Рита Рубина (Жуковская) родилась в Полтаве в 1924 году.
С началом войны эвакуировалась в Ташкент, там и осталось до конца 1990 года.
Закончила университет, преподавала историю в школах, художественном училище,  театральном институте.  
Заслуженный учитель Узбекистана.
В 1990 году репатриировалась в Израиль.
Живет в Иерусалиме.
На фото — Рита Рубина с внучкой

На персональной выставке искусства моего мужа в Израиле. Слева направо: моя дочь Вера Рубина, скрипачка, приехавшая на выставку из Америки, мой муж, Илья Рубин, художник, моя дочь Дина Рубина, прозаик, и я

ПАМЯТЬ ВОЕННЫХ ЛЕТ

ПАМЯТЬ ВОЕННЫХ ЛЕТ. ЭТО НЕ ПРОСТО ВОСПОМИНАНИЯ, ЭТО ТЯЖКОЕ БРЕМЯ ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ. ЭТО ТО, ЧТО УХОДИТ ИЗ ПАМЯТИ ЧЕЛОВЕКА ВМЕСТЕ С ЕГО ЖИЗНЬЮ.

До войны моя семья — отец, мать, старший брат Яков и я, — жила на Украине, в Полтаве.

20 июня 1941 года мы оттанцевали на выпускном вечере в честь окончания школы, а 22 июня началась война. Весь ужас будущего мы себе представить не могли, ведь многие годы нас убеждали в том, что «мы непобедимы, и враг будет разбит». Весь мой класс, все мальчики немедленно отправились в танковое училище, которое находилось в Полтаве, и буквально в первые месяцы войны все они, за исключением одного, сгорели в танках.

Уже 23 июня моего брата Яшу вызвали в военкомат и отправили в Ленинградское военное училище. Там готовили офицеров для освоения нового оружия с ласковым именем «катюша». Забегая вперед, скажу, что мой брат Жуковский Яков Александрович, прошел с «катюшами» всю войну, брал Берлин и даже штурмовал Рейхстаг. Это его «катюша» дала последний залп по Рейхстагу. Увидела я своего брата, старшего лейтенанта только в 1946 году в Ташкенте

Я и мой брат Яков в школе

 .

Яков Жуковский, старший лейтенант артиллерии. 1945 год

Война шла полным ходом, вернее, немцы наступали, занимая все новые и новые населенные пункты, и уже ползли упорные слухи, что массовые убийства евреев не встречают протеста «народных масс», то есть, местного населения. Становилось очевидным, что спасение – в немедленном отъезде. Отец работал администратором в полтавском Аэроклубе; в первые дни войны его вызвали, и домой он не возвращался. Моя мама, домохозяйка, которая всегда привыкла во всем полагаться на мужа, не была в состоянии принимать решения. Так мне пришлось в отсутствии отца стать главой семьи.

Я отправилась в военкомат и добилась разрешения на эвакуацию. Мы все были уверены, что это временно, что немцев скоро разобьют, и мы вернемся.

Уезжали мы налегке: взяли столько, сколько смогли взять в руки. Все, что в доме — было оставлено (в надежде на скорое возвращение). Любимый велосипед последовал на чердак, а красивую пасхальную посуду мама попросила меня спрятать получше. Недолго думая, я выкопала в общем дворе, в саду, яму, в которую опустила пасхальный сервиз и… 5 томов сочинений В.И.Ленина, — по этому поступку можно судить о наивности и патриотизме советской девочки.

Так для нас с мамой началось непростое время. Эшелоном из Полтавы нас довезли до Харькова, выгрузили на площади перед вокзалом. Вся площадь была забита людьми, бежавшими сюда из многих городов. Все ждали эшелоны. И среди белого дня над городом, над площадью вдруг появились немецкие самолеты. Надо признаться, они нас не бомбили. Но сам гул и грозный рокот был пугающим и тревожным. И каждый раз, когда самолеты шли на круг, и вновь пролетали над нами, мама швыряла меня на землю и падала сверху. Как часто я (ныне уже трижды бабушка), вспоминаю этот эпизод. Как я сопротивлялась, возмущалась,…но вновь она падала на меня при звуке самолетного рокота, закрывая своим телом.

Я накануне выпускного вечера. Полтава 1941 год

 Наш эшелон прибыл на Северный Кавказ, в город Ессентуки. Нас определили в квартиру к одной интеллигентной семье, где нам с мамой выделили отдельную комнату. Но очень скоро все усложнилось. Немцы активно наступали, бои шли тяжелые. Появилась угроза, что немецкие танки дойдут до Кавказа. Так что всех мало-мальски способных передвигаться, мобилизовали копать противотанковые рвы. Работали всю неделю с семи утра до вечера, один день — выходной. На ночь нас всех устроили к местным жителям. (Гораздо позже я узнала, что немецкие танки благополучно обошли эти рвы и пошли наступать дальше).

Эта невыносимо тяжелая работа связана у меня с неким событием, после которого я, воспитанная советской школой безбожников, начала верить в Бога, и сейчас, вспоминая, что произошло, благодарю Бога за вновь подаренную мне жизнь. Вот как это было: в единственный выходной день я ездила в Ессентуки проведать маму, а вечером возвращалась, чтоб утром не опоздать на работу, — к семи утра. Но однажды опоздала на последний пригородный поезд и испугалась, что если утром не успею вовремя на работу – это будет считаться прогулом.

Поэтому решила идти со станции пешком, а чтобы спрямить дорогу – идти небольшим лесом. В лесу было темно, страшно. Я бежала и плакала, сама не понимая – что ж меня так пугает! Вышла из леса в 4 утра, добрела до дома, постучалась в дверь…Открыл хозяин, и увидев меня, удивился: «Откуда ты, дочка, ночью?». Да вот, говорю, боялась опоздать на работу, и пошла лесом.

Он схватился за голову, разбудил жену и говорит: «Это же волчий лес! Даже мы, охотники, ночью туда не заходим!» Меня напоили чаем, уложили отдохнуть. Я легла и тихо проплакала все время до рассвета, и с тех пор твердо уверена, что меня спас Бог.

И все же немцы наступали, и снова надо было бежать дальше, дальше… В военкомате я добилась направления на эвакуацию в Казахстан. Все эшелоны шли переполненные. Мы нашли хорошего парня, носильщика, он впихнул нас в вагон, а вещи наши забросить не успел: поезд тронулся. Мама, конечно, в слезы: что делать в далеком холодном Казахстане совсем без вещей? На одной из крупных станций нас выгрузили, объявили, чтобы ждали следующего состава, который поедет дальше.

Пошла я по перрону…и первого, кого увидела, был наш носильщик! Он искал нас по всем вагонам! Это было счастье! Но мы с мамой не подозревали, что настоящее счастье буквально в трех шагах от нас! Как только нас загрузили в другой состав, и мы уселись на полке, мама говорит: «Надо бы чаю в дорогу». Я взяла чайник, пошла к колонке, и встала в очередь за кипятком…А очередь длинная. Стою, оглядываюсь…Боже, даже сейчас, когда пишу эти строки, у меня мороз по коже! В очереди стоял мой отец! Мы ведь с начала войны не знали, где он, и что с ним, а он не знал, где мы. Как мы оба разрыдались, когда увидели друг друга! Отец ехал из Казахстана на Кавказ искать нас с мамой, и на этой, вот, станции должен был пересесть на другой поезд. Не могу описать — что было с мамой, когда мы с папой вошли в вагон, и что было с папой, когда он увидел живую маму, которую очень любил. Я отошла в сторонку, чтобы не мешать, а они оба плакали! Я и сейчас плачу, когда пишу об этой встрече. Плачу о моем поколении, о моих мальчиках — одноклассниках, которые погибли на войне.

После счастливой встречи с отцом мы прибыли в Северный Казахстан, в поселок «Степное», куда был эвакуирован полтавский Аэроклуб, в котором отец работал. А я решила уехать учиться. В Ташкент к тому времени была эвакуирована семья маминой сестры Кати, ну я и решила ехать поступать в Среднеазиатский Государственный университет. В секретариате, принимая от меня заявление, меня спросили: «Вы хотите на филологический, или на исторический?» Девочка из украинской школы, — я не знала слова «филологический», и стеснялась признаться в этом. Хотя любила литературу и хотела именно ею и заниматься, сказала: «На исторический»…Так и стала историком, о чем, впрочем, не жалею.

И первые 2 курса фактически училась в МГУ – ведь в Ташкент был эвакуирован Московский университет со всеми профессорами, блистательными лекторами…Кроме того, все годы учебы я проработала на военном заводе. Днем сидела на лекциях, ночью стояла с ружьем на посту — девчонка, в тулупе… Потерять такую «замечательную» работу было страшно: охранник на военном заводе получал восемьсот грамм хлеба и военную форму, что было немаловажно: это были страшные ташкентские военные зимы…

Отрывок из романа «На солнечной стороне улицы» моей дочери Дины Рубиной.

***

…- Тебе когда-нибудь снится военный Ташкент, мам?

- Так, иногда…если голодная на ночь лягу…А ты к чему спрашиваешь, я для тебя тоже – «голос в романе»?

- Почему бы и нет. Ты ведь не чужая этому городу…

- Знаешь, что снится? Наша студенческая столовка возле Воскресенского базара…как я мухлюю там с талонами!  

- Как это — мухлюешь?

– А так, на них на каждом стояла дата, проставленная карандашом. Надо было стереть ее резинкой и встать в другое окошко.

– Тогда можно было взять вторую порцию? А чем кормили?

– Да там только одно блюдо и было в меню: затируха. Такой не суп, и не каша…а что-то жидкое…бурда такая, на муке…Ты должен был являться со своей миской и своей ложкой, тебе наливали порцию…Причем, к этой столовке прикреплены были и студенты, и профессорский состав. У меня однажды случай смешной произошел…Я случайно поменялась портфелями (они одинаковые были, клеенчатые) со знаменитым московским профессором по фамилии Хайтун, он читал у нас курс истории древних веков по собственному учебнику. Сам Хайтун был страшно уродлив, но необыкновенно остроумен. Помню, впервые войдя в аудиторию, сказал: заниматься будем по моему учебнику с моим портретом, — и поднял его над головой: на обложке был нарисован неандерталец. Так вот, я, понимаешь, сидела за первым столом, чтобы не заснуть после заводского дежурства. Наши портфели лежали рядом. Прозвенел звонок, он схватил мой и пошел. Я вспомнила — что там у меня в портфеле…чуть со стыда не умерла…Догоняю его в коридоре, говорю: «Профессор, вы по ошибке взяли мой портфель!» Он ахнул, мы обменялись своими клеенчатыми кошелками…и я, осмелев, говорю: «Мне ужасно стыдно: если б вы его открыли, то обнаружили бы только миску и ложку для «затирухи»! Он расхохотался, и в ответ мне: «дитя мое, если бы вы открыли мой, то увидели бы то же самое.»…

Они, бедные, голодали пуще нашего. Особенно зимами – а я тебе рассказывала, какие страшные зимы на войну выпали? Университет не отапливался…Боже, в каких обмотках и тряпье они ходили, наши профессора! Была преподавательница одноногая, она курила, ее мальчики наши угощали «Беломором»…- так одна из наших дур на курсе, с обмороженными ногами, как-то сказала ей: «Вам хорошо, у вас только одна нога!»…И еще одна преподавательница Московского университета — Кирова, Кира Эммануиловна – вот надо же, помню! – жутко была одета…Она эвакуировалась в одночасье, понимаешь, времени не было собраться. Так и ходила – в митенках разного цвета, чулки и носки разные…Но! Входила в аудиторию и начинала лекцию с того слова, которым закончила предыдущую!… Бедняги, они совсем доходили…Не могли же они, как мы, подрабатывать…Вот я – отлично жила!

- Отлично?! Ты говорила, что подвязывала веревками картонные подошвы туфель.

– Ну, и что? Ну, и подвязывала! Но я ж на заводе еще 800 граммов хлеба получала, шутка ли? Я его продавала, и ходила на спектакли. Знаешь, какая театральная жизнь была в военном Ташкенте!

- Что за спектакли?

– Ну, разные…В ГОСЕТе, например, шли «Тевье-молочник», «Фрейлахс» с Михоэлсом и Зускиным…Помню, рядом сидели какие-то офицеры, вовсе не евреи, — в Ташкент же было эвакуировано несколько военных академий, — ничего на идиш не понимали. Услышали, что я гогочу, сели вокруг и потребовали, чтобы я переводила…ну, я и переводила весь спектакль… Не знаю – то ли время было такое, военное, то ли нравы почище, но только мы что-то не слышали о каких-то бытовых преступлениях…Я после спектаклей всегда шла пешком до общежития…

- А где было общежитие?

