиссионеров имеет вид сонных мух. К хлопковому сезону, они, конечно, оживляются, и тогда Коканд представляет собой большую мухоловку.

Туземная часть города не очень стара (всего 200 лет), но имеет огромный и богатый азиатский базар чисто восточного характера, где и торговцы и покупатели все сарты.

Кокандский нищий. Начало 1900–х.

Город был основан в 1732 году Абду–Раим–бием на болоте, где водилось множество диких кабанов. Это обстоятельство причиняло и причиняет и теперь много горя для самолюбивых местных аборигенов, ибо слово кок по–местному означает свинью, и название Коканд — «город свиней». Туземцы относят это название не столько к диким кабанам, как к мирным еврейским и армянским комиссионерам…

Коканд. Помост для гостей во дворе публичного дома.

Я немало погулял по восточному базару Коканда, на котором найдется масса древних и современных произведений Востока. Персидские ковры, старинное оружие, индийские шали, жемчуга и бирюза, редкие ткани, китайский фарфор — все это вы здесь увидите.

Но я проклял восточный способ торговли, отнимающий массу времени, и который, обязательно, идет по заведенному этикету.

Я думаю, что русский способ совершать коммерческие сделки в трактирах, несомненно, восточного (татарского) происхождения. Англичанин с его «время — деньги» возбудил бы здесь смех, зато русская поговорка — «дело не волк, в лес не убежит» у всех Ахметов, Сеидов, Абдулов нашла бы полное сочувствие.

Вот, например, как покупается какая–нибудь вещь здесь на базаре:

В одной из лавок, увидал я прекрасный ятаган, лежавший на прилавке между всяким хламом.

Хозяин лавки, старик сарт, сидел на ковре и в полудремоте похлебывал из пиялы зеленый чай, изредка затягиваясь из стоявшего перед ним неизменного кальяна.

Зная восточный обычай, я, войдя в лавку, первым долгом поклонился ему, он же, плохим русским языком, дал мне понять, что безумно счастлив видеть такого великолепного господина как я. Где–нибудь у нас, я просто спросил бы о цене ятагана, но такая наивная прямолинейность здесь не принята, да и не выгодна, поэтому я похвалил ковры, лежавшие тоже на прилавке. (Ковры, между прочим, были плохие и меня нисколько не интересовали).

Сарт тогда, сейчас же, с большим участием начал справляться о моем здоровье и о здоровье моих родных и пригласил меня выпить чашку чая и покурить.

Я сел с ним рядом на ковре и выразил свою радость, узнав, что он и вся его семья живут вполне благополучно. Немного погодя, я (как это полагается), между прочим и невзначай спросил про ятаган. Тут сарт немного оживился и полушепотом сообщил мне, что ятаган этот составляет его гордость и, в то же время, семейную святыню, и что «этим ятаганом сам Худояр–хан кромсал своих врагов».

Тогда я выразил сожаление, что ятаган не продается, но сарт поспешил меня успокоить: «Я и моя семья никогда не думали, что нам будет возможно расстаться с такой вещью, но на все воля Аллаха, и для такого знатного и богатого чужестранца, как я, он готов пожертвовать не только ятаганом, но и всем, что ему дорого!»

Я горячо поблагодарил благородного старика за его самопожертвование и робко осведомился о цене ятагана.

Старик, вздохнув, назвал мне такую цифру, что я, кажется, закачался, и если бы не ухватился за стоящий рядом столик, пожалуй, упал бы на спину. Он потребовал — 300 рублей… Придя в себя, я ответил, что ятаган, по моему мнению, стоит гораздо больше, но перед ним сидит бедняк, обладающий суммой всего в 15 руб.

На этой сумме мы и сошлись.

Мои кокандские приятели, которым я показывал этот ятаган, сказали мне, что я переплатил…

Говорят, что в этом роде совершаются в Коканде и хлопковые сделки.

Так как ни один город Туркестана не обходится без своей местной болезни, то и Коканд не составляет исключения. Почти 25% жителей болеет зобом.

В «городе свиней» я пробыл всего 4 суток и выехал дальше, в Скобелев, иначе говоря, Новый Маргелан.

