В экспозиции выставки представлены работы Дамира Рузыбаева (скульптура, кстати у Лаззата, напротив Консерватории, если помните, стояли фигурки, это его!!!), Александра Тюрина (живопись), Мухаммада Фозили (графика), Милены Тюриной (гобелен).

Напомню, что полгода назад мы(группа блоггеров) были в гостях у Александра и Милены Тюриных и теперь рассматривали необычные картины и гобелены как старых знакомых, по которым успели соскучится.

25 мая 2012 года исполняется 116 лет со дня рождения Венаимина Арнольдовича Хаэта.

К этой дате любителям классической музыки представлено ещё одно его музыкальное произведение этого ташкентского композитора под названием «Сказка» http://www.khaetvenia.narod.ru/index5.html , написанное им в 1967 году.

Теперь Сказка в главе нового плейлиста http://www.youtube.com/watch?feature=player_embedded&list=PL7E0D0326E35B58E4&v=JVVedXrsT7Y на 160 минут музыкальных сочинений Хаэта, которые больше не разбиты на отдельные небольшие фрагменты.

Данный плейлист состоит из 9 неделимых альбомов продолжительностью от 13 до 26 минут.

К этому дню рождения композитора в Гугле открыты два его профиля на русском https://profiles.google.com/khaet.veniamin/about и французском https://profiles.google.com/veniaminkhaet/about?hl=fr языках с его автобиографией и ссылками на сочинения Вениамина Арнольдовича в интернете.

Из раздела Видео франкоязычного профиля теперь без труда можно скачать эти файлы целиком https://profiles.google.com/veniaminkhaet/videos?hl=fr в высоком разрешении и в более низком. Его русскоязычный вариант даёт возможность переписать прежние отдельные фрагменты https://profiles.google.com/khaet.veniamin/videos каждого девяти выше упомянутых музыкальных сочинений. Они также проиллюстрированы в порталах Смотри.ру http://smotri.com/search/quick/?type_search=1&q=%D0%A5%D0%B0%D1%8D%D1%82 и в РеальМьюзик http://www.realmusic.ru/veniaminkhaet/ и в Привете http://privet.ru/user/veniaminkhaet.

Внук композитора, Александр Кирияцкий http://www.eternidad.narod.ru/

Как описать ту жизнь, которой я

живу теперь! Как обозначить связи

с собою прошлым, с сутью бытия

в прозрачном и невычурном рассказе!..

Высокий шпиль, подсвеченный весной,

восходит на Гороховой, и взгляду

легко подняться к небу, и прохладу

измерить непокрытой головой

так хорошо… Мне внятен Ленинград,

но шествует со мной к Адмиралтейству

мальчишка, непричастный к лицедейству.

Ташкентский дворик мне туманит взгляд.

Там впереди, я жду твоих даров,

высокий шпиль. И ваших жду посланий,

карагачи моих воспоминаний,

и в каждый миг соединить готов

два города, две тайны, два труда

в одной судьбе, в единственной Отчизне

и, совместившей эти города,

единой и непостижимой жизни.

Смотрим новые работы, задаем вопросы, наслаждаемся общением…

Происходит что-то волшебное: посреди суеты, беготни и бестолковой толчеи вдруг начинаем говорить о предназначении художника, о творчестве как потребности души, о романтическом зове истории. Рахметов регулярно ездит в Гилан, там остались люди «из прошлого», с мобильниками и спутниковыми тарелками, но чистыми душами и глазами как в древности или как в сказке.

Еще говорили о преподавании, Собир Гафурович рассказывал о студентах, о подпитке от них эмоциональной, о своих учителях, об учебе в Ленинградской художественной академии у самого Непринцева. Разговор касался то материальных проблем (снижение качества отбора абитуриентов), то вдруг улетал в суфийские выси выяснения первородства порождения и творения.

Было хорошо: умно, тонко, изящно и благостно… Спасибо за встречу!

Фотошутка. Каменные короли из коллекции Рахметова.

Глава из книги «АНТРЕ. История одной коллекции».

У Кеки были фантастические уши. Огромные, отдельно произрастающие с затылка, всегда красные, как вареники с вишнями, такие, словно его каждый день поздравляли с днем рождения. Когда-то виновника торжества дергали за уши ровно столько раз, сколько лет ему исполнялось. Уши потом горели несколько дней.

Кека в кепке — это анекдот, который пересказывать хотелось каждому встречному, прибавляя каждый раз что-то необыкновенное. Как светились уши на солнце, как плакали маленькие дети, увидев дядю с будто приклеенными огромными ушами, из которых росли пучки жестких волос.

Клоун из кошмаров.

Кека свое несовершенство чувствовал очень остро. И всегда и во всем хотел победы. Он выигрывал в ошички*, нарды, стоклеточные шашки и «очко». Он быстрее всех собирал вишню, делал отличную наливку, лучше всех чинил керосинки и керогазы. На этом таланты Кеки не заканчивались, еще он умел свистеть, и у него были лучшие голуби в округе. Взрослые, которых он зазывал на поле сражения, каждый вечер, шли, как на заклание, предчувствуя проигрыш. А играл он, между прочим, всегда на деньги.

Выходил на тропу победы во всеоружии (так и хочется написать — с томагавком), в пижаме (мода была такая) и в галошах на босу ногу. В карманах куртки имелся кисет с табаком, коробка спичек, бумажник и простой карандаш.

Он был человеком очень обстоятельным, долги записывал.

И никогда их не прощал.

Наш двор населяли разные народы — русские, украинцы, узбеки, евреи, крымские татары, поволжские немцы и один поляк, пан Милашевский. Он был из Армии генерала Владислава Андерса, командующего польской армией, которая формировалась на территории Средней Азии, и должен был воевать вместе с советскими частями на Восточном фронте, но Андерс настоял на выводе польской армии в Иран.

Пан Милашевский, случайно оказавшийся в водовороте событий и нелепых зигзагов судьбы, навсегда застрял в Ташкенте, хотя домой собирался до последнего дня своей жизни. И выпив, читал по себе поминальную молитву: «Марек был образцом терпения и искренней веры в промысел Божий».

Жили мы дружно, хотя взрослые очень много ругались, — громкими, визгливыми и противными голосами. Ссоры вспыхивали просто так, ни с того ни с сего, из-за мангалки, помойки, фининспектора, который точно знал, что в нашем дворе тайно шьются брюки из коломянки. И, конечно, из-за музыканта Алика Войциховского, который играл на трубе в цирке. Когда он напивался, а напивался он часто, теща тетя Лиза в дом его не пускала. Она выкидывала в палисадник старую раскладушку, на которой он и спал, свернувшись клубочком. Под утро обычно холодало. Одеяла она не давала ему принципиально. А он, проснувшись, тоже принципиально, начинал играть на трубе. Все буквально сходили с ума, когда часов в семь утра, а то и раньше, двор оглашался плюющимися звуками «Выходного марша» из фильма «Цирк».

 Дуть, видимо, ему было тяжело, дыхалки не хватало после принятого накануне. И тогда он переходил на вокал: «Да, я шут, я циркач, так что же? — орал он. — Пусть меня так зовут вельможи, как они от меня далеки-далеки, никогда не подам им руки», — показывал тете Лизе фигу и хохотал, как Мефистофель.

— Когда это кончится, Лиза! — не выдерживал кто-нибудь, стоя в очереди в дощатую уборную, которую называли «кабинетом задумчивости». Одну, между прочим, на тридцать человек.

— С моей смертью, не раньше! — кричала она с веранды.

— Этот же не умрет никогда!

— А вы что, мадам, не любите музыку? — пытаясь прокашляться, иронично кричал Алик. — Позовите Аню, Аню позовите! Мою жену!

— Твоя жена, между прочим, моя дочь, — ядовито парировала тетя Лиза. Она знала толк в скандале. Это был ее любимый жанр, освоенный виртуозно, ее личное Бородино!

— Нет! Она не ваша дочь, она хороший человек!

— Люди добрые, вы послушайте, моя дочь уже не моя!

Так пропить мозг!

Но это все была ерунда, так, разминка, физзарядка перед долгим днем, как говорится, упражнения для тонуса жизни. Потом Алик шел завтракать в семью, а днем тетя Лиза рассказывала, сколько получает ее зять, он все-таки закончил консерваторию, и не у кого-нибудь, а у самого Тимофея (она говорила Тимофэй) Докшицера в Москве, имел две работы и знал классический репертуар. Цирковой оркестр тетя Лиза презирала, что с него возьмешь, контрамарки, да кому они нужны, эти бумажки. Нам были нужны эти цветные бумажки, но детей ведь за людей не считают до поры до времени. Приличные люди в филармонию ходят Ойстраха слушать, а не в цирк, где один разврат, актерки — ни кожи, ни рожи, одни жилы, искусство называется — голую задницу всем показывать и с семейными музыкантами романы крутить с хитрыми намерениями.