– На Лобзаке, по десятому трамваю…Общежитие, кстати, тоже всю войну не отапливалось. Мы как согревались? Сдвигали по две кровати, укладывались вместе по трое девчонок, и накрывались тремя одеялами…Эх, а какой мы однажды устроили картофельный бал! Картошка была недостижимой мечтой, 50 рублей кило. И однажды мы сбросились со стипендии, — целый месяц мечтали, копили! — накупили картошки, наварили ее, и… обожрались, как целый полк Гаргантюа — до отвала! И все, как одна, блевали потом всю ночь…Организм, понимаешь, отвык от такой еды…Хотя вот, знаешь, что у нас варили в заводской столовой? Черепаший суп! Столовую можно было опознать по горе панцирей на заднем дворе…Целые грузовики черепах гнали из Голодной степи… Мы сначала поеживались, не знали, что это французский деликатес… Потом – ничего, особенно, когда постоишь на морозе на посту, на вышке…А морозы по ночам до 30-ти градусов доходили…За счет чего еще держались, хотя и не подозревали о полезности: на улице Навои сидели в ряд узбечки, продавали орехи. Мисочка – рубль. В нее штук десять орехов входило. А еще покупали в «дорихоне», в аптеке, бутылку сладкой жижи, тягучей, как смола, называлась «Холосас». Вытяжка из шиповника. И пили так чай: положишь три ложки в стакан — вкусно! Понятия не имели: витамины, калорийность, то, се…но именно это помогало выжить…Мы и на хлопок первое время ездили с большой охотой. Еще бы – в день полагались на рыло три лепешки и похлебка! Еду узбеки готовили, казалось бы – что там в этой похлебке, а — пальчики оближешь! С нами и профессора выезжали. Помню, профессор Сарымсаков – ректор наш, математик, крупный ученый, входил в студенческий барак утром – огромный фартук на брюхе, лицо и руки сажей перемазаны, — и кричал: — «Самовара подана!»…Понимаешь, мы были молоды, такая, вот, банальность…Сейчас я себе представить не могу, как зимой, бывало, в телогрейке, стояла с винтовкой на вышке…

- Погоди, а ты же говорила, что работала в цеху, обтачивала корпуса для мин…

- … это уже потом, по блату меня устроили. Понимаешь, однажды мерзавец-нарядчик забыл меня сменить, и я на морозе 4 часа проторчала на вышке. Но ведь не уйдешь, нельзя…и я доковыляла до цеха утром, на рассвете, — стою, плачу, пальцы обморожены, не разгибаются…Меня увидел зам.начальника 2-го цеха, подозвал, разговорился со мной (оказывается, я ему напомнила его девушку, которую он потерял, не спрашивала уж – как),…ну и поставил меня на станок…Там многие работали, второй цех был большой. Дети несовершеннолетние тоже…Некоторым приставляли ящики, чтоб до станка доставали…У меня были ночные смены.

- Постой, днем – университет, ночами – завод…Когда же ты спала?

– Ну, это уж как где прихватишь…У меня в жизни самый сладкий сон, знаешь – когда был? С четырех до пяти утра. Это самое страшное время, когда можно задремать и угодить ненароком в станок. Мы по очереди ходили спать в туалет, он отапливался… Сядешь вот так, прямо на цементный пол, коленки обхватишь, к стенке спиной привалишься, и минут двадцать дремлешь…Это и есть самый сладкий сон на свете…Такого уж никогда больше в жизни не было…Так и напиши в своем романе…

***

После войны моя семья осталась в Ташкенте. Туда же приехал, демобилизовавшись, и мой брат Яша. Так мы связали свою жизнь с Узбекистаном, который принял нас в самые тяжелые годы и согрел. Согрел не только своим солнцем, но и теплом сердец местных жителей.

После окончания университета работала преподавателем истории до выхода на пенсию, тридцать три года…

А в Полтаве, в родном своем городе я оказалась спустя 17 лет после окончания войны. Приехала со старшей дочерью Диной, ей было тогда 4 года. Остановились мы у друзей, — наш дом был занят какой-то чужой семьей. И когда я постучала в дверь и попросила позволить мне войти, посмотреть на комнаты, в которых выросла, меня не захотели пустить. Их можно понять: если б я вошла, бы увидела все наши вещи, которые они «унаследовали» вместе с домом. Включая и любимый мой велосипед на чердаке. А потом мне пришло в голову проверить, как там наша пасхальная посуда в моем наивном тайнике. Выпросила у друзей лопату…и откопала сгнившие тома никому ненужного Ленина. Посуды и след простыл.

Впрочем, главная цель моей поездки была не встреча с прошлым, детством и юностью. Я поехала разыскать могилу моих расстрелянных близких, которые не смогли, не успели уехать: это моя бабушка Хая Когановская, и тетя Вера Брусиловская, со своим мужем Яковом Брусиловским и двумя девочками, моими двоюродными сестрами: Кирой 9 лет и Полиной 5 лет.

От соседей я услышала страшную историю их расстрела.

Семья Когановских-Жуковских. Стоит моя мама Рахиль с сыном Яковом. Сидят: мой дедушка Пинхус Когановский, я и бабушка Хая Когановская.

Моя тетя Вера, поняв, куда их гонят, сошла с ума, и всю страшную дорогу к расстрельной яме моя тетя Вера пела и плясала, а бабушка, которой было за 80 лет, вела за руки на смерть своих обеих внучек.

Вместе с евреями в той же могиле похоронены двести пленных советских офицеров и солдат. Их держали в церкви, и расстреляли всех вместе. Вот у этой могилы я не только поплакала, а и попрощалась со своей молодостью.

Больше в Полтаву я не ездила.

Подготовила Белла Усвяцова-Гольдштейн  Источник.

Я очень любил эту дорогу с Наташей. Сначала мы шли по бульвару, засаженному карагачами и платанами, потом – мимо старого узбекского кладбища, заросшего травой, потом поднимались на взгорок, с которого ее двор открывался весь целиком, с веревками, груженными бельем, играющей ребятней и косыми, крытыми черным толем крышами низеньких сараев.

В тот день она торопилась домой и была радостно возбуждена: ждала отца из дальней какой-то поездки. И всю дорогу приговаривала: «Вот приду, а папа дома!» Просто ни о чем другом в тот день не могла говорить – даже досадно было.
Когда взобрались на горку и внизу, как всегда, открылся весь ее двор с черными заплатами толевых крыш, мы остановились как вкопанные: сначала увидели толпу во дворе, машину «скорой помощи» и милицейский «воронок»…
А потом заметили этих двоих на крыше сарая.
Мужчина и женщина лежали рядом в спокойных позах, как бы отдыхая, и между ними так же спокойно лежала двустволка.
Наташа вдруг вскрикнула, заплакала и побежала вниз. Она узнала этих двоих издалека. А я еще несколько мгновений не мог сдвинуться с места. Меня потрясли покой и красота их тел.
Касаясь головами друг друга, вольно раскинув руки, посреди причитаний и суеты двора, они лежали на черной крыше сарая, как на уплывающем в небо плоту.
Наконец, преодолевая страх, я спустился вниз, подошел к воротам, в которых собралась толпа, и услышал, как соседка рассказывала кому-то:
– Что на него нашло – не знаю, так хорошо жили! То ли застал ее с кем, то ли она велела ему собраться и уйти… кто уж сейчас может знать! Видели только, как выскочил он за ней с двустволкой… Она бегала от него по двору, кричала: «Саша, ты бредишь! Ты бредишь, Саша!!!» Потом по лесенке взлетела на крышу сарая. А он поднял так ружье, прицелился и выстрелил. Ну, она упала молчком, даже пикнуть не успела… Он же стрелок, спортсмен… все, бывало, на соревнованиях… Ну, и взобрался к ней на крышу, обхватил этак ее голову и как завоет! Господи, и страшно как завыл, словно как пес! Мы хотели подойти к нему, кричали снизу: «Саша, Саша, миленький, брось ружье!» Никого не подпускал. Всех нас, при ком вырос вот в этом самом дворе, – на мушке держал. Ну, а уж когда «воронок» во двор въехал, он себя-то и порешил…
Она еще говорила что, вот, оставил, безумец, дочь круглой сиротой… Я огляделся, ища глазами Наташу… ее нигде не было, должно быть, соседи увели. Побрел назад, поднялся на взгорок и долго еще, пока не забрали их, смотрел, как на крыше сарая уплывали в небо мужчина и женщина, погибшие так загадочно и страшно.
Придя домой, я лег на диван в столовой и, отвернувшись к стене, долго лежал, не в силах думать ни о чем другом.
Впервые в своей жизни я видел мертвых. И они не внушали страха, наоборот, – они были прекрасны, хотя в то время я, конечно, не мыслил такими словами и вообще не слишком отдавал себе отчет в своих переживаниях. «И это – смерть? – думал я. – Смерть… Так вот она какая…»
Наташу я больше не видел. За ней приехала из Самарканда тетка матери, увезла к себе. Она сначала писала мне – про новый класс, про город… ни слова о том, из-за чего мы расстались… А еще через год моя семья переехала в Москву и переписка с Наташей угасла. Не знаю, где она сейчас, вспоминает ли нашу дорогу из школы – по бульвару, меж платанов и карагачей, мимо старого узбекского кладбища, поросшего травой…
Но еще много лет при упоминании о смерти, любой смерти, в моем воображении возникало нечто величественное, вольное и прекрасное – вроде тех двоих, уплывающих в синее небо на черной крыше сарая…

Работать над предыдущей книгой «На солнечной стороне улицы» о вашем родном городе Ташкенте вам было проще, чем над «Белой голубкой Кордовы»?

И проще, и сложнее. Последний раз я была в Ташкенте, наверное, в 2002 году, когда еще не начала работу над этой книгой. Там все изменилось. И хотя я родилась там и прожила 30 лет, я не очень подробно помнила реалии того Ташкента. Пришлось раскапывать прошлое с очень многими ташкентцами, в первую очередь с моими родителями, друзьями, со многими переписывалась. Удивительно, что в Америке я нашла женщину, которая росла в Ташкенте лет до 18. Знаете, бывает у человека такая фотографическая память. Она оказалась совершенно фантастическим хранилищем всех мелких деталей — от фасонов платьев, которые тогда носили ( фонарики какие-то, оборочки, китайские зонтики) до того, что, например, представлял собой парк окружного Дома офицеров. Очень мне помогла.

Сейчас по роману «На солнечной стороне улицы» снимают сериал. А вы не раз говорили, что ваши книги не предназначены для того, чтобы их экранизировали, ваша «Камера наезжает» просто целиком об этом.

Мне кажется, автор любой книги скажет это о попытках перенести ткань прозы на язык кино. Да, это будет 12-серийный фильм. Сценарий, кстати, писал очень талантливый человек, известный сценарист Александр Червинский, автор романа «Шишкин лес». Думаю, самое правильное для автора книги — просто не смотреть фильм.

И как вы решились на эту экранизацию?

Жизнь и семья требуют «горючего», знаете… Я тогда как раз садилась писать роман «Белая голубка Кордовы», мне нужно было иметь возможность спокойно работать, не отвлекаясь ни на что.

Поэтому когда у меня попросили права на экранизацию «На солнечной стороне улицы», я подумала, подумала и дала согласие.

В конце концов, роман останется таким, какой он есть, с ним уже ничего плохого не случится. Зато на эти деньги спокойно существовала, пока не написала новую книгу.

Мы, писатели, в этом смысле счастливые люди. Сценаристу тяжело: сценарий и есть его произведение, и когда его искажают, тогда и обидно, и горько, и досадно.

А я обычно спокойно реагирую, когда сравнивают фильмы по моим произведениям с самими книгами. Это другой вид искусства, другой язык, другие механизмы воздействия на воображение зрителя. Само собой, и результаты другие. Вообще, обычно я шучу, что автора книги надо убивать до кинопремьеры. Впрочем, в каждой шутке…

Читать далее: http://www.gzt.ru/topnews/culture/267095.html?from=copiedlink

klarinia »Книгу читала пару лет назад, книга мне понравилась, я смеялась, плакала, прочла запоем, но я вообще впечатлительная и читаю в основном запоем :), в этом романе меня впечатлила работа писателя, работа по сбору информации, по уточнению воспоминаний, по вычерчиванию героев, думаю, эта работа сложнее, чем, скажем, труд фантастов, т.к. читатель очень требователен и критичен к деталям? и многие замечают у Рубиной фактические ошибки.

Но в книге если они и есть, я не заметила, а вот в сериале — ну просто смех!
Гулящая тетка, которая избивала Мишу — в атласном коротком платье из коллекции наверно 2009 года, а не 1961 :)
В 1957 году дома с боковыми подпорками, вот эти наклонные кирпичные укрепления, которые у нас есть у многи домов в Ташкенте, ПОСЛЕ 1966 года, после землетрясения.
В Джизаке в 1961 — девятиэтажка ) (ну показывали только низ, не все здание, но мы же знаем наши панельные девятиэтажки, да? :)
Бухающая богема болтает о свободе и художниках, и вдруг пьет за Ташкент )))
Да и много еще всяких мелочей, в которые не веришь, из-за чего сериал кажется каким-то бутафорским. К тому же большинству из наших обычных людей (родителей) неведома был преступная жизнь, они тоже многому возмущаются.

Sandra »  Да и не только трубы. 9-этажки,кондиционеры,пластиковые окна,парабалички. Очень много ляпов. А еще,по-моему,Снаткина не дотягивает несколько. Ну вот сложилось впечатление о ней не особо хорошее после «Десантура:никто кроме нас». Но,в целом,смотреть можно. Как сказал мне Евгений Семенович,»Но вообще классно что про Ташкент :-0)»

Колючка » я книгу тоже читала запоем, раз 20. Прочту отрывок, и к тете — «а что это за улица, а где это место? А правда в библиотеке работала такая Тамара???»