Скобелев находится очень далеко от вокзала (4 версты), и, после изрядной тряски по ужасной дороге, я очутился в гостинице «Боярский двор». Гостиница скверная, но зато очень дорогая. Обедать можно только в известное время, и при этом — скверно. Приезжающих стригут как баранов. С меня взяли отдельно за постельное одеяло по 50 копеек в сутки…

Скобелев чисто русский город, и туземцев там почти что не видать. Разве только на съестном рынке, где сарты торгуют мясом и зеленью.

Мясная лавка. Ферганская обл., начало 1900–х.

В городе сосредоточены все областные правительственные учреждения.

Жителей около 20.000 человек. Из них половина страдает местной болезнью, болотной лихорадкой.

Улицы очень широкие, но плохо или совсем не мощеные, и в дождливую погоду непролазная грязь заставляет граждан и гражданок сидеть дома.

При этом извозчиков очень мало, и, чувствуя себя господами положения, они горды как испанские гранды и ругаются так, что можно подумать, что они все принадлежат к «крайним правым»…

Дома — все одноэтажные и удивительно скучной, однообразной постройки. Только дом губернатора и Военное собрание в два этажа, причем при доме губернатора есть большой и прекрасный сад.

Вообще, в Скоболеве масса зелени и воды. А последнее — редкость для туркестанского города.

Чудесный парк занимает большое пространство по самой середине города; да и при каждом доме в Скобелеве имеется сад и купальня.

Военное собрание имеет очень хорошую зрительную залу со сценой, и в нем можно недурно и недорого обедать и ужинать.

Но нет розы без шипов!

Шипы Военного собрания изображают гг. распорядители из военных.

Они крайне заносчивы и смотрят на бедных штатских как на существа низшей породы.

Несмотря на то, что я попал в Скобелев как раз на масленицу, редко где я испытывал такую скуку, как там.

Насколько Коканд кипит жизнью, настолько Скобелев похож на огромное кладбище, причем похоронные обряды совершаются в Военном собрании, в штаб–квартире скуки и уныния.

И я был рад, когда испанский гранд, переодетый извозчиком, повез меня, спустя пять дней, на вокзал, и я очутился в вагоне по дороге в Андижан.

Андижан, по своему официальному положению, является лишь уездным городом Ферганской области, но жизни в нем куда больше, чем в Скобелеве, да и по количеству населения (50.000) он превышает его.

Это, конечно, происходит от того, что Андижан является центром земледельческого района с могучими полосами леса и, кроме того, в его уезде находятся лучшие хлопковые плантации края.

Вспашка поля под хлопчатник омачем.

Первое окучивание хлопчатника кетменем.

Поливка хлопчатника с одновременной копкой канав.

Сбор хлопка.

И здесь совершаются громадные сделки по закупке хлопка.

Андижан. Упаковка хлопка.

Азиатская часть города никакого значения не имеет. Туземцы почти все живут рядом и вместе с русскими.

Как достопримечательность, стоит осмотреть братскую могилу и мавзолей над воинами, павшими во время туземного восстания 1898 года.

Но главная, настоящая достопримечательность Андижана — это его невероятная, чисто легендарная грязь.

Вы не подумайте!

Это не лечебная какая–нибудь грязь, а, наоборот, грязь, от которой люди мрут как мухи.

Уже с вокзала начинается она, жидкая, желтая, в аршин глубины. Весь город тонет в ней, и о хождении пешком не может быть и речи. Были случаи, когда лошади тонули буквально вместе со своими седоками…

Андижанская улица.

И надо думать, что конюшни Авгия, сравнительно с андижанскими улицами, представляли собой, по чистоте, операционные залы берлинской клиники!

И живут же люди в таких клоаках!

Немудрено, что администрация стыдливо запрещает иностранцам въезд в города Туркестана…

Пожалуй, что и неловко…

Гостиницы в Андижане такие же грязные и неустроенные, как и улицы. Но цены за комнаты берут такие, как будто грязь в них привезена из одесского лимана и, если бы в Андижане не существовало клуба, то путешественник умер бы с голоду.