А вот похоронным оркестром гордилась. Похороны, говорила она, это хороший кусок хлеба с маслом. Плохих людей без музыки провожают, а хороших — с почтением. И, действительно, только заслышав звуки похоронного оркестра, мы с дикими криками: «Хоронят!» выбегали на улицу и бежали за музыкантами чуть ли не до кладбища. Все пространство от неба до земли заполнялось звуками красоты и печали. Даже трудно было дышать. Кроме траурного марша Шопена, крошечного фрагмента из «Реквиема» Моцарта, еще играли и «Адажио» Альбинони. Покойник нас не интересовал вообще — ни сострадания, ни слезинки. Одно удовольствие, как в цирке.

Мы все тогда мечтали умереть с музыкой.

Однажды, уже потом, через целую жизнь, приехав в родной город, я пошла на кладбище навестить папу и маму.

На абсолютно пустой аллее старый человек играл на трубе.

— «Адажио» Альбинони, мадам? — спросил он вежливо и тихо. Я мгновенно его узнала.

— Спасибо, нет, — и протянула сто рублей.

Денег Алик не принял.

— Я не нищий, мадам, я музыкант, учился у Докшицера в Москве. Мои все здесь лежат, а я им играю, вот и все. Поиграл бы и вашим родственникам, мне все равно.

А тогда все еще были живы. И Алик приносил из цирка вкусное печенье, и тетя Лиза угощала нас, каждому по одному строго в руки. «Безе» было воздушным и очень маленьким.

Время было такое, есть хотелось все время. Иногда от Начальника выносили целое блюдо недоеденного плова и лепешки. Мы, конечно, налетали, как галки, но это почему-то считалось стыдным. Начальник ведал вопросами религии.

Иногда в наш двор проникали, будто проходили сквозь стены, черноглазые, смуглые тени в халатах, в зеленых бархатных тюбетейках, обвитые белыми чалмами. В руках у них обычно бывали какие-то свертки, узлы. И стоя перед закрытыми дверями на почтительном расстоянии, перед ступеньками, ведущими к заветной цели, они что-то просили негромко и протяжно. Дверь открывалась, словно они произносили магическое заклинание. Пришельцы скользили за эту дверь. И снова воцарялась тишина. Так же тихо они уходили, в руках, кроме хрустящих деревянных четок, уже ничего не было.  Никогда.

Двор мужественно нас подкармливал. Иногда на всех детей покупались огненные пирожки из требухи, которые в народе назывались «ухо, горло, нос». «Копыта и хвост» — добавляли мы сами от себя. Приходилось просто подпрыгивать, чтобы удержать горячий пирожок в руках.

С этими пирожками связано еще одно воспоминание, правда, уже школьное. Ломоносов глотает слюнки, глядя на толстую укутанную бабу, которая орет на весь Невский: «Подходи, налетай! Пирожки с луком, перцем, собачьим сердцем».  Мальчик еще не был памятником и примером, он был маленьким и голодным, и мы его тогда очень жалели, как будто он из нашего двора.

Но больше всего мы любили православную Пасху. Весна. Тюльпаны. Верба. Чистые полотенца с вышитыми красными петухами. Куличи. Яйца на блюде вокруг проросшей пшеницы, всегда двенадцать, по числу Апостолов. Вот когда мы наедались до отвала. Наши рахитичные животы раздувались, как арбузы. Марь Васильна, жена Кеки, специально для нас пекла маленькие куличики в банках из-под сгущенного молока. Своих детей у них не было. Куличики стояли у нее на столике в палисаднике, солдаты в белых шапках. А потом можно было самим выбрать  яйца, кому какое нравится. Красные всегда были нарасхват, потом шли зеленые, желтые, в самую последнюю очередь — мраморно-коричневые, которые красили луковой

шелухой.

Странным теперь кажется, что так было — в азиатском городе в маленьком дворике, на улице «Двенадцать тополей» идет битва за красное пасхальное яйцо. Бьются не на жизнь, а на смерть октябрята и пионеры, которые точно знают, что никакого Бога нет и воскреснуть в нашей стране нормальный человек не может. «Христосик» слово ругательное — слабый значит, блаженный. А потом наступал «звездный час» Кеки. Он выходил на арену двора, напевая: «Блеск, шик, иммер элегант»*, пританцовывая и предвкушая. Положив в кепку только одно синее яйцо, высший пилотаж, он предлагал нам сразиться — игра называлась «битки». Принцип такой — два человека берут по яйцу и ударяют ими друг о друга, у кого скорлупа проломится — тот проиграл. Сколько слез было пролито, сколько раз мы давали друг другу страшные клятвы — бежать, как только он появится, но ноги прирастали к земле. Чего мы только ни делали, чтобы обыграть Кеку, на какие шли хитрости, пускались во все тяжкие. И целиком зажимали яйцо в руке, и подставляли тупой конец, казалось, что биться «попкой» надежнее, и поплевывали на руки, и молились даже. Не было нам удачи, мы проигрывали. Кека гордо удалялся с полной кепкой разноцветных, как радуга, яиц.

А Марь Васильна потом страшно ругалась.

— Этот (она никогда не называла его по имени), опять у детей все яйца отнял, — говорила она тете Лизе, — ирод рода человеческого…

— Да, не музыкант! Душа молчит! — сострадала ей от всего своего справедливого сердца тетя Лиза.

— Это все от ушей.

Кека умер буднично — уснул и не проснулся.

Алик организовал своих. Отработав, как родному дяде, оркестр долго поминал и буйствовал во дворе. Соседям, как людям приличным, стол накрыли в доме.

И тут я увидела на комоде синее стеклянное яйцо, выглядевшее, как мертвый камень, гладкое и тяжелое. Кто-то открыл дверь, впуская пыльную струю света, радужные лучи вонзились в синее яйцо, как прожектора. Оно загорелось, хрустально засверкало, стало огромным и неподвижным. А через мгновение на стену прыгнул дрожащий солнечный зайчик, приглашая сыграть в какую-то неведомую мне игру, где правил не будет никогда и нигде. Даже в небесной канцелярии, куда мы так часто обращаемся в бессилье.

Шпрехшталмейстер только объявит, что исполняется смертельный номер. Выжившие будут жить дальше.

 * Ошички — игра бараньими косточками.

*«Шик, блеск, красота». Из «Куплетов цирковых велосипедистов», написанных композитором И. Дунаевским на стихи Лебедева-Кумача для кинофильма «Цирк». Первоисточник — комические куплеты Валентина Петровича Валентинова – автора обозрений, оперетт-мозаик, режиссера и переводчика.

Нашел старое, смутное фото ребят с института (трудно надеется на качественное фото, в этом застолье) и если сочтешь возможным, помести. Генеральный директор ТАПОиЧ, Герой Соц.Труда, профессор К. С. Поспелов был самым простым и интеллигентным руководителем за все время существования завода. Однако, за короткое время правления Ташкентским авиазаводом (1963-1969г) он сделал гигантские шаги в развитие науки и производства не только на предприятии, но и в республике. К С. Поспелов рос без отца, но смог в 1937 г. окончить Казанский авиационный институт. Он среди первых осваивал и внедрял в стране самолет Б-29 (впоследствии ТУ-4), самолет ДС-3 (впоследствии Ли-2), переводя дюймы в см. и мм. в чертежах, с внедрением плазовой обработки деталей самолета. Начинал работать он под руководством авиаконструктора В. М. Мясищева и затем, возглавил конструкторское бюро. В Ташкенте, К. С. Поспелов освоил и запустил в серию самый, большой самолет в мире, в то время, Ан-22 «Антей», в республике открыл два авиационных завода, в Фергане и в Андижане, оздоровительные лагеря и дома отдыха. 

Во время землетрясения в  Ташкенте, в 800 толчков в течение полугода, он смог обеспечить жильем всех пострадавших и  бесперебойную работу на заводе.

Будучи Главным инженером с 1955г., он создал самолетостроительный факультет при ТашПИ, сам начал читать лекции, чем  обеспечил приток квалифицированных кадров в авиационную промышленность Узбекистана, в 1966г. им был организован информационно-вычислительный центр при заводе. Им, также, были организованы курсы аспирантов при факультете, куда пригласили и меня, за что я ему был благодарен, после успешной защиты на степень КТН в Ташкенте и в Москве, на ВАКе.