Читаешь, и сразу картинки встают перед глазами.
Очень ждала фильм, еще с того момента, как Алиюша про него здесь написала в прошлом году (помните? )
Еще до выхода фильма увидела состав актеров, и мягко говоря удивилась…. Что вечно положительная Снаткина, что томный Домогаров — ну какие из них звезды криминального мира? Выбор актрисы на роль Веры тоже не порадовал. Даже Маковецкий немного натянуто играет.
А в целом фильм не про Ташкент получился… а про женщину Катю и ее дочку Веру..
Понятно, что трудно было снимать в новом городе, но можно же было вставить кадры документальной хроники, например.
А для тех, кто не читал роман и не был в Ташкенте, это просто сериал.. один из многих российских сериалов, пусть и от таких корифеев, как Усков и Краснопольский

bene » Сегодня, 11:45

Фильм досмотрела, но никогда не захочу посмотреть его еще раз. Мне кажется, что очень неудачно подобрана актриса на роль Веры. Она абсолютно не вызывает симпатии ни внешне, ни своей игрой (а по книге она -О-го-го). А молодой и красивой Снаткиной пришлось большую часть фильма играть ужасную старуху. Мне кажется, что именно ей с ее игрой роль Веры подошла бы гораздо больше, а роль Кати можно было бы доверить более возрастной актрисе.
Обидно за любимую книжку. Ничего от Рубиной, легкой, зоркой, ироничной. Тяжеловесное, качественное (относительно нынешних сериалов) полотно. Скучновато, пафосно. Состав актеров, видимо, самое слабое звено. Хороши мужчины старшего поколения, контраст с девушками убийственный, для девушек.
Ну и дальше, не могу удержаться. Стас с холеной внешностью истинного арийца ну не убедителен в роли художника с такой судьбой. И т.д.
Жаль, жаль.. жаль
Да уж, фокус с экранизацией не удался! Что есть, то есть. И акценты — не туда, и монтаж непонятный.
Жаль Рубину и чудный, тонкий роман, который здесь переиначили, почти что переписали. Между прочим, Дина Рубина не значится в соавторах сценария. Скорей всего, она вовсе не участвовала в работе над этим фильмом. Как правило, так и бывает. Литература и кинопроцесс — вещи разные.

klarinia » Сегодня, 11:55

А вам не понравилась девочка, которая играла Веру-подростка, вот та, которая так пронзительно смотрит своими глазами, как волчонок. Это единственная игра актерская, которая мне запомнилась. Ах, да, еще Маковецкий, особенно в первой серии, когда бухали на троих возле кинотеатра, так он мне понравился! )

А в остальном согласна с девочкам — камера всегда была точечно направлена, например, Тезиковку показывали, не было даже на миг широкого обзора базара, т.е. целой длиннющей улицы, где сотни людей толкутся, а казалось, что она каждый раз на одном и том же пятачке свои часы толкает…
Неба почти не видно было…

bene » Сегодня, 13:58

klarinia, согласна, из положительного — могу только отметить эту чУдную девочку, игравшую Верку в детстве.
Маковецкий хорош, да, но мало его, сериал провальный. Повторюсь, очень-очень жаль. Нет атмосферы Ташкента, нет любви и тепла к этому городу, которому испывают все герои романа и его обычные жители. Актеры очень слабы, режиссура сказать,что плохо, вообще ничего не сказать.Ощущение,что фильм весь из клочьев собран, где по тексу, где больное вображение автора сценария. Я думаю,что бы играть Ташкент и его жизнь, необходимо было пригласить актеров Ташкентских театров. Жалко тех, кто не прочитав роман посмотрит фильм.

Stacy » 26 минут назад

Полностью согласна с вами, девчонки! Сериал не удался. И самое провальное в нем, на мой взгляд, что мы ждали от него Ташкент тех времен с его атмосферой, а увидели обычный российский сериал. Я в блоге своем об этом написала - http://anastacy-ya.livejournal.com/217102.html

Как сказала колючкина:

Колючка писал(а):А в целом фильм не про Ташкент получился… а про женщину Катю и ее дочку Веру..

Жадно смотрю фильм «На солнечной стороне улицы». Почему-то его показывают по три серии подряд. И я попадаю со своими занимающими вечер хобби на каждую третью. Но это ничего — сюжет то я знаю, за ним следить не надо. Смотреть надо, как фильм снят. И как играют актёры. И на Ташкент — глазами операторов. И, знаете… Не верю. Плоско всё. Главное — Катя очень плоская, картонная: неживая, истеричная идиотка… А она не идиотка, она умная и страшная. И несчастная безумно.

Дядя Миша прекрасен, Лёня очень тёплый и хороший, Вера… Вере, впрочем, тоже верю. Стасик… преувеличенный какой-то немного, но всё равно славный. Клара Нухимовна более-менее настоящая.
Но главное — режиссёр какой-то плоский. От фильма и книги абсолютно разное послевкусие. А должно быть похожее… Даже, если сценарист для удобства экранизации меняет сюжет.
Точнее так: после фильма должно оставаться послевкусие… Если бы я не влюбилась в Рубину до нервной дрожи, я бы смотреть не стала. Тягомотновато. Мамка выражается ещё резче.
Перечитать что ли книжку?..

* * *

Гульнара Аллаярова Гульнара Адышева-Аллаярова      04-03-2011 07:12 (ссылка)

Вячеслав Попов Вячеслав Попов      04-03-2011 11:48 (ссылка)

…Твое возмущение по поводу фильма по Рубиной не вполне разделяю: понятно, что оно связано с показом именно Ташкента, но, думаю, можно кое-что сказать и отвлекшись от города, о самом фильме. Сценарий Червинского
мне очень нравится, он выжал из малокинематографичной прозы, где лейтмотивом — затяжные авторские отступления-стенания об ушедшей молодости, все что было можно, ну а лейтмотив, понятное дело, пришлось чем-то заменить, а тема наркотрафика — модная, благодарная… Тем не менее, хорошо, что поставили все буквально по книге.

Конечно, когда лепешки на базарных прилавках лежат разложенные, как книги на развале, проститутка одета в платье до пупа из хан-атласа, на столиках ресторана, судя по всему, гостиницы «Ташкент» в 1957 году стоят для пущего шика трехрожковые канделябры со свечами и т.д. — это смешно. Но посмотри на актеров! Насколько узбекские актеры — старой закалки — играют лучше российских! У Норбаевой малюсенькая роль, две реплики, ради которых она, видимо, приехала из Израиля, — и оно того стоило. Не снимавшаяся много лет Дилором Эгамбердыева — ну просто же гениально сыграла! Второе ее появление на экране, восемь серий спустя, — вообще почти без слов, но какие глаза, взгляд!.. А главное — все правда, я видела таких женщин, это — моя тетя Соня покойная, многие другие в Бухаре… А Цветков — отец Стасика! Одна минута буквально на экране, а какая сила присутствия! И наша Алена Лустина — Анжела — вообще, можно сказать, без реплик, — но и этими недорепликами как переиграла эту бедняжку пэтэушницу — «Веру»! Из российских же — Маковецкий, конечно, прекрасен. Домогаров, представь, сумел опровергнуть мое представление о нем как о полнейшем бездаре, сложившееся после «Сирано» в театре Моссовета в 2006-м.

Ну и, наконец, что в фильме все-таки трогает — не на уровне визуальном, а вследствие «интенции» текстовой — и за это, опять же, спасибо авторам фильма, что вычитали это в романе: то самое ощущение неизбывного ташкентского братства…

Качественная массовая литература сегодня крайне редко ассоциируются с именем одного автора. Дина Рубина – тот самый редкий случай. С 1990 года она живет в Израиле, являясь одной из наиболее популярных в мире русскоязычных авторов. А миллионные тиражи ее книг подкреплены десятком престижных литературных премий России, Израиля, Франции, Узбекистана, Украины. Несмотря на то, что Дина Рубина в настоящее время очень интенсивно работает над новым романом, она нашла возможность ответить на вопросы участника Сообщества E-xecutive Ларисы Левитас.

E-xecutive: Дина, у вас есть свой официальный сайт, страница в сети Facebook, и даже DinaRubinaChannel на сайте YouTube. Почему вы решили их открыть?

Дина Рубина: Да ничего я не решала. За меня всегда все решает моя семья. И даже посторонняя девушка, которая десять лет назад написала мне письмо с предложением стать дизайнером моего сайта, тоже стала моей семьей: это моя приемная дочь Карина Пастернак. Она очень грамотный человек в своей профессии, ну, и за мной приглядывает неплохо, по семейному блату. В связи с чем я – совершенно частное лицо, со всеми вытекающими отсюда привычками и обстоятельствами, – стала вполне заметной, ухоженной интернет-фигурой. Я ничего в этом не понимаю. Но иногда Карина говорит: «Дина, вы давно ничего не писали для Facebook. Ну-ка, пошевелите мозгами и что-нибудь нацарапайте для людей». Ну и я…шевелю мозгами и царапаю.

E-xecutive: «Дина Рубина» – это уже бренд?

Д.Р.: Об этом надо бы спросить у моих издателей и у моих читателей. Я живу в отдаленном от Москвы небольшом городке, расположенном на одном из холмов Иудейской пустыни, и размышлять о том – бренд я, или еще не бренд, когда глядишь с моего балкона на Гефсиманский сад, – как-то неохота…

E-xecutive: Писательство как вид деятельности находится в зоне риска: люди перестают читать, у молодежи клиповое мышление, да и писателем считается едва ли каждый, кто ведет свой блог. Вы с этим согласны?

Д.Р.: Ну-ну, погодите нас хоронить. До тех пор, пока человечество мыслит, работа воображения будет по-прежнему составлять важнейшую часть работы мозга. Творчество – высшая форма мыслительной и духовной деятельности человека, простите за наукообразный текст. Иными словами: возможно, творческая деятельность писателей и сойдет на нет, но не раньше, чем все мы вокруг станем клиповыми идиотами.

E-xecutive: По прогнозам специалистов до 50% книжного рынка в ближайшем будущем перейдет на электронные носители…

Д.Р.: Но ведь и книги в том виде, в каком мы их читаем сегодня, существовали отнюдь не всегда. Когда-то тексты пребывали в виде глиняных табличек или свитков, например. Вполне вероятно, и даже закономерно, что книги перейдут в электронный формат – нравится это кому-то или не нравится. Мне, конечно, не нравится… Да, читателю выгоднее раз в жизни купить электронную «читалку», закачать туда «Ленинку»и носить ее в кармане; расчистить дом, избавиться от пыли… Писателю же… да поймите вы, что писателю больно, когда его книга торчит крошечной точкой в длинном оглавлении, и физически не имеет ни объема, ни веса, ни элегантности и красоты обложки, ни дивного неуловимого запаха книги, ни собственной отдельности и неотменимости бессмертного существования… Хотя понимаю, что все мои вопли канут в беспросветную бездну интернета, и что история электронного развития человечества просто вытрет ноги о тех индивидуумов, которые еще способны производить нечто, что не измеряется компьютерными понятиями и написано языком, далеким от того безграмотного мычания, каким полон всемогущий, вездесущий и всюду проникающий сегодня интернет.

E-xecutive: Музыканты и кинематографисты уже много лет борются за свои авторские права, гневно обличая контрафакт. Какова ваша реакция на слова «бесплатно скачать…»?

Д.Р.: Бешенство… Дело не в копейках или рублях, а в отношении к труду писателя. Хамство, великая халява, неуважение к творчеству. Как можно к этому относиться иначе, когда твое детище, на создание которого уходят годы жизни, дни, часы, ночи интенсивной работы мысли, все твои нервы, чувства, все силы души… теряет возможность прокормить своего автора, который отнюдь не получает ежемесячную зарплату, у которого есть семья, дети, и точно такие же расходы и нужды, что и у читателей с более «надежными» профессиями. Я не знаю, как донести до публики, что писатель – это эквилибрист, канатоходец над бездною; что никто, никакие высшие силы не гарантируют ему, что замысел следующей книги придет к нему своим чередом. А ведь этот замысел надо еще обдумать, накопать по теме материал, и только затем – написать книгу! Как объяснить, что, как и у всех, впереди у писателя, этого странного «продавца воздуха» – года старости, когда естественным порядком мозг усыхает и перестает генерировать творческую силу, что пенсии ему никто не даст, что, в конце концов, умение писать книги — это единственное, чем многие из нас могут зарабатывать себе на жизнь…Только тогда, когда общество научится признавать за интеллектуальной собственностью все права собственности материальной, оно станет обществом подлинно культурным и законным.

E-xecutive: В декабре прошлого года в адрес Дмитрия Медведева было отправлено открытое письмо о том, что необходимо «остановить процесс легализации книжного пиратства, который сейчас происходит под благими лозунгами пополнения библиотечных фондов страны оцифрованными книгами. Ни российские авторы, ни иностранные не получат ни копейки за электронную версию новых книг, изданных на русском языке, если за два-три дня после выхода в свет книги будут оцифрованы и распространены по всем общедоступным библиотекам бесплатно». Письмо подписали Даниил Гранин, Андрон Кончаловский, Дарья Донцова, Татьяна Устинова, Юнна Мориц, Эдвард Радзинский, Виктор Ерофеев и другие. Вашей подписи нет. Вы не согласны с коллегами?

Д.Р.: Не подписала исключительно по причине физической удаленности от текста данного открытого письма. Жаль, что не знала о таком. Подписала бы его обеими руками.

E-xecutive: На Западе редко кто из писателей обеспечивает себя и семью только своим творчеством. Вас же в России считают одной из немногих хороших писателей, которые обеспечивают издательствам отличные дивиденды.

Д.Р.: Послушайте. Давайте, для начала научимся произносить словосочетание «хороший коммерческий писатель». Это просто. Ведь хорошими коммерческими писателями были и Софокл, и Аристофан, и Мольер, и Шекспир – вон сколько народу собиралось на их представления! Это ж невероятный коммерческий успех! Да и у нас, в родной русской литературе хорошими коммерческими писателями были и Пушкин, и Гоголь, и Лев Николаевич Толстой — уж, казалось бы: граф, жил на доходы с имений, ан нет – отлично продавал свои книги, расходились большими тиражами. Не говоря уже о таком коммерческом успехе, как успех Антона Павловича Чехова: тот так выгодно продал издателю Марксу собрание своих сочинений, что и Мелихово купил, и домик в Крыму… Надеюсь, я привела убедительные примеры? Вот, когда журналисты, и кто там еще по делу изготовления так называемого «общественного мнения» научатся не вкладывать негативного смысла в понятие «хорошая высокотиражная книга», – тогда многое изменится. А писатель, чьи книги хорошо продаются, перестанет оправдываться перед публикой, критиками и завсегдатаями разных интернет-форумов за то, что его книги пользуются народным успехом. А вообще, это называется не «коммерцией». Это называется славой.

E-xecutive: В кинематографе авторское кино и кино для массового зрителя все больше и больше отходят друг от друга. В литературе наблюдается тот же процесс. Как, на ваш взгляд, иметь миллионы читателей, не поступаясь при этом качеством книг? Есть какой-то рецепт?

Д.Р.: Есть. Не думать о миллионах читателей, когда пишешь. Это просто. Надо много работать, и тогда миллионы читателей остаются где-то там, в голубой дали. Если серьезно: понимаете, я уже старый молодой писатель, да еще с приличным чувством юмора. Мне уже можно не обращать внимания на количество читателей. Кроме того, очень помогает географическая удаленность. А когда раз в году оказываешься на две недели в Москве и облучаешься до потери пульса общением с читательскими массами, то потом можно поехать в пансионат в Галилее, и отмокнуть в бассейне, размышляя о той книге, которая только в работе.