Каким–то секретным, вероятно, только им одним известным, способом, андижанцы ухитряются вечером по своей грязи доплыть до клуба, где веселье стоит столбом. Там ужинают, танцуют и т. д., причем есть оркестрик и кое–какие кафешантанные номера.

После того, как я в один из вечеров отдал дань легкой музе кафешантана, зайдя на следующий день туда пообедать, я был несказанно удивлен, попав в грозное царство Фемиды.

В помещении, где, накануне вечером, проделывались самые легкомысленные вещи, заседала выездная сессия Окружного суда из Скобелева, и суровый товарищ прокурора настаивал на обвинении там, где вчера всё и все признаны были заслуживающими бесконечного снисхождения.

Почти все дома в Андижане деревянные и в один этаж, что очень рационально, ибо землетрясения здесь очень часты и наступают всегда так внезапно, что, благодаря лишь подобному типу постройки, жителям есть быстрая возможность спастись.

Да, легкие толчки — почти ежедневное явление в Андижане, к которому все уже привыкли. Два раза ночью и я сам просыпался таким образом. Мне показалось, что кто–то, поднимаясь, приподнимает мой матрас, и я даже посмотрел под кровать, думая найти под нею вора.

А это был просто подземный толчок, но я сразу вошел в положение андижанца, ибо сейчас же заснул опять.

Но, разумеется, Андижан живет под постоянным страхом повторения катастрофы, которая случилась, сравнительно не так давно, когда половина города и масса жителей погибли от землетрясения.

Этим, я думаю, и надо объяснить особенную религиозность туземных сартов.

Как раз с тем же поездом, на котором я ехал в Андижан, возвращалось из Мекки несколько странников (хаджи), побывавших там на поклонении у гроба Пророка. Буквально весь туземный Андижан был на ногах и высыпал на вокзал, чтобы получить первое благословение от хаджи, помолившегося у священной Каабы.

Это было, буквально, целое море халатов и чалм всевозможных цветов и форм, и все эти люди, прямо на ходу поезда, брали его приступом, рискуя попасть под его колеса, лишь бы получить первым чудесное благословение.

Гейне как–то сказал: «Есть всего только один умный немец, и то это не немец, а еврей».

И можно сказать:

Одна действительно прекрасная вещь есть в Андижане, и то это не в самом Андижане, а около него.

Это Джелабад!

Рисовые поля у Джелалабада, Ферганская обл.

Джелабадские источники лежат в Кугартских горах.

Некоторые из них горячие, некоторые холодные, но все они обладают большой лечебной силой.

Они отличаются большим содержанием органических веществ, а горячие воды имеют до 40° Ц. при явственном запахе сероводорода.

Устройство эти богатые источники имеют такое же, как и все природные богатства Туркестана, т. е. никакого…

Немало своей лепты внес русский для благоустройства Биарицца, Киссингена и Карлсбада. И будет с нас!

Вот, между прочим, какую легенду рассказывают туземцы о возникновении этих источников:

Благочестивый Аюб (Иов) подвергся раз искушению. Сперва Господь отобрал от него все имущество, а затем ужасная болезнь покрыла все его тело язвами, в которых кишели черви. И понял Аюб, что гнев Божий карает его за гордость, и смирился он духом, и горячо помолился Всевышнему. Сорок лет мучился несчастный, и сказал ему, наконец, Аллах: «Ты безропотно перенес искушение! Настал конец твоим мукам! Ударь правой ногой о камень!»

И не успел Аюб исполнить приказание Аллаха, как на том самом месте, где ударил он ногою, забил из земли ключ горячей воды, и, искупавшись в этой воде, Аюб получил исцеление. И велел ему Аллах ударить в землю левой ногой, и из этого места забил ключ холодной воды. Напился ее Аюб и совершенно выздоровел…

Такова легенда!

Не нужно быть злым человеком, чтобы пожелать, чтобы кто–нибудь из лиц высшей туркестанской администрации заболел наподобие Иова.

Быть может, тогда что–нибудь и было бы сделано для благоустройства Джелабадских источников…