Однако, при его характере, ему не всегда везло в жизни. Он не выносил споры, ругань на производстве, даже, демонстративно засыпал на крупных передрязгах, избегал руководства, чем напоминал моего учителя О. К. Антонова. Это не проходило ему даром, в частности, после освоения и запуска им, на ТАПОиЧ, самолета Ан-22 в производство, его не включили в число лауреатов на Государственную премию, куда вошло более десятка претендентов, и, даже, не пригласили на презентацию самолета Ан-22 на авиасалон в Ле-Бурже, в Париж, куда выехала большая делегация работников МАП. Покинул он Ташкент незаметно. Как говорят: - »это — издержки производства». 

На фото представлен прощальный банкет, в узком кругу, на самолетостроительном факультете, который организовал сплоченный им коллектив преподавателей. Перечислю по памяти, слева направо, И. Якубов, ДТН, зав. кафедрой аэродинамики, затем, сидит автор повествования, стоит с фужером КТН, зав.кафедрой технологии сборки, А. Я. Черняк, мой технический руководитель диссертации и лучший друг жизни, затем, кажется, зав лаборатории,  преподаватель Варнавский и замыкает ряд, КТН, А .Свердлин. Обидно, но здесь, уже, не так важно, виновник торжества К. С. Поспелов, сидит к нам спиной, и рядом,  декан факультета А .Г. Каракозова. При случае,можно прислать фото в улучшенном виде.

С уважением, Радик.  

Я навсегда запомнила больного Х. На флюорографии у этого молодого парня я увидела несколько маленьких свежих очажков на верхушке легкого. Самое начало туберкулезного процесса, если сразу начать химиотерапию, можно вылечить без всяких последствий. Но лечить тогда полагалось только в больнице, чтобы следить за правильным приемом лекарств, обследовать, вовремя обнаружить побочные эффекты, если появятся. Но, как заставить человека, у которого ничего не болит, лечь на несколько месяцев в стационар и пить горстями таблетки три раза в день?.Уж и объясняли, и убеждали и в открытую говорили о печальных последствиях отказа от лечения,  отправили в Ташкент на консультацию, чтобы доказать, что не ошибаемся в диагнозе. Нет! Полежал с месяц и сбежал. А у фтизиатра два смертных греха: больной «оторвался» от лечения, и в семье заразился кто-то еще. Пришлось перенести лечение на дом. Моя патронажная медсестра Надежда Кулиди едет в совхоз, где живет Х. Ну, едет, это сильно сказано, половину пути, а то и больше, приходится идти пешком, рейсовые автобусы не во все совхозы заезжают, да и попасть на них не всегда удается. Надя везет лекарства на месяц, витамины, хлорамин для дезинфекции помещения и белья, все бесплатно.

А еще просит регулярно приезжать ко мне на прием и обследование не только самого Х., но и всех его домочадцев. Пару раз Надю стерпели, но потом просто выгнали. Отправляемся вдвоем. Тщетно стараемся разглядеть в летнем мареве попутку. Ничего. Идем пешком, погружая по щиколотку ноги в прохладную пыль. Добравшись до нужного совхоза, ищем водопроводную колонку, чтобы охладить красные, потные физиономии, вымыть ноги и обувь. Нам надо иметь внушительный вид. На сей раз уговоры подействовали, и Х. согласился приехать на рентген и анализы. А уж как мы его встречали в диспансере! Вошел с королевским видом, с чувством, что делает нам, бедным, великое одолжение и, увидев, что народу полно, заявил: «Ждать не буду, времени нет, с работы еле отпросился». Он еще и работает! Надя кинулась со всех ног сопровождать его по кабинетам вне очереди, лишь бы успеть все сделать побыстрее. К счастью, не все такие, но с этим больным мы помучились.

Прошло время, я уже вернулась в Ташкент. На очередном ночном дежурстве обхожу палаты. И вдруг один из тяжелейших больных говорит мне: «Доктор! Вы не помните меня?» Я не сразу вспомнила. Ну ничего не осталось от того молодого, красивого, сильного и самоуверенного парня. Истощен, как на фото из Освенцима, бритая голова, заостренные черты лица. В чем дело я поняла без объяснений. Он пренебрег наставлениями врачей, не поверил. Не хватило терпения на долгие месяцы лечения, поездки из далекого совхоза в райцентр на контрольные исследования, на профилактические курсы надоевших лекарств. Ну нет, нет, другого выхода! Нет еще чудодейственного средства, которое можно было бы проглотить однажды и встать наутро здоровым! А теперь пропущено и время хирургического лечения. Он обречен. И вина за это до сих пор тяготит меня.

Мужчины туберкулезом болеют в несколько раз чаще: вредные привычки, большие нагрузки на работе, не любят лечиться и обследоваться, да и в тюрьмах их больше. Но как же трудно болеть женщинам! Большинство из наших пациенток – молодые мамы. Ну как оставить малолеток на несколько месяцев одних? Даже городским трудно, а сколько в Ташкенте лечится сельских! В народе туберкулеза стыдятся. Нередко диагноз разрушает семьи. Приезжает однажды такой районный муж и спрашивает:

 - Скажите точно, сколько времени моя жена будет лечиться? Я долго не могу ждать, я сказал, что она на курорте. Если родственники и соседи узнают, в какой больнице лежит, нашей семье позор будет! Если не вылечите за два месяца, я разведусь, мне здоровая жена нужна.

Такой вот ультиматум. Но как радостно, когда вылечишь, передашь ее, похорошевшую, в руки сурового супруга и знаешь, как счастливы будут дети, когда она вернется домой!

Обычно больные стараются не вспоминать о перенесенном туберкулезе, не хотят, чтобы об этом знали сослуживцы и знакомые. Это забвение нередко распространяется и на врачей, их лечивших. Так сказать, ненужное воспоминание. Но бывает, через много лет к тебе на улице бросается какой-то человек и глаза его сияют благодарностью. Бывший больной! Я не всех помню по именам, больше по рентгенограммам, но для того, чтобы как можно больше заболевших стало «бывшими» стоило жить!

Стоило, Танечка, еще как стоило. Вся твоя жизнь — как драгоценный бриллиант: сверкает и переливается всеми цветами радуги. И низкий тебе поклон за то, что ты делала тогда и делаешь сейчас. Желаю тебе завершить свой нелегкий труд, а то, что тебя поминают добром десятки людей — это безмерное счастье!

Улугбек фактически был моим соседом. Жил он совсем недалеко — сначала  на Обсерваторской, потом ближе к Финкельштейна. Как-то постоянный житель сайта Саша Морозов прислал на сайт снимок — какой-то праздник у доктора Шаматова. На снимке есть и смешной малыш Улугбек. Я уговорила его написать об отце. Собственно он писал о своей семье, но про его маму я расскажу в другом очерке. О мамах. А эти воспоминания. — о горячо любимом отце.

«2 сентября 1915 года, в селе Пскент, что недалеко от Ташкента – около 50 км, — в семье кузнеца Мирахмеда, родился второй сын. Ему дали имя – Насретдин. В арабской транскрипции это звучало как – Наср – эт- дин. В буквальном переводе “Наср» – эпоха, «эт» – приставка, «Дин» – вера. Шла первая мировая война, но принятому тогда закону, коренные жители колоний России, (а Ташкентское генерал-губернаторство, как и Бухарский эмират, Кокандское и Хивинское ханства, считались колониями), не призывались на воинскую службу, и могли использоваться только для вспомогательных, исключительно добровольческих отрядов. Хотя мой дед и был кузнецом: уважаемая и почетная профессия, — семья жила очень бедно. Как рассказывал папа, где-то с 5-6 лет, его отправляли пасти скот. При этом на целый день ему давали одну лепешку и пригоршню изюма зимой и весной, и только осенью вместо изюма давали  кисточку винограда. Этим он и довольствовался. Еды в доме никогда не хватало. После установления советской власти, деда, как грамотного пролетария, выбрали в сельсовет. К тому времени семья продолжала расти. Всего у моего отца было  пятеро братьев и одна сестра. Один из братьев- Асомиддин, родившийся сразу после моего отца, погиб во время Великой Отечественной Войны. Он был стрелком- радистом на бомбардировщике.

В связи с установкой властей на подготовку местных кадров и для набора студентов, отца в 1929 г. взяли на учебу в рабфак при Среднеазиатском госуниверситете. Проучившись 2 года на рабфаке, отец был зачислен студентом медицинского факультета САГУ. Окончил его и получил диплом врача в 1936 г. По распределению был направлен на два года в одну из сельских больниц в Ферганской долине.