E-xecutive: Ваша работа – это творчество или бизнес?

Д.Р.: Моя работа – это моя жизнь, мое творчество, и – в конце процесса – мой бизнес. А как же иначе? Помните, у Пушкина: «Написал трагедию. Теперь стану купцом».

E-xecutive: Вы отслеживаете тиражи своих книг?

Д.Р.: Да что вы, мне есть чем заняться в этой жизни! Иногда издательство вдруг ошарашивает меня какой-нибудь внезапной цифрой. Вот, недавно прислали какую-то таблицу, из которой следует, что за последние 7 лет совокупный тираж моих книг составил около 2,5 млн экземпляров. Меня это потрясло: вот ведь какая читающая страна Россия, а? Значит, не все еще потеряно для нас, джентльменов в поисках сюжета.

E-xecutive: Вы сами как-то участвуете в продвижении своих книг?

Д.Р.: Поскольку издательство, которое так хорошо и успешно издает мои книги, является моим партнером, я тоже исполняю все свои обязательства по договорам. В том числе и по продвижению своих книг: участвую в выступлениях на ярмарках, встречаюсь с читателями в книжных магазинах, отзываюсь на просьбы об интервью, хотя у меня порой скулы сводит от повторяющихся вопросов.

E-xecutive: Вы можете себе позволить не писать год, два? Или надо ставить вопрос иначе: вы просто не можете не писать?

Д.Р.: Нет, не могу себе позволить. То есть, теоретически могу сказать себе: отдохни, старуха, ты честно заработала свой пятидневный отпуск… Но наступает новый день, я плетусь к компу, включаю его и принимаюсь копошиться и шарить в своих виртуальных закромах и котомках…

E-xecutive: Было время, когда вы зарабатывали на жизнь, по вашему же выражению, «как актерка», встречаясь с читателями в Германии, России, Америке? Когда основным заработком стала словесность?

Д.Р.: Я не то, чтобы совсем перестала выступать, но резко ограничила эти удовольствия. Видимо, двадцать лет, в течение которых приходилось много фигурять на публике, и, по выражению моей мамы, «торговать лицом», сделали свое дело: неистово хочется тишины и одиночества. Да и профессия такая, одинокая… Однако, вот, в марте еду выступать в Швейцарию и Голландию. Но это так – заодно с путешествием, это не в напряг.

E-xecutive: Вы как-то признались, что уехали из России в 1990 году в уверенности, что писать больше не будете. На что собирались жить?

Д.Р.: Знаете, мне отсюда трудно различить сейчас – спустя двадцать-то лет, умонастроение той женщины, которая решилась на такой кардинальный шаг в своей жизни: перемену всего, что составляло основу существования ее и ее семьи. При том, учтите, что эмиграция в то время, и в нынешнее – это разные шаги. Но я была молода, здорова и отчаянна. Было много сил, понимаете? И много отчаяния. А отчаяние это тоже – страшная сила, если использовать его с умом. Да, мне приходилось заниматься и очень простым трудом, и сравнительно «интеллигентным». И все это была жизнь, и моя судьба, и судьба моей семьи. Сейчас я благодарна себе за все то, что было. Все это было очень полезно прозаику Дине Рубиной.

E-xecutive: Ваши слова об отъезде: «Я сама этого добивалась: чтобы мои дети жили в своей стране, в национальном большинстве, чувствуя себя внутренне раскрепощенными. Все остальное – мои личные драмы, которые не должны их касаться». Какие личные драмы вы имели в виду?

Д.Р.: Догадаться тут нетрудно: ведь мое личное «большинство» — это русский язык, та почва, на которой я существую, как писатель. Тот воздух, которым я дышу. Так что, личные драмы – это и моя раздвоенность, и все, что сопровождает писателя в эмиграции. Это горючая смесь причин и следствий, которая, впрочем, сама по себе – отличное удобрение для творчества.

E-xecutive: Чего вам очень не хватает в Израиле?

Д.Р.: Хорошего снега зимой. Густого лиственного леса с влажным пахучим подлеском. Длинных гремучих составов со спальными вагонами, чтобы завалиться на полку и проспать всю ночь… Ну, и так далее. Впрочем, здесь есть так много вещей, которые компенсируют эту недостачу, что, как видите, вот уже 20 лет тут обретаюсь, и не надоело до сих пор.

E-xecutive: Удалось избежать такой болезни, как «иерусалимский синдром»?

Д.Р.: Ну-у…это уж судить моим читателем. Я недавно беседовала с известным израильским психиатром, мы говорили о природе безумия. Он уверял, что до известной степени все люди так или иначе «тронуты», Но психическое здоровье — это такая протяженная шкала, и каждый находится в разной стадии, на разных ее этапах. «Иерусалимский синдром» диагностировать просто: как только у вас появляется нездоровый блеск в глазах, и желание громко вещать именно в центре какой-нибудь иерусалимской площади, – это верный знак того, что стоит обратиться к врачу. Правда, желание вещать в центре площади присуще очень многих особям в этой стране, так что не всегда можно отличить члена какой-нибудь организации или партии от очередного мессии.

E-xecutive: Как вы считаете: «входной билет» в литературу сегодня получить легче, чем в то время, когда начинали вы?

Д.Р.: Трудно сказать. И легче – я имею в виду присутствие кого угодно в интернете, а также возможность любому графоману с наличием денег, издать книжку, заплатив любому издательству. И труднее: все та же самоокупаемость не позволяет издателям вкладывать деньги в те книги, что заведомо обращены к небольшой аудитории. И даже появление книги вовсе не означает входного билета в литературу. Входной билет выдается читателями, покупающими твои книги в магазинах. В этом смысле ничего не изменилось, да и не изменится, я надеюсь.

E-xecutive: Вы утверждаете, что ваш день – это 12-14 часов работы за столом. Как вы организовали свою жизнь, чтобы осталось время на все остальное? От чего отказались?

Д.Р.: Практически от всего, кроме путешествий, которые всегда – тоже работа. Мне здорово везет: муж неприхотлив, родители еще бодры и самостоятельны, дети выросли; в магазины заскакиваю, только когда доедаем последний огурец…Так что, это и есть – прекрасно организованная для творчества жизнь.

E-xecutive: Это правда, что у вас дома нет телевизора?

Д.Р.: Да, как раз потому, что жизнь организована. Зачем же ее замусоривать, такую прекрасную жизнь?

E-xecutive: Есть ли у вас «русская профессиональная тусовка» с теми, кто живет в Израиле постоянно – с Игорем Губерманом, Александром Окунем, Анатолием Алексиным?

Д.Р.: Губерман и Окунь – мои друзья. Это не тусовка, а близкие люди, которых, конечно, вижу время от времени, возможно, реже, чем хотелось бы – они ведь тоже люди занятые. Иногда приходится вести какие-нибудь презентации; например, презентации очередного номера «Иерусалимского журнала». Но я крайне редко сейчас появляюсь на публике. «Лета к суровой прозе клонят», как верно заметил классик…

E-xecutive: Есть такое понятие как целевая аудитория. Вы знаете свою целевую аудиторию?

Д.Р.: Нет, увольте меня от социологических тем и терминов, я этого терпеть не могу. Я повторяла много раз: писатель – существо штучное. И пишет для штучного существа – своего человека, который маячит где-то там, за краем последней страницы твоей очередной книги. А мой читатель – я его знаю, я много раз смотрела ему в глаза на своих встречах с публикой, – человек с хорошим чувством юмора, ясным взглядом на жизнь, и неплохим вкусом к этой самой жизни. Короче, это человек мне очень симпатичен.

E-xecutive: Есть ли конкуренция между литераторами, работающими для одной целевой аудитории?

Д.Р.: Серьезный писатель никогда не работает – для. Он не предприниматель, следовательно, в его пространстве нет такого слова: «конкуренция». Его товар (я имею в виду хорошего писателя) всегда – в единственном роде. А вот у читателей могут быть сразу несколько любимых писателей, и это понятно. Человек читает множество книг, и каждая из них важна в какой-то момент жизни, при каком-то своем «освещении души». Читательское пространство огромно, там много места, незачем толкаться.

E-xecutive: В марте 2011 года на канале «Россия» начнется показ сериала по вашему роману «На солнечной стороне улицы» о Ташкенте 1940-1960-х годов, который стал не только бестселлером, но и лауреатом «Большой книги» в 2007 году. Вы участвовали в написании сценария, кастинге актеров?

Д.Р.: Нет, сценарий писал Александр Червинский по моей книге. И я – опять же, сошлюсь на пресловутую географическую удаленность, – понятия не имела, что там за актеры, как и где снимают.

E-xecutive: Но фильм снимали в Ташкенте? Вы сами давно были на родине?

Д.Р.: Снимали в Ташкенте, это я знаю. А сама я – да, давно не была в моем городе, лет десять. И ехать страшно: не знаю, что почувствую, увидев вместо легендарного Сквера – голое пусто. Помните, у Самойлова – «Но как подумаю про долгий путь оттуда… Не надо! Нет! Уж лучше не пойдем».

E-xecutive: Как человек, родившийся на Востоке, вы умеете торговаться?

Д.Р.: О моем умении торговаться могут поведать множество моих друзей и знакомых, а также несколько съемочных групп, которых я водила узкими улочками арабского рынка в Старом городе. Торговаться приходится. Если ты сразу соглашаешься на цену, названную продавцом, тебя обольют презрением.

E-xecutive: Вы не задумывались об издании собрания сочинений?

Д.Р.: Помилуйте, все мои произведения регулярно переиздаются в разных обличьях и обложках. Все мое собранье – на полках магазинов. Если же вы имеете в виду нечто монументальное, коричневое или серое, тесненное, с золотым обрезом… Дайте побыть еще «живой и только, до конца», так веселее, когда все цветное. Я – человек цвета.

E-xecutive: Ваш первый гонорар вы получили в 16 лет за рассказ, опубликованный в «Юности»? На что его потратили?

Д.Р.: О, это был огромный гонорар по тем временам – 98 рублей! Мама считала, что мы должны купить что-то солидное. Что запомнится на всю жизнь. Где-то у меня даже есть рассказик про то, как мы пошли на Фархадский базар в Ташкенте, и в ближайшей подворотне наткнулись на спекулянтку Фиру, которая впарила нам кофту чудовищного розового цвета. Она сдохла (кофта, а не Фира) после первой же стирки, но осталось главное: память о первых заработанных деньгах в 16 лет.

E-xecutive: Из израильского далека, может, вам виднее, что за страшные вещи происходят с современным русским языком?

Д.Р.: Действительно – страшные. К сожалению, пласт иностранных канцеляритов покрывает современный русский язык плотным слоем серого пепла. На днях показывали передачу «Линия жизни» – я час отвечала на вопросы зрителей и что-то там рассказывала. Мне потом прислали ссылку в Интернете: в обсуждениях некоторые россияне деревянным языком обсуждали «заготовленность» моих ответов (чего не могло быть просто по жанру передачи), «слишком гладкую речь»… Вы понимаете – что это означает? То, что в России человек, умеющий быстро, связно и грамотно говорить по-русски, воспринимается уже, как нечто странное.

E-xecutive: А на иврите вы что-нибудь написали?

Д.Р.: На иврите писала доклады – когда работала в Сохнуте. Отношения с этим языком самые приветливые, на уровне уличных и соседских бесед. Ну, вот еще с зятем говорю по пятницам, когда дети приходят ко мне на ужин. Нет, язык у меня один, это судьба, это работа, это мои сны и молитвы… И знаете – мне хватает. Дай Бог с ним совладать, с этим единственным языком.

Беседовала Лариса Левитас, специально для E-xecutive

Второй день Ташкент и ташкентцы из разных городов бывшего Союза обсуждают фильм… о себе.
Дополню просмотренное фотографиями и воспоминаниями.

Анна Снаткина и Александра Щесняк успели привязаться друг к другу.
- Мне очеь нравится имя Саша, — призналась артистка, — будет у меня в будущем сын или дочь — назову Сашей.

Напомним сюжетную линию для тех, кто фильм еще не видел.

* * *

Катя становится матерью. Нежеланная дочь мешает ей жить, путается под ногами, но инстинкт материнства все же сильнее раздражения, Катя не бросает девочку на произвол судьбы.

Анна Снаткина повторяет в перерывах между эпизодами и дублями текст роли.

* * *

Вера растет необычным ребенком, удивляя окружающих — но не мать! — рано проявившимися способностями. Катя все глубже погрязает в своих делах — преступной добыче денег.

Постепенно роль главной героини перекладывается на Веру. Меняется и исполнительница, на смену Сашеньке Щесняк приходит девочка постарше — Софья Хилькова

Эта сторона фильма тоже непросто далась режиссеру, ведь ему пришлось работать с тремя исполнительницами роли Веры, у каждой — свой возраст, характер, способности.

* * *
Девочка растет в многонациональной среде ташкентских дворов, то примеряя украинский венок, то танцуя под узбекские мелодии. Подростком спасает от гибели пьяницу дядю Мишу.

Эту роль прекрасно исполняет Маковецкий. Его герой помогает развиться способностям Веры.

Трёхчасовые просмотры в течение полутора недель — это не просто сериал. На фоне всякого рода бесконечных «обручальных колец » новый фильм выделяется и составом исполнителей, и замыслом, и содержанием.

Наверное, за последние годы не было сериала, который смотрели бы с таким вниманием в разных концах бывшего Союза и в других частях мира. Споря, находя массу недостатков, достоинств, делясь своими наблюдениями…

Ну разве это не успех? Продюсеры знали, что тема беспроигрышна. Слишком многим близка и дорога. И фильм, действительно, никог не оствляет равнодушным: кто ругает, кто хвалит, но равнодушных нет.

Показали землетрясение, это удивило, неужто «разрешили»? То, что не позволялось документальному кино, удалось в художественном.

А это гордость художника картины — огромная декорация, дом, с балкона которого грозилась прыгнуть Катя, если ей не предоставят жильё.

Еще семь дней мы будет спешить в назначеное время к экрану, чтобы очутиться там, в этом созданном или, как возмущаются многие — недосозданном мире ушедшего времени, но не исчезнувших проблем — «На солнечной стороне улицы».

И все-таки, это событие! Есть что смотреть и хочется обсуждать.

«Спазм счастливого волнения перехватил вдруг Верино горло» – это строчка из романа Рубиной: героиня слышит песню «На солнечной стороне…».
Такой же спазм случился, думаю, не у одного зрителя при начале просмотра давно ожидаемого фильма: спазм, слеза, еще слеза – и легкое разочарование, позже переходящее в досаду.
Коллега спрашивает: как фильм? такой он – ваш Ташкент?

Что ответить человеку, никогда не видавшему того города и много слышавшему о нем – от меня в частности?

Как-то получаю приглашение на конференцию: тематика – фольклор российского города советской поры. Спрашиваю: а не российского, но советского города – можно? Ответ: «Вам можно, мы даже знаем название этого города» – так уж я присвоила, приватизировала в определенной среде бренд «Ташкент». А коллеги по кафедре – когда чаевничаем – шутят: мне чаю без уважения, пожалуйста, – посвященные, конечно, поймут, т. е. полную чашку (это к тому, что народ я достаю этой темой изрядно).

Но – к фильму. Фильм не о Ташкенте вовсе (хотя вербально персонажи не раз по ходу сюжета декларируют якобы любовь к городу – впечатление какой-то вынужденной формальности – перед автором книги ли, перед городом ли, где случились съемки?). Фильм – о наркотрафике (наверное, у создателей ленты своя правда, свой соцзаказ, своя бухгалтерия, свое видение конъюнктуры). А тому, кто этот фильм ждал (и таких немало), обидно.
Что я ответила своей коллеге – такой ли Ташкент на самом деле? А сказала я, что Ташкент – большой город. Не в смысле населения-площади, а по впечатлению – таких городов действительно немного – он всегда, так мне кажется, был большим. А в фильме – ощущение, что оператор боится поднимать камеру выше какого-то отведенного ему уровня, как бы в объектив не попала широкая панорама. И даже очень понятно: подними он камеру чуть выше – и в обзор попадет новый город (а он и так попадает: современные фонарные столбы, 9-этажки, дома, отстроенные после землетрясения, – это в кадрах-то послевоенных). Таков, например, в фильме постамент для памятника в центре якобы Сквера: в камеру все время попадает половина постамента – кто там? Какая разница. А вот уже в 70-х прилепили-таки голову Маркса. И что это за Сквер? Маленький – даже не пятачок, участок аллеи, по которому взад-вперед гуляют статисты. Точно так же они гуляют по якобы базару: туда, сюда – какие-то картонно-лубочные сцены. (О проститутках с написанной на подошве ценой за свои услуги уж и не говорю – какая-то художественная самодеятельность местной женской колонии.)
У Дины Рубиной в романе топографический калейдоскоп: Тезиковка, Алайский, Госпитальный, Фархадский, Сквер революции, Чиланзар, ОДО, театр Навои, парк Тельмана, ипподром, улицы Асакинская, Гоголя, Жуковского, Карла Маркса, Салар, библиотека Навои, «Красная» площадь, кинотеатры «ВЛКСМ», «Молодая гвардия», сквер Гагарина, Голубые купола, Бешагач и еще, и еще. А в фильме? Туда-сюда ходят марионетки, как по команде «мотор!» – то якобы по скверу, то якобы по базару – какому? А какая разница?! Калейдоскоп сломался – работает только одна картинка (сюда же собрали всех персонажей романа: и юродивых, и попугая, и лагманщика и проч.). Есть, правда, и другая картинка, но, собственно, к городу не имеющая отношения, – это камерные сцены, жилища, объединенные трущобным экстерьером. «Такой ваш Ташкент?» – опять слышу вопрос? Да не такой, – хочу ответить, – там были и есть бедные кварталы, но не трущобы.
А уж детали быта, «артефакты» – срам! Где же институт консультантов? Ведь не эпоху же Ивана Грозного снимают! Можно догадаться, что съемочный коллектив, увидев по приезде в Ташкент табличку «Дом образцового содержания и высокой культуры» прикола ради прибабахал ее на доме учителя физики, где Катька-артистка снимает комнату. На экране четко: 1957 год. Не менее четко в объективе эта табличка – она, видимо, у авторов фильма вызывала гомерический смех. А я вот помню, что такие таблички начали штамповать только в начале 70-х. Их не было в 50-е.
А батончик шоколадный за 33 копейки в 57 г.? (Вера еще не родилась, Катька-артистка еще в девушках.) И ведь Домогаров четко выговаривает цену – зачем? Может, я ошибаюсь? Где вы, консультанты? Денежная реформа случилась в 61 г.: это тогда все стало стоить копейки: спичечный коробок на старые – 10 коп., на новые – 1 коп. Школьникам на пирожок и коржик до 61-го года давали в школу по 1 рублю, а после 61 г. – по 10 копеек. Ну не вымерли же люди, жившие в те далекие-недалекие времена.
Зато полный кайф киношники, думается, испытали, создавая кадр конопляного поля со скачущим всадником-суперменом. И где-то ведь нашли такую – в человеческий рост – коноплю. Я вот такого не видела. Видела только кукурузу – под два метра. Наверное, это компьютерные технологии: уж больно она красивая, изумрудная – бывает ли такая? (Почему бы в таком случае не прибегнуть к компьютерной графике для воссоздания Ташкента, которого нет в реальности? Понятно, одну трущобу и один базарный навес слепить дешевле и проще.)
Фильм о наркотрафике – повторю, потому что сцена конопляного поля становится рефреном фильма: она всплывает во сне, видениях Веры, трудовых буднях Катьки, да и просто по ходу сюжета множество раз. Вот уж находка, вот уж кинопрочтение прозы.
Показ еще продолжается, досада растет, но не думаю, что возможен какой-то эмоциональный кульбит в другую сторону.

Фильм, как и роман, начинается с истории Кати — девочки, умирающей от голода во время блокады Ленинграда. Катя спасается благодаря эвакуации в сравнительно безопасный Ташкент, который стал вторым домом для тысяч советских граждан, бежавших от нацистского вторжения.

Выросшая Катя попадает в ташкентскую криминальную среду, превращается в талантливую аферистку и «работает» на ташкентских рынках. Позже вне брака у нее рождается дочь Вера. Маленькая Вера не подозревает о материнском бизнесе…

Девочка растет в окружении людей разных национальностей – русских, узбеков, евреев, украинцев. Однажды она спасает пьяницу, которого называет дядей Мишей, и именно он угадывает в ней художественный талант и начинает развивать его. Позже Вера уцелеет в разрушительном ташкентском землетрясении 1966 года и станет всемирно известной художницей.

Режиссеры: Валерий Усков, Владимир Краснопольский
Автор сценария: Александр Червинский
В ролях: Александр Домогаров, Юлия Маврина, Сергей Маковецкий, Антон Пампушный, Анна Снаткина, Иван Стебунов, Виктор Сергачев

Многие спрашивают мое впечатление. Часто сцены недостоверны: все нарядные, в чистеньком, ходят и говорят заученные фразы, нет ощущения как в старых фильмах, когда забываешь все на свете и лишь переживаешь за героев. Кто-то узрел пластиковые окна промелькнули… дело не в этом же. А вообще классно, смотрю с удовольствием (одним глазом как всегда, ибо еще и в Интернете все время :-0))

А у вас какие впечатления?

Обсуждается также у Тамары Санаевой на сайте.

Прочесть рассказ можно здесь.

Да, говорят, в открывшемс центре Мега-планет есть книжный магазин и в нем много книжек небольших с произведениями Дины Рубиной.

— Расскажите о куклах вашего детства и о кукольном театре. Какие они были тогда в Ташкенте?

— В Ташкенте был (и есть, наверное) театр кукол. Смутно помню поход туда в первом классе. Там птичка на палке летала… Понимаете, мне, моему воображению не нужен был театр кукол. Он и так был “встроен” в меня при рождении. Я сама себе своих человечков придумывала и сама их оживляла. Это в органике моего существа. Помнится, путь к дому учительницы музыки был довольно долог. Сначала на трамвае, потом на другом трамвае, потом долго идти в переулках вдоль арыков. И весь этот путь, тащась с нотной папкой, я играла с “арычными человечками” — я их придумала, целую империю маленьких арычных человечков, у них там была интереснейшая жизнь. Кукольный театр существовал у меня в голове. К тому же я была способной к лепке, лепила из пластилина (эту способность я подарила своему герою). Всегда была окружена какими-то изображениями своего производства. А вообще кукол — безотносительно к театру — очень люблю и всю жизнь собирала по разным странам, еще не зная, что когда-то напишу про них роман. У меня по всему дому — куклы, маски, какие-то смешные человечки…

Второй (отсюда)

А у меня есть приятельница — астролог. И я написала ей, что не могу встретиться, тяжело идет работа. Она ответила: «Диночка, у вас очень тяжелый герой, очень сложный человек. У него зеленая аура. Покормите его чем-нибудь зеленым». Я спрашиваю «как это?». Она отвечает: «Съешьте огурец». Я посмеялась, конечно. А потом дело сдвинулось, и в конце я стала остро его чувствовать. Трагическая личность. Хотя никто в этой книге и не умирает. Чтение — время писательской гимнастики

— Как можно, находясь за пределами страны, в другой языковой среде, хорошо писать по-русски, тонко чувствуя все нюансы языка?

—Это сложная тема. В любой другой стране я, будучи в языковом отношении довольно хватким человеком, начинаю разговаривать сразу со всеми, кто под руку попадется…Просто приставать к людям, носителям языка. Если попадаю, скажем, в Италию на две недели с разговорником в руках, то к концу этого времени уже начинаю худо-бедно общаться с людьми.

—Это, кстати, видно и из ваших книг…

—…точно так же, приехав в Израиль, я начала общаться на иврите, не важно, с каким количеством ошибок. Но, видимо, мозг, мой писательский аппарат имеет какую-то невероятную степень сопротивляемости. Когда один из иностранных языков, в том числе — стыдно сказать — и английский, доходит до определенного уровня постижения, в моем русском сознании, словно кто-то перекрывает кран. Я не вдаюсь в глубины чужого языка, предпочитая плавать на поверхности привычных фраз и бытовых выражений. По-видимому, это внутренний инстинкт сохранения своего инструмента.

И, конечно, бесконечное чтение по-русски. Все мое свободное время — а у меня его просто нет, потому что чтение — это время писательской гимнастики, — посвящено русскому языку. Это — моя жизнь, система моего дыхания. Дома я требую, чтобы дети со мной говорили только на русском. И вот тоже стрессовая ситуация: дочь вышла замуж за израильтянина, и я по пятницам, когда они приходят в гости, должна весь вечер «корячиться», пока, наконец, не вспыхиваю и не кричу: «Переведи ему, я устала!»

—Русский язык меняется. Но вы часто бываете в России. Успеваете впитать изменения?

—Я приезжаю раз в несколько месяцев, а то и раз в год. Где уж тут «впитывать». К тому же я — не сторонник внедрения в ткань литературы быстро вспыхивающих и неизвестно как долго сохраняющихся в языке слов. Тем более — в ткань авторской речи.

Другое дело — прямая речь. Тут я могу использовать любое услышанное слово. В конце концов, есть Интернет. Да и Израиль плотно связан с Россией — на улицах у нас повсюду слышна русская речь.

Есть, конечно, сложности. И я не знаю, как с ними бороться и надо ли их преодолевать. Потому что один из наиболее частых комплиментов, которые мне приходится слышать, касается моего языка. Возможно, потому, что он сохранился в рамках правильной речи так называемого «интеллигентного человека» советских времен?

—Вы себя все-таки считаете российским писателем?

—Нет-нет. Меня очень трудно назвать российским писателем. Я — русский писатель, это дело другое. Я — носитель русского языка, русского мышления и русского осознания жизни и действительности. Я родилась в Ташкенте и прожила там 30 лет. Это не Россия, но город моей юности тоже был пространством русского языка.

Литература не поддается обозначениям

—Раньше исследователи проводили такую грань: существует русская эмигрантская литература и русская литература внутри страны. А сейчас говорят, что этой грани нет, а есть единая литература.

—Все это не так безусловно… Понимаете, ведь существуют не только языковые параметры литературы, но и тематические, мировоззренческие. И все это сложно, взаимосвязано и взаимопроницаемо. Считаясь кем-то русским писателем, я в то же время являюсь и писателем еврейским. И по интересу к теме, к истории народа, корней и так далее. Любое деление и обозначение мне кажется непродуктивным. Подлинная литература этому не поддается. Она все время ускользает от этого. И язык тоже не поддается.

—А пол поддается? Мужская и женская литература?

—Ненавижу! Меня трясет, когда я слышу что-то о «женской литературе». В последнее время я уже научилась как-то себя сдерживать. Но раньше как человек эмоциональный просто выгоняла людей, которые мне говорили, например, что я — родоначальник женской прозы.

—Именно потому, что такие разговоры идут, я и задаю этот вопрос. Как только всплывают имена Рубина, Улицкая, сразу возникает тема женской прозы.

—В литературе существует только одно — дарование. И больше ничего нет. Даже темы. Какой роман можно назвать более женским, чем «Анна Каренина»? Такая трагедия женской судьбы в России XIX века. И столько отдано Толстым изучению психологии женщины, ее драмы, смерти, родам… Сейчас бы, наверное, Толстого назвали женским писателем!