Об этом периоде его жизни знаю очень немного. При отправке сына на рабфак семье пришлось пойти на большие траты: ему купили картонный чемоданчик, две рубашки и  брюки. Пришлось купить и ботинки. При жизни в общежитии, в силу тогдашней всеобщей бедности, приходилось бояться воровства. Ведь годы 1929 -1930 были очень голодными, в стране вымирало Поволжье, Украина. / Именно в один такой голодный год на Украине умерла и моя бабушка, мать отца/.В Ташкент хлынули потоки беженцев из голодающих районов. Чемодан на ночь привязывался веревками снизу к сетке панцирной железной кровати, брюки укладывались под матрас, а в обувь вставляли ножки кровати. Брюки в то время стоили две стипендии студента. Почему я об этом пишу? Потому что случилась беда: отца обокрали. Ночью стащили единственные брюки и обувь. А как без одежды идти на занятия?

Выручил его – старинный друг, сосед по комнате Акрам Дадабаев, будущий академик, селекционер хлопка. Он отдал ему свои вторые брюки и помог купить обувь. В отличие от большинства студентов, живших в то время в общежитии, он был из Ташкента. Семья считалась относительно зажиточной.

О периоде жизни в Ферганской долине, я знаю лишь по рассказам отца. Он говорил, что  приобрел там огромный опыт во всех сферах медицины, поскольку приходилось лечить больных со всеми видами заболеваний. Отец очень тепло отзывался о своем учителе по хирургии — профессоре Масумове, ведь ему пришлось делать очень много полостных операций, и этот опыт пригодился ему и на фронте. Проработав два года в Ферганской долине, отец получил перевод в детский туберкулезный санаторий в Ореховой роще, что под Ташкентом. Сейчас это территория города, в районе массива Высоковольтный. Там он повстречал мою маму. Она была школьницей, а бабушка работала в пекарне санатория. В 1939 г. они поженились. Отцу было 24 года, а маме 16 лет. После свадьбы отец с мамой в первый раз в жизни поехали на курорт в Сочи. Жизнь в стране явно налаживалась, и дипломированный врач уже мог себе позволить не только одни брюки, но даже целый костюм, и ботинки Ленинградской фабрики «Скороход», а маме даже подарить серьги с маленькими бриллиантиками. Осенью 1939 г. отца призвали в армию, сначала в западный военный округ. Он участвовал в освобождении Западной Украины и Белоруссии, а потом его перебросили в Ленинградский военный округ. В это время, в 1940 г. и родился мой старший брат – Озод, по паспорту Азад. Поздней осенью 1940 г. началась финская война. Отец рассказывал, что ему сильно «повезло»:  в один из первых дней наступления на Выборг, он попал под минометный обстрел, и получил тяжелое ранение обеих ног. Его санитарным поездом отправили в Ленинград, где сделали операцию, а затем повезли в Свердловск на долечивание в стационаре. Весной, ближе к лету 1941 г., когда он уже ходил с палочкой,  выехал на реабилитацию, в санаторий под Самаркандом. Ему разрешили взять семью. Так, что, заехав в Ташкент, отец с женой и почти годовалым сыном отправился в санаторий под Самаркандом. Там его и застало начало войны с фашистами. Из санатория отца выписали в конце 1941 г., и он отправился на фронт, на Украину.

Очень трудно писать о времени, до своего рождения. Кажется, это напоминает попытку собрать расколовшуюся вазу, или пазл в современном варианте. Странно как-то, когда, казалось бы, разрозненные сведения соединяются в стройную цепочку. Итак, Великая Отечественная война. По всей вероятности, война для отца началась в самом конце 1941 г или начале 1942 г. Знаю только,  что в самом начале он отступал с частями Степного или Воронежского фронта к Сталинграду. В Сталинграде он служил в медсанбате в одной из дивизий 62-ой армии Чуйкова. Медсанбат размещался в землянках, отрытых на крутом правом берегу Волги. Когда немцы вышли к Волге в нескольких местах, от расположения медсанбата, до позиций врага было не больше 200 метров. Иногда врачам и сестрам приходилось помогать войскам отбивать атаки немцев с оружием в руках. Там отец получил свой орден Красной звезды, а впоследствии медаль «За оборону Сталинграда». Возможно, там же ему и вручили первый орден «Отечественной войны». Во время обороны Сталинграда,  когда шли самые тяжелые бои, он вступил в партию. Тогда так поступали многие. Потому что искренне верили. После Сталинграда он в составе Тринадцатой армии участвовал в освобождении Киева. Тринадцатая армия, входила в состав Первого Украинского фронта. Снова тяжелые бои: были форсирование Вислы – Сандомирский плацдарм. Потом взятие Бреслау, ну, и естественно, Берлинская операция. Хотя Первый Украинский фронт не атаковал Зееловские высоты, но осуществлял охват Берлинской группировки с юга. Война не закончилась для отца 9-го мая. 10-го мая он вместе с частями танковой армии Рыбалко, совершил марш-бросок на Прагу. А из Праги при марше на Остраву, их часть попала под минометный обстрел отступавшей в Австрию дивизии СС. Это случилось уже 12 или 13 мая. В грузовик, в котором ехал отец, попала мина. Отец получил тяжелые ранения обеих ног. Его прооперировали в полевом госпитале и хотели отправить на санитарном поезде в Союз, однако его ординарец Миша, прошедший с ним всю войну от Сталинграда, усадил отца в трофейный «опель-капитан» и повез сам. Сначала в Москву, где отцу сделали еще несколько операций, а потом — в Свердловск, в госпиталь на долечивание. Домой отец вернулся в конце 1946 или в начале 1947 г. Его привез его верный ординарец Миша, на том самом «опеле». При расставании отец подарил ему трофейное охотничье ружье «зауэр», полученное в подарок от одного немецкого генерала, которого он оперировал. С войны он пришел майором запаса с тремя орденами и несколькими медалями, но на костылях. Костыли он смог оставить только через полгода, после возвращения. Этот «опель» был первой папиной машиной, однако прослужил он, видимо, недолго, может год, а может и меньше. По рассказам, он разбил его при поездке в Самарканд. В Самарканде у него были друзья нашей семьи, еще с довоенных времен – семья Хамраевых. Сын главы этой семьи, был отправлен в Ташкент с отцом еще школьником, какое-то время жил в нашей семье, как сын, потом после поступления в мединститут, переехал в общежитие. В дальнейшем он стал первым учеником моего отца. Одним из первых кандидатов, а впоследствии докторов наук, подготовленных моим отцом.

Вот еще несколько военных эпизодов,  рассказанных отцом. Отец часто говорил, что на войне всем правит случай. В Сталинграде получил ранение один из его товарищей врачей медсанбата. Его прооперировали и отправили на левый берег Волги. Переправа осуществлялась по ночам, днем немцы полностью простреливали всю реку. Отец рассказывал о последнем разговоре с другом. Его товарищ все сокрушался, что для него уже все страшное позади, а вот отцу еще придется воевать в прижатых к берегу войсках. Его отправили на катере ночью, а буквально через некоторое время, отец узнал, что катер разбомбили на переправе, и никто не спасся.  Второй случай произошел, когда они перебазировались в волжских степях. Он ехал в кабине грузовика по степи, шофер был не очень опытный, и вел машину на малой скорости. В это время, командир медсанбата – полковник, раздраженный медленной ездой, пересел из своего виллиса на медленно едущий грузовик, и приказал отцу перебраться в кузов. Он сам встал на подножку и стал указывать шоферу дорогу. В результате грузовик напоролся на противопехотную мину. Шофер получил тяжелое ранение – защитил мотор, полковника убило на месте, а отец получил легкое ранение.

И еще одна история: многие старшие офицеры по демобилизации, возвращались из Германии, на трофейных машинах, нагрузив их под завязку трофейным барахлом.

Очень часто их убивали и грабили уже свои пограничники, зарившиеся на большое количества добра, которое они везли. Отцу повезло, из-за того, что он был ранен и ехал в машине лежа, всех вещей был один большой чемодан, и пограничники не стали грабить раненого офицера, у которого с собой почти ничего не было.

 После лечения отец вернулся в Ташкент в 1946 или 1947гг.  Сначала семья жила в Ореховой роще, где работали мама и бабушка, затем отец устроился на работу в госпиталь восстановительной хирургии на улице  Каблукова. Семья переехала к одному из врачей госпиталя, близкому другу нашей семьи – Рохат Ахмеджановой (тетя Рая), которая жила на Обсерваторской. Там, по словам брата, семья жила год – полтора.  Потом получили ордер, сначала на одну, а затем и на две комнаты в ЖАКТовском дворе на Каблукова. Номер дома я не помню, зато помнит Саша Морозов.  Недалеко от угла Каблукова и Финкельштейна.

Семья жила там до 1955 г.