Писатель может быть кем угодно. Флобер говорил: «Мадам Бовари — это я». Что мне делать, если два героя моих последних романов — Захар Кордовин в «Белой голубке Кордовы» и Петр в «Синдроме Петрушки» — два мужика совершенно разной психологии и поведения? Один называет себя «женским человеком», потому что легко влюбляется, любит женское общество, тонко понимает женскую психологию. А другой? Погруженный в пространство своей единственной любви настолько, что даже свою самую выдающуюся куклу делает копией своей жены. Он идет на кощунственный поступок, потому что существует только в колее пространства безумной трагической любви к единственной женщине.

Опасность заражения интонацией

—Вы — лауреат «Большой книги» 2007 года, из чего, по моему разумению, должны много читать современную русскую литературу. Но, как я поняла, предпочитаете классическую.

—Да, читаю я то, что можно назвать классикой. Для меня, например, Довлатов — классика. Потому что это совершенное владение формой рассказа, безупречная демонстрация тончайших механизмов того, что называется авторской интонацией. Он так точно ее дозирует и так великолепно подает…

Мне иногда приходится читать современную литературу. Что-то нравится, что-то — нет. Но есть еще одна опасность. Опасность заражения интонацией. Например, Бетховен не слушал произведения композиторов-современников. Писатель должен жить в своеобразных «наушниках» и приоткрывать их тогда, когда звучит чистая нота и может ворваться чистая «струя эфира». Сегодня я могу читать Платонова, Набокова, Чехова, Толстого, Гоголя, Бродского… И поэзию, конечно. Прозаик должен все время читать поэзию, потому что поэзия муштрует, выстраивает прозу.

Конец цитаты.

А здесь статья Рафаила Нудельмана «Так похожи на людей» — критика нового романа Рубиной “Синдром Петрушки”.

Петрушкины слезки

В книгах Дины Рубиной всегда сильно это ощущение рода. Тени бабки, прабабки, дальней и близкой родни всегда окружают тебя, легенды прошлого аукаются в настоящем. Такая легенда есть и в новом романе “Синдром Петрушки”: Корчмарь, семейный божок, “пузатый и пейсатый”, “не просто кукла”. В роду у главной героини Лизы мальчики всегда рождались “смеющиеся”, с “синдромом Петрушки” — слабоумные. Спасало только присутствие в семье Корчмаря — тогда рождались девочки, “огненноволосые эльфы”. Впрочем, роман не только об этом. А о магии кукольного театра и вообще куклы, служить которой главный герой Петя призван с рождения. И об убийственной любви между этим сумасшедшим кукольником и Лизой, очередным огненноволосым эльфом с психиатрическим диагнозом — сама хрупкость, метр сорок восемь, “ювелирная работа небесного механика, вся, от затылка до кроссовок, свершенная единым взмахом гениальной руки…”

Дина Ильинична ответила на вопросы “МК”.

— Вам после всей этой истории кошмары на тему кукол не снятся? Куклы — излюбленный прием в триллерах.
— Не без этого… Мы с мужем были нынешней зимой в Праге — специально приехали посмотреть на зимний город, роман того требовал. И в некоем салоне кукол (там, куда впоследствии я и “поместила” отрезок действия) купили потрясающего Кашпарека — такого, какого я описала в восьмой главе романа. Это классная марионетка: глумливый, ускользающий взгляд, отлично рассчитанный баланс, колокольчики звенят при каждом шаге. Я повесила его на стену, откуда он виден каждому, кто входит в дом. И когда работа не двигалась, когда было особенно тяжело, подходила, шепотом просила его помочь. А он едва заметно улыбался и смотрел куда-то поверх моей головы. Игнорировал. Было очень тяжело, вообще это была самая тяжелая в моей жизни работа. И однажды этот тип приснился мне в довольно кошмарном сне (вроде я захожу домой, а его место на стене пустует; ищу его по всем комнатам, и всякий раз он оказывается в другом месте… Оборачиваюсь: да вот же он, висит себе на стене!). Проснулась в холодном поту, и работа пошла! Он как бы согласился принять меня в игру.

— Ваши романы последних лет посвящены людям, которые “поцелованы богом” в своей профессии. Некоторые поцелованы до одержимости. Людям необычным. Существуют ли для вас обычные люди, о которых вы бы не захотели или не смогли, или не стали бы писать роман?

— Даже самые скучные люди в иные моменты жизни выкидывают такие фортели, что диву даешься. И все это вполне заслуживает внимания писателя. Но у меня много рассказов и повестей о вполне обычных людях. Просто эта трилогия — три моих последних романа: “Почерк Леонардо”, “Белая голубка Кордовы” и “Синдром Петрушки” — так задумывалась. Подспудная тема трилогии, то, что связывает совершенно разных героев, — это двоящаяся реальность. Где-то она двоится в зеркалах, где-то — между искусством подделки и просто искусством, а в последнем романе — между человеком и куклой. Тут сама идея, сам материал “просили” необычных героев. И, знаете, их не так уж и мало вокруг нас: оглянитесь, вглядитесь в своих знакомых, друзей, родственников. И признайтесь себе: чуть не каждого третьего вы считаете “странным”, “с приветом”, “с тараканами в башке”. А если бы можно было расшифровать мысли каждого из нас, записать их и озвучить — уверяю вас, все мы показались бы “необычными”. Ведь внутри собственной головы мы ни перед кем не прикидываемся. То, что каждый из моих героев — мастер в своем деле… Это да, признаюсь в своей слабости: благоговею перед мастерами своего дела. Не важно, в какой области человеческой деятельности. Когда к нам приходит наш мастер Слава (мой израильский зять называет его Слава Богу) и прочищает засорившийся унитаз — я благоговею.

— Откуда задумка романа? Что толкнуло, где мурлыкнуло?

— Самое верное, самое надежное, что может с писателем случиться, — случайность. Когда вышел роман “Почерк Леонардо”, меня нашла режиссер и художник театра кукол Ирина Уварова и пригласила встретиться с молодыми актерами-кукольниками, они готовили спектакль, где была тема зеркал. Я как раз собиралась наведаться в Москву, мы договорились, я приехала в студию, и мы замечательно интересно посидели с ребятами. Я уже торопилась на следующую встречу, и Ирина сказала: “Не волнуйтесь, вас отвезет наш Петрушка”. Я решила, что это так актера зовут — Петя. Но она крикнула: “Леша, отвезешь Дину на Петровку?”

И мы поехали… Застревали в пробках, еле ползли — сами знаете, как сегодня ездят по Москве… Я спросила, чтобы не молчать: “Леша, а почему вас назвали Петрушкой?” Он сказал: “Потому что я и есть Петрушка, петрушечник… Вы знаете, что это такое?” — “Ну конечно знаю! — самоуверенно заявила я. — Это такая кукла, ее на руку надевают…”

И тут я услышала… Короче, часа полтора, пока мы ползли в пробках по Москве, Леша вдохновенно читал мне лекцию о древнейшем и страшноватом персонаже, о существовании которого я даже не подозревала… Причем сам актер становился тем самым трикстером — диким, неуправляемым, то бросал руль, то вскрикивал, то хватался за голову… Я любовалась им. И думала: “Он чокнутый, он прекрасный! Когда-нибудь засяду за роман о сумасшедшем кукольнике…” Но ведь наше дело делается не так быстро, как думается. Я написала “Белую голубку” и стала размышлять о материале, на котором могла бы продолжить тему “двоящейся реальности”. И вдруг в одну счастливую минуту меня будто кипятком окатило: “Ну да, Петрушка! Петрушка! Божественный трикстер!” Однако идея — это вам любой писатель скажет — еще даже не полдела. Для строительства сюжета необходим сам материал, хотя бы зацепка, толчок… И вот однажды мой приятель рассказал о встрече с неким человеком, в роду которого тлела наследственная болезнь. И называлась болезнь “синдром Петрушки”. Я завопила: “Стоп! Подробности!!!”. Никаких особенных подробностей там и не было. Но было главное — толчок к работе мысли. И эта самая работа началась.

— “И что такое интуиция в вашем деле, если не предтеча свершения, созидания? — продолжал профессор. — Что это, если не энергия предвосхищения, которая и сама по себе уже — свершение? Интуиция, она и есть — ворожба… Обостренная и развитая, она и есть — та сила, что “из воздуха производит воду, из воды — кровь и из крови — плоть”. А уж душу для этой плоти добыть… — он наклонился над столом, приблизив свое острое лицо к ястребиному лицу гостя, и голос понизил: — Душу добыть для созданной плоти… это уж — как получится…”

Признайтесь: речь идет далеко не только об искусстве кукольника, но и о творчестве писателя?

— Именно!.. Знаете, я однажды встречалась с экстрасенсом, который утверждал, что литературные герои — это тоже “сущности”, реально существующие в некоем пространстве. И точно так же, как автор их создает, лепит характеры и обстоятельства действия, так же и литературные герои влияют на автора. Мне бы не хотелось вдаваться в эту область — она слишком личная, но по тому опустошению, и даже измождению, какое писатель ощущает в конце работы над книгой, могу предположить с изрядной долей уверенности, что если и не вся душа автора, то значительная ее часть перетекает в его создание.

— Сейчас в России, а может, и в Европе не время театра кукол. Немодно это…

— Это и так, и не так, если мы говорим о России или, например, о Чехии. Дело не в моде, а в деньгах. Раньше государство субсидировало большое количество кукольных театров. Сейчас многие коллективы существуют на пожертвования спонсоров или на самоокупаемости. Например, в Чехии кукольные театры были очень популярны и сильны после 1968 года, когда многие известные режиссеры из обычных театров подались в кукольные: там можно было куклами сказать то, что по причинам политическим невозможно было сказать на сцене “человеческого” театра. Тем не менее и сейчас там существует немало кукольных трупп — маленьких и побольше, которые отважно плывут в бурном море перемен и передряг. В Чехии вообще кукольный театр — национальное искусство. Там много домашних театриков. И все же и сейчас на территории России и в Европе существует множество кукольных трупп самого разного направления: кто-то работает с марионетками, кто-то экспериментирует в жанре люди-куклы, кто-то использует кукол в бродячих уличных труппах… А знаменитый театр Филиппа Жанти! Конечно, театр Образцова — это настоящая “государственная марка”: такого вы в Европе не найдете. Возможно, театр и переживает кризис; это нормально для любого театрального организма. Но талантливые, а подчас и гениальные кукольники никогда не переводились. Не хочу перечислять коллективы, дабы кого-то не упустить.

— Расскажите о куклах вашего детства и о кукольном театре. Какие они были тогда в Ташкенте?

— В Ташкенте был (и есть, наверное) театр кукол. Смутно помню поход туда в первом классе. Там птичка на палке летала… Понимаете, мне, моему воображению не нужен был театр кукол. Он и так был “встроен” в меня при рождении. Я сама себе своих человечков придумывала и сама их оживляла. Это в органике моего существа. Помнится, путь к дому учительницы музыки был довольно долог. Сначала на трамвае, потом на другом трамвае, потом долго идти в переулках вдоль арыков. И весь этот путь, тащась с нотной папкой, я играла с “арычными человечками” — я их придумала, целую империю маленьких арычных человечков, у них там была интереснейшая жизнь. Кукольный театр существовал у меня в голове. К тому же я была способной к лепке, лепила из пластилина (эту способность я подарила своему герою). Всегда была окружена какими-то изображениями своего производства. А вообще кукол — безотносительно к театру — очень люблю и всю жизнь собирала по разным странам, еще не зная, что когда-то напишу про них роман. У меня по всему дому — куклы, маски, какие-то смешные человечки…

— Ваш герой спас чистоту 15-летней Лизы от ее отца — чистого Свидригайлова. “Преступить сам он боялся, понимал, чем дело пахнет. Он в пробники меня прочил, а уже после, отогнав опытными копытцами, а возможно, и посадив меня за растление, вступил бы в права собственности…” Прекрасное определение для отца Лизы — из породы “подземных”. Такие “думают только о том, какой румяный у яблочка бочок и прозрачная кожица, и есть ли кислинка в нем, или оно такое сладкое, что сок чудесно смешивается во рту со слюною…” Откуда слово “подземные”? Потому что под землей ад и грешники?

— У каждого из нас, я уверена — у каждого! — есть воспоминания о типах, при мысли о которых мы содрогаемся, а если увидим во сне, то просыпаемся с огромным облегчением. Вообще-то я в своих книгах чрезвычайно редко иду на создание таких вот однополярных негодяев. Считаю, что любой образ должен быть объемным, поворачиваться к читателю и той, и другой, и третьей стороной. Но они и среди нас встречаются, поэтому и в книге я позволила себе создать однозначного гада; гада, которого хочется раздавить; гада, словно бы выползшего из-под земли.

— “Они были похожи на детей, что пережили оспу, выжили, но навсегда остались с изрытыми лицами. Эти двое стали жертвой особо свирепого вида любви: страстной, единоличной, единственной; остались в живых, но уже навсегда были мечены неумолимо жестокой любовью…” Пете восемь лет было, когда он украл Лизу из коляски, чтобы она была “его главной куклой”! Они любят друг друга так жестоко, что лишились свободы, воздуха. “Идеальная любовь” не предполагает пожизненного лишения свободы. Значит, вы написали роман о красивой, но ужасной, кровопролитной, мучительной и точно не идеальной любви?

— Совершенно верно: ужасной, кровопролитной, убийственной, мучительной… Только вы забыли упомянуть: единственной. Единственной настолько, что, даже работая над образом Эллис, над своей главной, идеальной куклой, Петя создает точную копию… все той же своей Лизы, тем самым провоцируя один из основных конфликтов этого романа. Подобная безвыходность любви, по сути дела, и является для моих героев идеальной, ибо ни на какую иную они бы не согласились ни за что.

Вера Копылова, «МК»

Спасибо за ссылку Элеоноре Шафранской.

На следующей неделе в Москве пройдет церемония награждения лауреатов международного литературного конкурса «Русская премия». Одним из номинантов на престижную награду является популярная израильская писательница Дина Рубина

Пятая по счету церемония награждения лауреатов конкурса «Русская премия» состоится в столичном «Президент-отеле» вечером 12 апреля при участии представителей творческой элиты России и стран-участниц конкурса, а также представителей Госдумы, Совета Федерации и Администрации Президента РФ. Израиль в этом литературном конкурсе представляет Дина Рубина.