Все это время отец работал в госпитале, сначала лечащим врачом, потом руководителем отделения, а после защиты кандидатской диссертации в 1952-53 гг. его назначили директором. Мама в это же время окончила стоматологический техникум по специальности стоматолог, и получила диплом врача. Из друзей семьи – врачей в этот период, тех, которых помню, были профессор Аджимоллаев, рентгенолог, и тетя Рая Ахмеджанова.

В 1954 или 55 г отец был участником всесоюзного съезда травматологов-ортопедов в Москве. Он решил продолжать занятия научной деятельностью, работать над докторской диссертацией. Этому воспротивился научный руководитель госпиталя, возможно к тому времени уже института – профессор Берлинер. Поэтому в 1956 г отец уволился и поступил в докторантуру 1-го московского мед. Института. Его руководителем был зав. кафедрой травматологии – проф. Чернавский Виктор Алексеевич. 

В 1955 г. мы переехали с Каблукова в строящийся дом – участок 6 соток, полученный еще в 1952 г, по адресу Первый  переулок Белинского, дом 12. Дом был в махалле за Кировским райкомом партии. Тогда Энгельса кончалась на пересечении с Урицкого, а дальше шел Чимкентский тракт. От конца Энгельса надо было проехать еще  две остановки на 2-ом трамвае а затем переулками добираться до дома: всего  километра полтора. Сейчас эта махалля носит имя «Улугбек».  Нашим соседом был зам. главного архитектора города Агдам Мухамедшин, автор проекта Ташкентских курантов. 

В августе 1956 г. папа, мама, я и годовалая сестренка отправились в Москву. Поселили нас в общежитии Академии медицинских наук по адресу – Большая Якиманка д.40, напротив французского посольства. Мама устроилась на работу на полторы ставки в Первую Градскую больницу (на Ленинском проспекте) а отец работал в клиниках при кафедре 1-го Московского меда, докторантом. В этот период завязалась дружба нашей семьи с  руководителем диссертации отца и с семьями Волкова Мстислава Васильевича, впоследствии академика – директора ЦИТО им Приорова — и Студеникина Митрофан Яковлевича – тоже впоследствии академика – директора Института педиатрии в г. Москве. Но конечно самыми большими друзьями для нас стала семья – проф Чернавского В.А. В 1959 г отец защитил диссертацию по тематике «Кинетика восстановления костной ткани». В то время им была использована новая методика использования меченых атомов для оценки динамики процессов в костной ткани. Однако эта была работа с изотопами кальция и другими, а методов защиты от радиоактивного излучения практически не было. В результате у него развилась сильная бронхиальная астма, которой он болел до конца жизни. В 1959 г. мы вернулись в Ташкент. Работать в институте травматологии отцу не дали. Профессор Берлинер не желал иметь в институте второго профессора. Поэтому, помыкавшись некоторое время, работая в платных поликлиниках, отец сумел убедить ректора Ташкенского института усовершенствования врачей организовать кафедру травматологии и ортопедии. Отец был выбран по конкурсу на должность заведующего кафедрой. Институт ТашИИУВ располагался на ул. генерала Петрова, недалеко от старой автостанции Шастри. Отец проработал в должности заведующего до 1965 г. Его правой рукой на кафедре стал доцент кафедры – Владимир Васильевич Синев, интеллигентнейший человек, прекрасный специалист. Базой кафедры стало травматологическое отделение Первой горбольницы. Это были самые спокойные для отца годы, он начал готовить кадры для областных клиник, и у него появились первые три аспиранта, а затем и первые доктора наук которых он подготовил – Хамраев Шахоб Шамсиевич, Исламеков Уткур и Миразимов Батыр. В виду отсутствия Ученого совета по докторским диссертациям в Ташкенте по этой специальности они защищали диссертации в Москве в Первом меде. Руководителями их диссертаций были Чернавский В.А. и отец.

После смерти профессора Берлинера в 1962 или 63 г. институт травматологии остался без серьезного научного руководства, и быстро скатился до уровня областной больницы – фраза из отчета московской комиссии, проверявшей институт. Отца вызвали в ЦК партии и предложили возглавить институт. На первое время даже разрешили остаться на полставки руководителем кафедры  ТашИИУВ. Отказаться отец не мог, -партийное задание. Таким образом, с весны 1965 г. он вновь стал директором института травматологии. После землетрясения 1966 г. институт перебазировали на территорию нового ТашМИ на Выставочную. В здании провели ремонт, отец добился, чтобы в здании были установлены два лифта для транспортировки больных на этажи. Построены здания для специализированных лабораторий, бактериологической и иммунологической. Это была первая в республике иммунологическая лаборатория. Кстати благодаря ей мне в свое время спасли жизнь.

После возвращения из Москвы мама устроилась на работу в больницу им. Ташсовета ( в народе – Федоровича), на улице Полторацкого. После тех лет, когда она была основным кормильцем семьи в Москве, работа в больнице была намного легче. Рабочий день 6 часов без обеда с 9 до 15, позволял ей больше времени уделять семье.

Работая директором института, отец добился, что уровень работ института поднялся до всесоюзного. Недаром Всесоюзный съезд травматологов и ортопедов в 1970 был проведен в Ташкенте. Отца избрали членом редколлегии всесоюзного журнала «Травматология и ортопедия», присвоили звание «заслуженный деятель науки Узбекистана». Долгие годы он был главным травматологом республики и членом ученого мед совета при Минздраве.

Секрет успеха был в постоянной и огромной работе. Он наладил связи с ведущими клиниками и институтами всего Союза. Его аспиранты и докторанты вели работу в лучших центрах союза. В ЦИТО (Москва) он сотрудничал с М. В. Волковым, профессорами Юмашевым, Галиной Ивановной Лаврищевой,  проф. Журавлевым и другими. У него были тесные связи с проф. Калнзберзом (Рига), проф. Шумадой (директор Киевского ИТО), проф Гогия (директор Тбилисского ИТО), Илизаровым (Курган) и многими другими центрами, такими, как в Минске, Новосибирске, Донецке и т.д. Он считал, необходимым привлекать к работе с больными и специалистов смежных отраслей. Один из его аспирантов работал над темой иммунологии под руководством проф. Говалло В.И. (Московский центр онкологии), в Киеве, осваивались новейшие методы диагностики и раннего обнаружения склонности к заболеваниям опорно-двигательного аппарата, в том числе и на генном уровне. В Кургане перенимались методы ускоренной реабилитации тяжелых переломов (аппарат Илизарова). В УзНИИТО фактически можно было получить лечение если не на уровне, то по методикам, сходным с теми, что применялись в ведущих центрах Союза. За годы работы отец подготовил 9 докторов наук, 32 кандидата наук. Отец никогда не боялся конкуренции, он считал, что чем выше научный уровень, тем лучше для лечебного учреждения.

Своим основным научным направлением отец избрал детскую травматологию и ортопедию. Это было очень актуально для республики. В силу традиций узбекского народа много браков заключалось между родственниками – двоюродными братьями и сестрами Это вело к многочисленным генетическим заболеваниям: врожденный вывих бедра, кривошея и др. Отец впервые показал, что эти заболевания очень часто имеют генную природу. Он считал, что дети — самый незащищенный и требующий внимания класс больных.  Понимая, что огромного количества тяжелых заболеваний детей можно избежать  в раннем  возрасте, он огромное внимание уделял ранней диагностике. Добился, чтобы при всех роддомах республики детей после рождения осматривал специалист: травматолог-ортопед. Организовал детские ортопедические центры в каждой из областей республики, в крайнем случае, — отделения этого профиля при всех областных больницах. Подготовил специалистов–руководителей этих центров и отделений. Вел пропаганду раннего обнаружения и лечения этих заболеваний у детей, выступая с лекциями по телевидению. Писал книги по этому вопросу.

Поскольку развитие института было возможно только за счет расширения клинической базы (количества профильных отделений) и вакансий для подготовленных специалистов, развертывания широкой лабораторной базы, необходимо было решить вопроса о новом здании института. С 1970 г он начал работать и над этим. Сначала надо было добиться поддержки Минздрава и местного ЦК. Он несколько раз бывал на приеме у Ш. Рашидова, постоянно общался с зав отделом науки ЦК. После получения их поддержки, для организации строительства Института необходимо было решение Госплана СССР и министерства финансов СССР. Требовалось убедить Байбакова (Госплан) и Арбузова (Минфин) в необходимости строительства. В 1971- 1972 гг. отец неоднократно ездил в Москву на прием к этим руководителям. Он добился, чтобы решение было принято и выделены финансы. Категорию института разрешили поднять с третьей до второй, что позволило повысить зарплату сотрудникам.