Как уже ранее сообщал портал IzRus, в финал вышли еще семь других русскоязычных писателей, живущих за рубежом. Рубина номинируется за свой роман «Белая голубка Кордовы», и поборется за звание лучшего автора «крупной прозы», а также за денежный приз в размере 5 тысяч долларов США.

Накануне этого мероприятия Дина Рубина любезно согласилась ответить на вопросы портала IzRus.

Будете ли Вы лично присутствовать на церемонии награждения?
Да, приеду. Вообще, во время работы над книгой я стараюсь отлучаться от письменного стола на длину собачьего поводка, но тут не устояла: все же, селят в «Президент-отеле»! – я люблю закатить себе «шикарную» жизнь дня на два-три.

Знакомы мы ли Вы с произведениями своих «конкурентов»? Кому прочите победу?

Нет, увы, сейчас я читаю в огромном объеме специальную литературу, не успеваю следить за всем. Потому и пророчить ничего не могу. Ну, и согласитесь, в этих пророчествах есть что-то лицемерное. Поживем еще дня три, и увидим.

Не боитесь поражения?

По поводу поражений… «в конкурсе» и «в жизни» – это разные вещи. Конкурсантов оценивают и награждают люди, – а это всегда вопрос предпочтений, вкусов, ситуаций, даже настроения. К этому я всегда отношусь с пониманием. В жизни нас судит совсем иное «жюри», перед которым всегда хочется выглядеть наилучшим образом, поэтому и поражение любое воспринимаешь более болезненно, более заслуженно.

Что побудило Вас принять участие в этом литературном конкурсе?

Мой роман «заявило» издательство. Я никогда в этот процесс не вмешиваюсь и по крайней занятости не очень интересуюсь. Честно говоря, о том, что «Белая голубка» вышла в финал, я узнала от приятельницы из Америки: она любит гулять по интернет-сайтам, в отличие от меня.

По мнению первого председателя жюри этой премии — Чингиза Айтматова, цель ее создания в том, «чтобы русскоязычные люди за рубежом не чувствовали себя оторванными от Отечества». Согласны ли Вы с таким высказыванием, либо у Вас есть иное толкование?

Мне и это толкование подходит, хотя лично мне грех жаловаться и на Отечество, и на издательство «ЭКСМО», и на тиражи моих книг, и на читателей. Кроме того, я вообще не люблю чувствовать себя в каком-то минусе, и в этом всегда предпочитаю полагаться на саму себя: не хочешь чувствовать себя оторванной – не чувствуй.

Есть ли, по-Вашему, особенности, которые характерны русскоязычным авторам, живущим за пределами бывшего СССР?

Острая недостача «живого материала», если пишешь о сегодняшней России. Не того материала, который видишь в кратких наездах, а глубинного прожитья дней внутри страны. Многие начинают метаться, чувствовать себя в стеклянной банке, работать на прошлом… В любой ситуации ведь есть свои плюсы и минусы. Из плюсов: есть некая внутренняя свобода в иноземных, иноязычных обитаниях: свобода незамутненного взгляда, и даже свобода от России, от навязчивых реалий. Писатель – человек одинокий, и в этом отчуждение помогает.

Над чем работаете в настоящий момент?

Пишу роман «Синдром Петрушки» – о кукольнике, о куклах, о создателе и его творениях… О любви – конечно же, о любви…

Шагая в ногу со временем, относительно недавно Рубина помимо интернет-сайта открыла личную страничку в популярной социальной сети Facebook, а также персональный канал на Youtube, где можно ознакомиться с последними видеоматериалами с участием писательницы.

СПРАВКА

Рубина Дина (1953) – самая известная израильская русскоязычная писательница.
Родилась в Ташкенте в семье художника и учительницы истории. По окончанию ташкентской консерватории преподавала в Институте культуры в Ташкенте. Параллельно занималась переводами на русский язык произведений узбекских писателей. В 1990 г. репатриировалась в Израиль.

В 2009 г. отметила 40-летие со дня первой своей публикации в журнале «Юность». Первый же ее роман, «Вот идет Мессия», вышел в свет в 1996 г.

За свою творческую деятельность удостоена различных наград и призов в Израиле, России, Узбекистане. В октябре 2009 г. вошла в число 13 репатриантов, внесших наиболее весомый вклад в развитие израильской культуры (премия им. Юрия Штерна).

Имеет сына от первого брака и дочь от второго.

Рубина, Дина Ильинична

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Дата рождения: 19 сентября 1953
Место рождения: Ташкент
Гражданство: СССР Израиль
Род деятельности: писатель
Язык произведений: русский

Ди́на Ильи́нична Ру́бина (19 сентября 1953, Ташкент) — известная израильская писательница, пишущая на русском языке.

Биография
Дина Рубина родилась в Ташкенте в 1953 году в семье художника и учительницы истории. Окончила специализированную музыкальную школу при ташкентской консерватории[1], ташкентскую консерваторию, преподавала в Институте культуры в Ташкенте. Некоторое время до своего отъезда в конце 1990 года на постоянное место жительство в Израиль жила и работала в Москве. В настоящее время проживает в городе Маале-Адумим.

У Дины Рубиной есть сын от первого брака и дочь от второго.

Первые юношеские произведения Дины Рубиной были опубликованы на страницах журнала «Юность».

Литературные награды

Премия Министерства культуры Узбекистана за пьесу «Чудесная дойра» для театра музыкальной комедии, написанную ею совместно с поэтом Рудольфом Баринским в конце 70-е годов XX века в Ташкенте, по мотивам узбекских народных сказок.
Премия им. Арье Дульчина (Израиль) за книгу «Один интеллигент уселся на дороге».

Премия Союза писателей Израиля за роман «Вот идет Мессия!».

Российская премия «Большая книга» за 2007 год за роман «На солнечной стороне улицы».
март 2008 — премия Благотворительного фонда Олега Табакова за рассказ «Адам и Мирьям», опубликованный в журнале «Дружба народов», № 7, 2007 год.

апрель 2009 — премия «Портал», лучшее фантастическое произведение (крупная форма) за роман «Почерк Леонардо»

Произведения

Романы

1996 — «Вот идет Мессия!»
1998 — «Последний кабан из лесов Понтеведра»
2004 — «Синдикат», роман-комикс
2006 — «На солнечной стороне улицы»
2008 — «Почерк Леонардо»
2009 — «Белая голубка Кордовы»

Сборники повестей и рассказов

1980 — «Когда же пойдет снег…?»
1982 — «Дом за зеленой калиткой»
1987 — «Отворите окно!»
1990 — «Двойная фамилия»
1994 — «Один интеллигент уселся на дороге»
1996 — «Уроки музыки»
1997 — «Ангел конвойный»
1999 — «Высокая вода венецианцев»
1999 — «Астральный полет души на уроке физики»
2002 — «Глаза героя крупным планом»
2002 — «Воскресная месса в Толедо»
2002 — «Во вратах твоих»
2003 — «Несколько торопливых слов любви»
2004 — «Наш китайский бизнес»

Эссе

1999 — «Под знаком карнавала»
2001 — «Чем бы заняться?»

Интересные факты

Сюжет и жизнь героев её романа «На солнечной стороне улицы» тесно связаны с Ташкентом 40-х — 60-х годов прошлого XX века.

Рассказ «Цыганка» основан на реальной семейной истории писательницы.

В одном из последних (книга издана в 2008 году) произведений автора — «Почерк Леонардо», рассказывается о девушке, обладающей паранормальными удивительными способностями, пишущей «зеркальным почерком», сходным с почерком Леонардо да Винчи.

Фильмы по произведениям Дины Рубиной

На Верхней Масловке
Двойная фамилия
Любка
«Наш внук работает в милиции». Производство киностудии «Узбекфильм»

Ссылки

Официальный сайт Дины Рубиной
Дина Рубина. Автобиография
Интервью с Диной Рубиной: «Израиль — это миф»
Рецензия на книгу «На солнечной стороне улицы»
Интервью с Диной Рубиной для журнала «Истории», беседовал Константин Криницкий
http://magazines.russ.ru/authors/r/rubina/

А в т о б и о г р а ф и я
Когда меня убедили, что на сайте обязательно должна быть помещена моя биография, я принялась листать словари и энциклопедии, где — от краткого абзаца до обширной статьи — излагались разные варианты моей достаточно заурядной и абсолютно скучной биографии.

Обычно я довольно равнодушно отношусь к подобным вещам, полагая, что никто их и не читает. В сущности, кому какое дело — что за институт закончил автор того или иного романа, сколько у него братьев или сестер, сколько детей, мужей и прочего жизненного барахла…

Некоторое время меня даже раздражала просьба создателей моего сайта — написать собственную биографию. В конце-концов, у любого писателя биография расщеплена на мелкие и крупные щепы для растопки творческого костра, на котором мы сами и корчимся всю свою литературную жизнь.

Потом я решила взглянуть на это дело с точки зрения мастеровой. Вот, мол, есть некая второстепенная героиня ненаписанного пока романа. Взять и — где конспективно, где более проработанно — набросать некий рисунок жизненного пути. На том и порешила.

Итак.

Родилась в 53-м, уже после смерти Усатого, в семье художника и учительницы истории. И та и другой родились на Украине. Отец — в Харькове, мать — в Полтаве. В Ташкент родители попали каждый своим путем. Мать — с волной эвакуации, явилась девчонкой семнадцати лет, бросилась поступать в университет, (страшно любила литературу). В приемной комиссии ее спросили строго — «Вы на филологический или на исторический?» Она закончила украинскую школу, слово «филологический» слышала впервые, спросить — что это значит — стеснялась, так и поступила на исторический. Ночью работала охранником на оружейном заводе, днем спала на лекциях, которые читали блестящие профессора московского и ленинградского университетов, эвакуированных в Ташкент.

Зимы те военные были чудовищно морозными. Картонные подметки туфель привязывались веревками. От голода студенты спасались орехами — стакан стоил какие-то копейки. Тогда еще не знали, что они страшно калорийны. Кроме того, в студенческой столовой давали затируху. И студенты и профессора носили в портфелях оловянные миски и ложки…

Однажды моя восемнадцатилетняя мать случайно поменялась портфелями (одинаковыми, клеенчатыми) со знаменитым московским профессором, который читал курс средних веков по собственному учебнику. Обмирая от стыда, она подошла к учителю и сказала: «Профессор, вы случайно взяли мой портфель и мне ужасно стыдно: если вы его откроете, то обнаружите, что в нем нет ничего, кроме миски и ложки для затирухи». Профессор сказал на это: «если бы вы открыли мой, то увидели бы то же самое.»…

Отец родом из Харькова — вернулся с войны молоденьким лейтенантом — в Ташкент, к эвакуированным родителям. Поступил в художественное училище, где историю преподавала его сверстница — очень красивая, смешливая девушка… Так встретились мои родители.

У того и другого в семьях есть легенды, вполне литературные. Из одной легенды я уже состряпала «путевые записки» — «Воскресная месса в Толедо», которые были опубликованы во 2-м номере «Дружбы народов» и вошли в книгу, вышедшую в издательстве «Вагриус». А «цыганская» легенда материнской родни еще ждет своего часа. Написать в двух словах не получается. Уж больно романтична.

Полагаю, что на отрезке — до и после революции — мои предки занимались ровно тем, чем занимались сотни тысяч украинских евреев: немножко торговали, немножко учились, немножко учили других. Прадед по матери был человеком религиозным, уважаемым и — судя по некоторым его высказываниям, которые до сих пор цитируются в семье — необычайно остроумным. Прадед по отцу — варшавским извозчиком, человеком необузданной ярости, от чего дед в четырнадцатилетнем возрасте бежал из дома и никогда не вспоминал о своей семье. От этого, не слишком далекого, предка — вспыльчивость и умение портить отношения с людьми.

Детство мое, равно как и юность, и молодость, да и вся последующая жизнь — в домашней тесноте, буквальной: маленькие квартирки, где у растущего человека нет своего угла. Одна из комнат обязательно — мастерская, — ибо сначала отцовские холсты расставлены по всем углам, потом — мужнины. Про все это я писала в повести «Камера наезжает!» Итак, теснота физическая, бытовая, а также теснота обстоятельств, постоянно давящая… Ну, и занятия музыкой по нескольку часов в день — специальная музыкальная школа при консерватории…в общем, было о чем писать.

Непреклонное лицо на фотографиях тех лет. Мое лицо. Беззащитные глаза, квадратные скулы. Довольно жалкое существо, угнетенное служением прекрасному искусству, будь оно проклято…

Мое созревание, — то есть, настаивание жалкого цыплячьего мозга на спирту и специях жизни колониальной столицы, — сопровождалось видениями. Вернее, так: самая обыкновенная вещь — сценка, случайная тающая фраза в уличной толпе, обиходная деталь быта вдруг высекали во мне сверкающую искру и я впадала в прострацию. Нежный подводный гул в ушах, давление глубинной толщи, парное дребезжание воздуха, какое в жару поднимается над раскаленным песком, сопровождали эти непрошеные медитации. Так однажды на уроке физики я вылетела из окна и совершила два плавных круга над школьной спортплощадкой — я уже писала об этом.

В другой раз дивный пейзаж на щелястой стене деревянного нужника в углу полузаброшенной стройки ослепил меня по дороге из музыкальной школы. Пейзаж, пейзаж. Я имею в виду буквально: картину.

Почему-то я не остановилась внимательно осмотреть находку, а прижимая к тощему животу нотную папку, прошла мимо, только выворачивая назад голову, пытаясь удержать чудное видение (гул в ушах, дрожание воздуха…) На следующий день никакого пейзажа не оказалось. Обморочное отчаяние. Тоска по зефирно-фарфоровым красотам загробной жизни. Сейчас я думаю, что это была мазня одного из рабочих — почему бы и нет? Вероятно, он вывесил картину сушиться, после чего снял. Словом, сегодня меня ни на йоту не заинтриговали бы подобные приключения моего воображения. А в то время я жила глубоко и опасно. На грани умопомешательства, как многие подростки.

Постоянное впадание в медитацию. Провалы в какие-то колодцы подземной блаженной темноты, сладостное оцепенение и разглядывание себя — изнутри: атласное дно закрытых глаз, с бегущими вбок снопами изумрудно-оранжевых искр.

Центральная колея детства — музыкальная школа при консерватории.

Что может быть страшнее и нереальнее экзамена по фортепиано? Дребезжание рук, ускользание клавиатуры, дактилоскопические следы на узких спинках черных клавиш от вспотевших пальцев… И оскорбительное забывание нот. Что вообще может сравниться по издевательству и униженности с твоим, непослушным тебе, телом?

Поджелудочная тоска, тошнота в суставах, обморочный заплыв глаз — так, как я боялась сцены, ее не боялся никто. Я выплеснула из себя в детстве и юности прибой этого горчичного ужаса, выдавила этот предсмертный, посмертный липкий холод из застывших пор. Мне уже ничего не страшно… Я видела все, я возвратилась из ада. Поэтому никогда не волнуюсь на своих литературных выступлениях.

Детские дружбы — штука хрупкая, возникают быстро, рассыпаются быстро… О Ташкенте мне еще предстоит написать, очень интересный был город в мое время, благословенный Юг, со всеми вытекающими подробностями быта, дружб, соседства, некоего южного вавилонства, смешения языков и рас. — Слишком широкая тема, а я человек деталей.

Итак, закончила специальную музыкальную школу при консерватории для одаренных детей. Такая элитная каторга, об этом тоже писала в «Уроках музыки», и напишу еще. Фортепиано, черт бы его побрал. Из школьных лет — осталась одна дружба, которая и сейчас со мной, в Израиле, живет под Хайфой, пиликает на скрипочке, преподает, уже бабушка. А вчера мы — восьмиклассницы — стояли у окна после «технического» экзамена, на втором этаже школы им. Успенского, смотрели, как падает снег и грели руки на батарее. Это было вчера.

Затем — консерватория, преподавание в Институте культуры, и прочий сор биографии, из которого давно уже выросли повести и рассказы.

От первого, несчастливого, брака — взрослый сын, от второго, счастливого, — дочь.

Первый рассказ был напечатан в журнале «Юность», когда мне исполнилось шестнадцать лет. Назывался он «Беспокойная натура», ироничный такой маленький рассказик, опубликован в разделе «Зеленый портфель». В то время я постоянно шутила. Потом еще два рассказа были там же опубликованы, после чего я торжественно перешла в отдел прозы этого журнала и печаталась там до самого отъезда из Советского Союза. Конечно, лучшие мои вещи они не брали. Так, рассказы, по мелочи. Но читатели меня запомнили, любили, ждали журналов с моими вещичками. Так что, страну я покинула уже, в общем, известным писателем.

Толстые журналы меня признали издалека, из-за границы, наверное, надо было уехать, чтобы пробить плотину «Нового мира», «Знамени», «Дружбы народов». Правда, и писателем в Израиле я стала совсем другим, но это уже другая тема.

Моя писательская жизнь в Ташкенте очень забавна, тоже — сюжет для прозы. Для заработка я переводила узбекских писателей. Премию министерства культуры Узбекистана получила за откровенную халтуру, которую накатала по мотивам узбекских народных сказок, совместно с поэтом Рудольфом Баринским. Дело в том, что от первого мужа я ушла с маленьким сыном к родителям, тем самым умножив вечную тесноту. Надо было срочно покупать кооперативную квартиру, я села и написала пьеску для театра музыкальной комедии. Там она и была поставлена, и с успехом (видно по премии), шла. На гонорар я купила однокомнатную квартиру, в которой прожила до переезда в Москву. Пьеска называлась «Чудесная дойра» (это инструмент такой, вроде бубна). Друзья, разумеется, переименовали ее в «чудесную Двойру».

В театрах ставилась пьеса по моей известной повести «Когда же пойдет снег?». Ее же в виде радиопостановки гоняют до сих пор, ее же в виде телеспектакля показывали по центральному ТВ много раз. Она ставилась в Москве, Перми, Брянске и еще Бог знает где. До сих пор какие-то письма от провинциальных режиссеров доносят до меня разные сведения о постановках.

Фильм по неудачной повести «Завтра, как обычно» тоже сняли на «Узбекфильме». Фильм тоже ужасный. Назывался «Наш внук работает в милиции». Было это в 1984 году. Зато, на материале этих киностраданий написана удачная повесть «Камера наезжает». Значит, страдания и пошлость окупились, то есть, рентабельны.

Вообще же, убеждена, что мою прозу можно только читать. (Вот недавно в спектакле МХАТа один из рассказов читала Даша Юрская). Играть меня в театре и кино так же невозможно, как играть Искандера или Довлатова. Проза писателей с ярко выраженной авторской интонацией не поддается переносу на сцену и экран. С этим нужно только смириться.

С супругом

Когда снимался этот несчастный фильм, познакомилась со своим вторым мужем, значит, страдания окуплены вдвойне. К нему и переехала в Москву. Опять — в тесноту, в «хрущобу», где и прожили мы до 90-го года, года эмиграции, до следующей, уже израильской экзистенциальной и полной «тесноты»: — квартиры, денег, страны.

В Москве жила свободным художником (вообще, свободным художником живу лет с двадцати трех, служить — фрагментарно — стала только переехав в Израиль, и вот, сейчас, о чем — ниже.) Круг общения — самый разный. Конечно, — писательский, художественный, музыкальный. Самый широкий.

Я при внешнем беглом пригляде — довольно открытый человек, вполне светский. Так что, знакомства перечислить трудно. (Муж мой работал какое-то время в театре на Таганке, поставил с режиссером Ефимом Кучером несколько спектаклей, вот вам и актерская компонента; я писала радиоспектакли на московском радио, вот вам и еще один бок московской жизни, ну и журналы, ЦДЛ… — словом, как у всех московских литераторов.)

В конце 90-го мы репатриировались.

Это — рубеж биографический, творческий, личностной.

И что бы я ни делала в Израиле — немножко служила, много писала, выступала, жила на «оккупированных территориях», ездила под пулями, получала литературные премии, издавала книгу за книгой и в Иерусалиме, и в Москве… — все это описано, описано, описано…Нет нужды повторяться.

Премий две — за книги. Одна, им. Арье Дульчина, за книгу «Один интеллигент уселся на дороге», вторая — Союза писателей Израиля — за роман «Вот идет Мессия!».

Период творческого кризиса переживаю всякий раз, поставив точку в очередном романе-повести-рассказе-эссе. Вообще, живу в вечном состоянии творческого кризиса. Повышенно самокритична.

После переезда в Израиль действительно, молчала полгода. Но это был не узко-творческий, а тотально-личностной кризис, о котором я тоже писала в повести «Во вратах Твоих», и в романе «Вот идет Мессия!».

Мой муж и моя дочь религиозны в самом прямом иудейском смысле этого слова. Со всеми вытекающими деталями жизни. Я же выскальзываю из любых пут, как и надлежит быть художнику, — хотя, конечно же, обращаюсь к Богу постоянно.

http://www.gazeta.lv/story/14174.html

Sanaeva опубликовала в Тайм-аут

Три месяца в Ташкенте под руководством режиссера Валерия Ивановича Ускова снимали многосерийный фильм по книге Дины Рубиной «На солнечной стороне улицы».

Событие это разволновало многих. О будущем фильме говорили. Читали и перечитывали книгу, обсуждали просочившиеся с рабочей площадки новости и снимки на сайте «Письма о Ташкенте». Сведений было не очень много, так как, по правилам, всю публикуемую информацию, по положениям об авторских правах, следует согласовывать с продюсером .

Три месяца — срок немалый. За это время Валерий Иванович из 76-летнего мэтра российского кинематографа стал 77-летним. И с завидной работоспособностью снимал, продолжает снимать и выезжает завтра вместе со своей группой и всем привезенным техническим скарбом в Москву, а затем и за рубежи России для продолжения работы над фильмом.

Мне посчастливилось дважды — в мае и в июне — наблюдать, как работает Валерий Иванович Усков со своей командой.
Велико искушение рассказать детально о полученных впечатлениях, опубликовать фотографии, порассуждать вместе с вами, дорогие друзья, о выдающемся режиссере, его помощниках, известных артистах, принимающих участие в фильме.

Поговорить хочется и о книге. И, конечно, о наших ожиданиях, связанных с лентой, которая обещает стать поистине эпическим полотном о Ташкенте и судьбах людей, связанных с этим городом. А после премьеры на телеэкране — о самом фильме

Как вы полагаете, нужны такие публикации? Одним репортажем здесь не обойдешься. если поддержите, переговорю с продюсером для получения права на публикации.

Дина Рубина  не плачет по Ташкенту. Более того, она его забыла. Вычеркнула, как вычеркивают в записной книжке долг: «Должен тому-то сто рублей» -  вычеркнул — уже не должен. И забыл, в отличие от других ташкентских эмигрантов, чья ностальгия  растворяет весь негатив, и память преподносит лишь  запах  свежей лепешки,  лепет горляшек  и  вкус  горячих  персиков. И ее книга  — это  всего лишь дань городу, который заслуживает этого.

Наверное, именно поэтому книгу стоит прочитать.  И перечитать. И перечитывать и перечитывать.  Потому что в ней нет  вранья. Есть только мастерство Писателя,  который уважает своего читателя. И простая история  человека  перерастает в историю города,  в  его монолог, в его повествование.

У каждого  живущего  здесь или жившего когда-то, есть свой «Старый Ташкент».  Видимо, это какой-то особенный, отдельный город, не имеющий ничего общего с реальностью.

Моя  городская история началась с момента Независимости, но и у меня есть «Старый Ташкент», в котором ворота Госпиталки  деревянные,  а  самса стоит 11 копеек.  В нем, в этом  мифическом месте, все люди — братья,  солнце светит ярко, не то,  что сейчас, и  воздух неизмеримо прозрачнее.

Не удивлюсь, что когда на месте Алайского образуется какой-нибудь  межгалактический торговый центр, мой сын с умилением будет вспоминать славные немецкие магазинчики, (дружно преданные анафеме всеми эмигрантами от мала до велика) располагавшиеся когда-то на этом месте. Точно так же, как сейчас  кто-то вспоминает  базарного гадателя с попугаем на плече и  колоритную нищенку.

И в чем тут секрет, непонятно.  Ташкент — город, о котором тоскуют,  даже если всю жизнь прожили здесь и собрались  тут помирать.

Ташкент Дины Рубиной   бесконечно интеллигентный,  заносчивый, добрый, хитрый,  базарный,  жестокий,  великодушный,  талантливый.  Готовый снять последнюю рубашку и  торговаться  за  медный грош.  Жадный и  щедрый,  затасканный и целомудренный.  Беспринципный и благородный. Город, в котором ежеминутно теряешь и тут же  находишь смысл жизни.

И если ты не от мира сего, ты стоишь на солнечной стороне улицы, рискуя получить солнечный удар.  Стоишь и не уходишь в тень. Все тебе говорят, не стой там, жарко, но ты упрямишься.  Сжимаешь зубы и стоишь там, где никто не стоит…

Лично я  говорю «Спасибо!» за книгу.  А остальные  пусть как хотят.

Evro Cад «Зафар Диер».

До конца 1960-х ничто не нарушало сельскую жизнь улицы Красновосточной (ныне Тимур Малик).

Стемительные перемены начались после землетрясения. С одной стороны на улицу наступал жилкооператив «Куйбышевец», строивший дома на Высоковольтном массиве. Напротив них снесли одноэтажные домики, освобождая территорию для трамвайно-троллейбусного депо №3. Сама улица превращалась в кольцевую дорогу.

Большой фруктовый сад, тянувшийся вдоль Красновосточной от железнодорожного переезда до новостройки, стали преобразовывать в детский парк имени Вали Котика.

Расцвет парк пережил в 1980-90-х, когда почти весь массив собирался здесь душными вечерами, — семьи в летнем кино, юные на дискотеке. В начале нового века он пришел в упадок. Зарылись фонтанчики, увяли цветы, ушли белочки. Но все равно тенистый парк оставался любимым местом для прогулок. А в прошлом году в парке Зафара Диера (переименован, кажется, еще в 80-х) появился новый хозяин. Теперь,  как значится в объявлениях, парк Зафара Диера — Evro Cад, хотя и корейский.

Жители ближних домов к переменам отнеслись с недоверием. Боялись, что вход станет платным, что вырубят деревья. Но ничего не вырубили, наоборот, осенью 2009-го высадили ботаническую редкость — реликтовые веткопадающие метасеквойи. Зубатые деревянные скульптуры вызвали неоднозначные эмоции, но пруд, особенно под неожиданным мартовским снегом, очаровал всех.

А 8 марта 2010 произошло нечто почти мистическое. Каждый входящий в парк оказывался в советском прошлом. Главная аллея была засыпана песком, на ней поставили стенды с газетами ушедших времен. Молодежь с недоумением читала исторические заголовки, призывающие пролетариев всех стран объединяться.

В центре парка сооружался «гранитный» постамент, на верх которого явно просился вождь. Вдали, на лавочке, пенсионеры в полголоса обсуждали варианты происходящего.

Объяснилось все просто, когда через несколько дней приехали киношники. Парк заполнился автобусами, машинами, появились палатки, люди, одетые по моде пятидесятых. Стекались любопытные, а некоторым счастливчикам удалось пробраться совсем близко и узнать знаменитых артистов.

Снимали Ташкент послевоенных лет по книге Дины Рубиной. На несколько часов наш  парк превратился в Cквер Революции. И все благодаря тому, что деревья сохранили!

Т.А. Вавилова.

Снимки 1966 и 1970 годов сделаны Александром Петровичем Вавиловым, современные — его внуком Ростиславом и мною.