В 1978 г новое здание института было готово, огромное 6-ти этажное,на пересечении улиц Жуковской и Карла Маркса. Рядом было выстроено здание ортопедического завода.

Однако после смерти Ш.Рашидова, который хорошо знал и ценил отца, после прихода к власти Усубалиева, когда в ЦК утвердилась –андижанская мафия, на ключевые посты в республике стали назначаться выходцы из Ферганской долины. А у отца, как у всякого  упорно работавшего человека врагов хватало. Поэтому в 1980 г, в связи с 65-летием, не дожидаясь юбилея — а за 3 месяца, ему предложили покинуть пост директора. Отец, как мог, сопротивлялся, но сила была на их стороне. Ему оставили пост руководителя отделения детской травматологии и ортопедии, на котором он проработал до 70 лет. Затем, после того как андижанский назначенец полностью провалил работу института, его заменили на одного из  учеников отца — Тоштемира Унгбаева. Однако, нет в этом мире справедливости: ему, новому директору, не захотелось иметь в институте профессора который пользовался бы заслуженным уважением. Поэтому в 1986 г ему предложили должность профессора- консультанта, мотивируя тем, что ему надо больше отдыхать. В этой должности он проработал 1 год. Осенью 1987 г отец погиб в автомобильной катастрофе в окрестностях г. Чирчика, по дороге на дачу в Хумсане.

Однако бог все видит, Унгбаев недолго просидел в кресле директора, в 1991 г. его сняли с поста директора. Директором стал один из первых учеников отца Уткур Исламбеков.  К сожалению, хорошие люди недолго живут, я слышал, что Уткур Султанович умер в 1998-99 г. Кто сейчас директором института я не знаю.

В этом рассказе я хочу выразить признательность людям до конца своих дней оказывавших поддержку отцу – его операционной сестре – Марии Михайловне, Владимиру Васильевичу Синеву, Шахобу Шамсиевичу Хамраеву, Уткуру Султановичу Исламбекову, другу нашей семьи в последние годы работавшему с отцом, Федосееву Юрию Константиновичу и многим другим, которые помнили и любили моего отца.

И в заключение, я хотел изложить некоторые мысли отца касающиеся его профессии:

- врач не должен видеть в пациенте источник дохода;

- врач это всегда человек, который в сотрудничестве с пациентом борется с болезнью, или другим несовершенством или ошибкой природы;

- врач обязан действовать только в интересах пациента, даже если пациент считает, что это ему не подходит, и поэтому врач никогда не сможет быть врачом для самого себя:

- истинный интерес врача при лечении больного должен быть в победе над болезнью и приобретении знания как эту болезнь победить. Именно поэтому деятельность врача в отрыве от науки не может быть полезной;

- интересы больного, для врача должны быть выше собственных интересов.

Именно таким врачами было большинство друзей отца. Поэтому медицина тех времен, даже при отсутствии должного финансирования и высоких зарплат, была на высоте, чего не скажешь о нынешних временах. (должна сказать, что ситуация в медицине складывается неблагоприятно по всей территории бывшего СССР).

Теперь немного о врачах- родственниках. Почти все братья отца — медики, за исключением брата летчика Асомиддина, погибшего в войну, и Зиевиддина, ставшего школьным учителем. Следующий по возрасту за отцом брат — Холмурад, много лет был главврачом Пскентской горбольницы. В 1980 против него устроили клеветническую кампанию в газетах, чтобы тем самым ударить по отцу. Следующий брат – Джалолиддин – стал зубным техником – протезистом, самый младший – Нуритдин – врачом стоматологом. Холмурада уже нет в живых, а двое младших еще работают в Пскенте на родине отца. Муж троюродной сестры мамы, Боки Файзиевич Файзиев тоже был врачом, и до самой смерти был главным врачом Газалкентской горбольницы. И хотя после их кончины прошло много лет, и в Пскенте, и в Газалкенте до сих пор помнят их люди, в чем я сам убедился, побывав в тех местах в 2008 г. Мамин брат Далавой (дядя Дима) тоже окончил стоматологический техникум, вернувшись с войны в 1952 г. (служил с 1943 г., а после воины еще семь лет в оккупационных войсках). После окончания техникума и до самой смерти работал в протезном кабинете Второй поликлиники Четвертого управления Минздрава УзССР. Дядю Диму хоронил весь коллектив поликлиники – так его любили.

Вот, пожалуй, и все. Можно конечно, еще много чего написать о том, как отец ездил ночью к Рашидову на скорой, потому что тот  доверял делать противорадикулитную блокаду только отцу, как он собрал по косточкам сына третьего секретаря ЦК Анисимкина, который разбился на мотоцикле. Как в гости приезжала девочка, которой в 7-летнем возрасте отец сделал операцию на кривошее, приехала через много лет с двумя абсолютно здоровыми детьми. Как к нам всегда приходила в гости тетя Эмма – немка из села Степного, детей которых отец вылечил много лет назад, как мы ездили отдыхать в Пржевальск к дяде Сереже Навалихину и его жене Марии, которому он спас жизнь под Сталинградом, ампутировав ему гангренозную ногу. Да, всех больных и не упомнишь – огромное количество которых прошло через наш дом. Я понимаю, что человеческая память коротка, прошло уже больше 25 лет, как отца не стало, ушло то поколение, которому он помогал, но буду надеяться, что все-таки существует какая-то справедливость, и его душа обрела заслуженный покой».

Как подумаешь, какие люди жили у нас в Ташкенте! И права Таня Вавилова: особенный у нас был район. Особенные там обитали люди. И сколько же хороших людей, сколько хороших врачей я знала. Чем и горжусь. Очень мне повезло в жизни. Вечно помнить буду тех, кого уже нет. А тем, кто жив и здоров — мой низкий поклон и искренняя дружба!

Ваша Татьяна.

Вторая часть рассказа о Ташкентских врачах целиком состоит из воспоминаний. Мне несказанно повезло иметь таких друзей, как Таня Вавилова и Улугбек Шаматов. Таня всю жизнь проработала врачом-фтизиатром. Улугбек — сын известного ташкентского врача, человека талантливого, самоотверженного отважного, и на редкость порядочного. Я счастлива, что они со мной, счастлива, что они поделились со мной своими воспоминаниями.

Кроме того, Таня написала о врачах, почитаемых и уважаемых всем Ташкентом:

«Итак, Танечка, сначала о Козаке. Он был ровесником Гордина и жили они много лет в одном районе. Гордин на Ниязбекской/Урицкой,/, а Козак- на Аккурганской. Оба соседствовали с моими бабушкой и дедушкой, но до войны они жили рядом с Козаком, а потом в доме САКУ, недалеко от Гордина. 

Феодосий Иванович больше детей лечил, но и взрослые к нему обращались. Помню его уже немолодым, грузным, с одышкой. Он маму лечил и от ангины, и от скарлатины,ценился, как великолепный диагност. Они с Гординым лечили весь квартал, от Новой, до Урицкой, и все его знали.

Лет в шесть я сильно заболела. Пришла наша участковая Палкина, имени и фамилии не помню. Жила она в конце нашей Кометной улицы, выглядела очень несчастной и неухоженной. Однако, врачом была неплохим. И больные ей доверяли. А тут она головой покачала, сказала, что не знает, что со мной и посоветовала обратиться к Феодосию Ивановичу. И добавила:

- Зовите Феодосия Ивановича. Лучше него никто не разберется.

Позвали. Помню, пришел он под вечер, когда уже смеркалось. Отдышался, откашлялся, достал деревянный стетоскоп- трубочку, стал меня выстукивать, выслушивать. Смерили температуру — высокая. Достал молоточек, по коленкам постучал. Долго возился, вздыхал, и наконец объявил, что хоть шея у меня не распухла, он уверен, что это свинка. Чтобы увериться окончательно, еще два раза приходил без вызова, и все ждал, когда у меня шея распухнет и диагноз подтвердится. Чем-то лечили меня по его совету, я выздоравливала, но шея так и не распухла. Тогда он на меня обиделся, и уходя, погрозил пальцем:

- Ах, ты, маленькая проказница, ухитрилась заболеть чем-то непонятным!

Прошло какое-то время, и через несколько недель, накануне Первого мая, мама свалилась с высокой температурой, и мы увидели ее толстую «свиную» шею. Свинка!

Дед побежал за Феодосием Ивановичем, они не только соседствовали, но и приятельствовали /дед прорабом был/.

На этот раз доктор Козак повеселел, и вид у него уже с порога был торжествующий. Теперь уже моей маме пришла очередь  обижаться: ей плохо, а доктор радуется!

Мама болела тяжело, но все равно дошила мне праздничное розовое с оборками платье, перешитое из трофейной ночной сорочки — тетиного подарка.

Но на демонстрацию меня наряжал папа. Было раннее утро, мама спала после тяжелой ночи и не доглядела. Ушла я без банта, в старом бумазейном платье, но мы с папой на это внимания не обратили. Только потом мама    жизнь попрекала отца:

- Стоило раз в жизни заболеть, и дочь, как сироту-голодранку на люди вывел.

Работал Феодосий Иванович до глубокой старости, и по вызовам ходил, хотя трудно было. Получил звание заслуженного врача Узбекской ССР, пользовался огромным авторитетом, а «палат каменных» так и не нажил. Взгляни на его могилу. Она так же  скромна, каким был при жизни Козак. Справа от основной дороги на Боткинском, до склепа Гориздро. Не зная, не приметишь. Закрывают ее огромные надгробия современных нуворишей. Но мы с мамой всегда его добром вспоминали, а теперь я храню в сердце память о нем.

Василенко Лев Доминикович к рядовым врачам не относился. Доктор наук, хирург, онколог, зав кафедрой хирургии в ТашМИ, был известен и знаменит на весь Ташкент.

Оперировал мою маму в шестидесятых, уже в пожилом возрасте. А вот бабушка была его пациенткой, когда он только начинал свою карьеру. Медфак ТГУ Василенко закончил в 1923 году, учился и начинал работать с Войно-Ясенецким. А в тридцатых оперировал мою бабушку. Операция была сложной, полостной , тяжелой, но Лев Доминикович не ушел домой, он привык «выхаживать» своих больных.  И никогда не уходил из больницы, пока не минует опасность.

Денег и подарков в те годы врачи в больницах не брали. Когда Василенко выходил бабушку, благодарность она выражала только устно, да еще вспоминала его добром до конца жизни. Счет тогда шел на минуты, затяни Лев Доминикович с операцией, либо еще что, умерла бы.

Вот как хочешь, Татьяна, а наш район был особенный. Столько неординарных людей нигде не жили все вместе, как на наших улицах. В самом начале Обсерваторской, даже еще на Папанина (так поперечная улица называлась, да?) жила мать Льва Доминиковича, по-моему звали ее Мария Михайловна. Дама весьма пожилая, далеко за 80, но какие глаза под густыми ресницами! Какая интеллигентная, умная! Маме очень она нравилась, они когда встречались, долго беседовали. Вот она рассказывала, что Лев Доминикович обладал хорошим музыкальным слухом и играл, если правильно помню, на скрипке. Во всяком случае, когда уже много лет спустя я преподавала на кафедре туберкулеза в мединституте, у нас на терапии преподавала невестка Льва Доминиковича, а на хирургии — его сын. Близких сотрудников они приглашали на семейные праздники, и те были в восторге от необычного приема. Все члены семьи играли или пели, гости тоже не отставали. Вечера напоминали старинные салоны, и традиция эта пришла от старших поколений.»

К этому могу добавить только, что мою маму должен был оперировать именно профессор Василенко, я сейчас вспомнила. Посчитали, что у нее рак желудка. А рентгенолог Борис Николаевич Калмыков и «снял» ее со стола. Вот тот случай, когда врачебная ошибка пошла на пользу больному!

«А теперь я расскажу тебе, почему меня назвали Татьяной, — продолжает Таня. — Ну, во-первых, так захотел папа. У него был обожаемый кумир, Татьяна Александровна Колпакова, легенда тех поколений ирригаторов. Одна из первых в царской России женщин, получивших инженерное образование. Талантливая, бескорыстно посвятившая всю жизнь науке и делу освоения Голодной степи. В составе первой узбекской делегации ездила в Америку и т.д. и т.п. Мои родители работали под ее началом еще в 30-40-е в САНИИРИ. Она руководила строительством Дальверзинской ирригационной системы, и они ездили с ней на полевые работы. Мама тоже любила и уважала ее, рассказывала, как Татьяна Александровна могла сесть на любую незнакомую лошадь и скакать по степи, как казак удалой. Но назвать меня таким банальным именем не желала, ее польская кровь требовала польского же имени – Ирена, Ванда, но … судьба изменила мамины намерения. Роды оказались крайне тяжелыми, а дежурила в роддоме на Жуковской (в неотложке) молодая, не особенно опытная, врач. Она не решалась ни на кесарево, ни на щипцы и дотянула до глубокой ночи, когда и вызвать консультантов было невозможно. Папы в городе не было, он строил Ферганский канал, как у начальника участка, у него была бронь. В роддоме сидел дед, мамин отец. Он понял, что дело плохо и побежал к дочери своего давнего знакомого бывшего офицера, военного врача, насколько я поняла от мамы. Доктор Т.И. Копытовская еще в 20-е годы была главным врачом Родильного приюта на Куйлюкской улице. А жила она на Жуковской 45, близко от неотложки. Да и мама с семьей отца жили тогда на Жуковской 29. Разбудил дед Копытовскую, пришла она на помощь, посмотрела, а уже кроме щипцов ничем не поможешь. Да и то скорей-скорей. Но справились, живы остались и я, и мама. И что же оказалось? Обе докторицы– спасительницы — Татьяны. Если в родах спасала Татьяна Ивановна (?) Копытовская, то после родов, когда у мамы начался сепсис, ее спасала молодая Татьяна, фамилию я, простите, забыла. Она где-то неведомыми путями и БЕСПЛАТНО доставала сульфидин, бесценное тогда лекарство. Антибиотиков не было. Даже медсестрам не доверяла, сама приносила и при ней мама принимала лекарство. Еле выжила. Я родилась в феврале, а выписали нас только в конце марта. И мама, конечно же, сдалась, назвали Татьяной в честь всех трех замечательных ташкентских женщин».

Прочитала я все это, и вспомнила, как мама рассказывала точно такую же историю. Правда, родилась я на год позже, и моя семья только приехала из Сулюкты в Ташкент. Мама рожала где-то на окраине, я точно не знаю, где, и у нее тоже начался сепсис. Была я поздним ребенком, и маме тогда было тридцать восемь лет. Мама умирала, знакомых никаких, в городе они чужие. Не знаю, что нашло на отца, но он ворвался к главврачу и пообещал убить ее, если с мамой что-то случится. Видимо, при этом у него были  такие глаза и лицо, что главврач мгновенно поверила. Так же мгновенно появился американский пенициллин, тогда первый антибиотик, стоивший, как, впрочем и сульфидин, на черном рынке совершенно безумных денег. Главврач выдавала сестре ампулу, и сама следила, чтобы кололи то, что нужно. Маму спасли.

И еще об одном враче пишет Таня, из тех, что потом поминают добром всю жизнь.

«Я помню Марию Яцентьевну Завадскую по первым курсам, когда сначала мы просто дежурили по ночам санитарками и после «отбоя» драили в 1-й хирургии кадетский паркет специальными щетками, надетыми на ногу, а потом изучали общую хирургию на одноименной кафедре Вахидова Васита Вахидовича в начале 60-х. Мария Яцентьевна работала там ассистентом и вела у нас практические занятия. Преподавала очень интересно, именно практику давала. Рассказывала об необычных случаях из своего опыта, причем не так, как некоторые, все об успехах и достижениях своих. От нее я научилась не стесняться говорить студентам и о своих ошибках, учить их на анализе всяких случаев. Эта наука потом мне очень пригодилась в общении со студентами. Мария Яцентьевна на каждом занятии показывала нам больных, которых сама готовила к операции, выхаживала, если совпадало время, брала в операционную. Мы очень любили и ценили ее занятия. В 1-й хирургии, где она тогда работала, пропадала сутками. Казалось, и не уходила никогда домой. Утром придем- она уже на месте, уходим — остается, дежурим — она тоже с нами. Мария Яцентьевна была уже тогда немолода, но за собой следила, и в молодости была наверное красива такой, знаешь, цыганской красотой. Большие темные глаза, очень выразительные, смуглая, волосы каштановые. Помнишь, все тогда были или каштановые или под красное дерево? Она так увлекла нас хирургией, что мы все побежали записываться в кружок, но, конечно, очень скоро поняли, что хирургия требует от женщины именно такой полной отдачи, как это делала Мария Яцентьевна, и на остальную, кроме профессии, жизнь, времени не останется. Недаром она была одинока. Свою жизнь она посвятила любимому делу и осталась честна, никого не обманула, не захотела обделить вниманием ни больных, ни мужа с детьми. А может, все как раз по-другому, не знаю, как получилось, что жила она одна. Работала, пока ноги носили, а погибла нелепо и жестоко. Человек, всю себя отдавший служению людям, спасший так много жизней, оказался без помощи во дворе собственного дома. В темноте не заметила открытого люка и упала в него. Было поздно, безлюдно, вокруг никого. Нашли ее слишком поздно. Помощь опоздала».

Последнее время я думаю: почему, зная значение того или иного слова, мы иногда не вдумаемся в его истинный смысл? Много лет я знала, что такое фтизиатр, но мне как—то в голову не приходило, насколько опасна эта работа. Наверное, едва ли не самая опасная в профессии врача. Посудите сами, фтизиатру ежедневно приходится иметь дело с туберкулезными больными. А зачастую и с бомжами, уголовниками, всяческим деклассированным элементом, поскольку болезнь эта процветает в наших тюрьмах. Эта милая, вовсе не мужественного вида женщина, Таня Вавилова, была фтизиатром. Много лет, причем работала не только в Ташкенте. А куда посылали….

«Быть фтизиатром я никогда не собиралась. Сначала, как все, ходила в хирургию, но быстро поняла, что здоровьем не вышла. Стоять по нескольку часов на операциях не могла, сознание теряла (не от крови, от низкого своего давления). Потом великолепные лекции Федора Федоровича Детенгофа увлекли меня в психиатрию. В ней я разочароваться не успела. В начале 6 курса нас собрали и объявили список тех, кто направляется в субординатуру по фтизиатрии. Страна на пороге ликвидации как туберкулеза, так и чумы, холеры и малярии. «Требуется еще немного, еще чуть-чуть, и это немногое и совсем ненадолго должны делать именно мы.» Ты уже поняла, что я была в списке. Никаких отказов и объяснений, Родина зовет. Но вопросы задавать разрешили. Я сразу и спросила: «А когда и как можно будет из фтизиатрии уйти?». Первым захохотал профессор Гаспарян, зав. кафедрой туберкулеза ТашМи: « Не успела стать фтизиатром, как уже думает поскорее сбежать!». Но самое смешное было впереди – из 90 подготовленных субчиков (так нас звали педагоги) в специальности остались единицы, и одна из них – я. Во вкус вошла на отработке в районе. В советское время надо было расплатиться с государством за бесплатное обучение и 3 года поработать там, куда пошлют. Меня направили  в Сыр-Дарьинскую область, которую хорошо знал мой папа-ирригатор. Выбрали Пахта-Аральский район, тогда он входил в Узбекистан (сейчас в Казахстане).

Ты пишешь о ташкентцах, так не волнуйся, именно о них мой рассказ. В 7 утра с вокзала отправлялся поезд Ташкент-Хаваст. Каждый понедельник в одном из вагонов собирались молодые ташкентские врачи. Проводница всех знала, а с новенькими ее знакомили. Приносила чай и печенье, за которыми мы обменивались новостями и анекдотами. Первый десант высаживался в Сыр-Дарье. Валерия Будянского, славянского главного врача санэпидстанции, на перроне ждал его шофер Федя. Валерий пересаживался на длинную старомодную машину «скорой помощи», которую уже тогда можно было видеть только в кино, и спешил в Славянку на «пятиминутку». Я тоже работала в Славянке, но ехала до Бахта, Велико-Алексеевской, как все тогда ее называли по старой памяти, а потом 15 км на рейсовом автобусе. Мне еще немного хотелось поболтать с подружкой Людой Шулятниковой, эндокринологом, которая ехала в Гулистан. Так, на каждой станции кто-то выходил, чтобы в следующий понедельник встретиться снова в вагоне электрички.

Никогда не забуду свой первый рабочий день . Я была поздним, единственным и залюбленным ребенком. Папенькина дочка. Он и привез меня на работу, и мы вместе познакомились с главврачом туберкулезного диспансера. Стоматолог Наджи Гидоятович Султанов учился в Москве и, как я, о фтизиатрии не мечтал. Его тоже позвала Родина. В диспансере не было ни одного врача-фтизиатра. Только фельдшеры из расформированного трахомного диспансера. Переквалифицировались. Район в несколько десятков тысяч населения, и больница на сто коек. Теперь нас двое врачей, Султанов и я. Недолго думая, он сразу отправляет меня на прием больных, а сам идет с моим отцом в поселок, решать бытовые проблемы. Вот так я попала с корабля на бал. Не буду вспоминать качество приема – в голове был хаос, какие документы заполнять, и куда на обследование направлять, подсказывала помощница и  верная подруга на долгие годы, патронажная медсестра Надя Кулиди. К вечеру у меня уже была квартира и кое-какая мебель, а через неделю акклиматизации папа уехал и началась взрослая жизнь.

Наджи Гидоятовичу поручили «поднять» диспансер, и только после этого обещали отпустить в стоматологию. Активность по вылавливанию выпускников он развил бешеную, и через несколько недель нас стало четверо. В детское отделение Султанов заманил Любовь Ремизову, вместе со мной окончившую субординатуру в ТашМи, но по детскому туберкулезу, а четвертым стал выпускник Самаркандского института Шалхар Бекзатов. Только один рентгенолог, Яхъя Бекмуратов, имел опыт работы, основная же, лечебная нагрузка и диспансеризация населения района падала на нас, двадцатидвухлетних желторотиков.

Достопримечательностью нашего детского отделения была Сонька М. Соне три года, но она помещается в ползунки полуторагодовалого ребенка. Ее отец год назад умер от открытой формы запущенного туберкулеза легких и заразил свою самую младшую дочь. На руках у матери остались пятеро детей и двое больных стариков. Она механизатор, в хлопковый сезон сутками не слезает со своей хлопкоуборочной машины. Хлопковая страда кормит весь год. Но и потом не освободишься. Уже полгода мама Сони не приезжала к дочери. Совхоз далеко. Соня говорит по-русски плохо, она гречанка. Ее очаровательное личико, обрамляют крупные черные кудри. Его не портят даже всегда открытый рот и сопящий нос. У Сони полипы, вечно гноящееся ухо, из которого дурно пахнет, но такие умные, огромные бархатные глазки! Она все еще ждет маму, каждому кричит : «Мамка!». Вот и Наджи Гидоятовича смутила. Крупный, волосатый он удивленно разводит руками:

- Ну, по всякому меня в жизни называли, но чтобы «мамкой»!!

Но, главное, у Сони осложненный туберкулезный бронхоаденит с ателектазом легкого, и это серьезно. В больнице отличное, почти домашнее питание. Выделяют не 80 коп. на больного, как в общей сети, а 1 руб. 80 коп. На такие деньги, если работать честно, можно и шоколадом, и фруктами побаловать, не только выпечкой и обедами из хорошего мяса. Да и жалеет Соню весь персонал, из дома носят и вещи, и игрушки. Любовь Ремизова находит для нее все необходимые лекарства, да и вообще с медикаментами проблем нет, есть все, и бесплатно, даже для амбулаторных больных. Но нет рентгеновских пленок и хорошей лаборатории. А Соньке пора определять активность процесса и  тактику дальнейшего лечения. Надо везти обследовать в Ташкент, а мама не появляется, хотя к ней на переговоры много раз направляли сестер. И тут, можно сказать, повезло. Мне приходит путевка на курсы  усовершенствования в Ташкент, в головной институт туберкулеза. Я решаю сама отвезти Соню.

Когда я с маленькой девочкой появилась на нашей старинной улочке, лица соседей вытянулись от удивления, но вопросы задавали не сразу, и маме, не мне. Днем я бегала с Соней по кафедрам ТашМИ, показывала специалистам, оформляла документы на лечение в детское отделение тубинститута. А вечером… Вечером к нам началось настоящее паломничество соседей. Люди шли и несли все, что они считали необходимым для Сони. А на второй или третий день пришла очень симпатичная пара, узбеки с соседней улицы. Прямо с порога они заявили, что подумали и хотят удочерить девочку. Долго я объясняла, что у Сони есть мать, что девочка тяжело больна и отстает в физическом развитии, что, наконец, и я бы взяла ее, но могут понадобиться такие средства на ее восстановление и образование,  которых у меня нет. Ушли, взяв с меня слово, что как только девочку выпишут, я им сообщу и дам адрес матери для переговоров.

 Месяца три Соня провела в стационаре, а я носила передачи и все серьезнее думала об удочерении девочки. Наконец настал день выписки. Я пришла за ней с большим узлом новых вещей. Но ко мне вышла санитарка и сказала: «А Соню мама забрала!». Оказалось, заведующий отделением, возмущенный поведением мамы, дал в совхоз грозную телеграмму. Кроме того, закончилась уборочная страда, комбайны встали на ремонт. Соня увидела свою маму со второго этажа, когда та входила в вестибюль, и с душераздирающим криком кинулась к ней «Мама! Мама!». Так долго не видела и узнала! Слушая рассказ санитарки, я еле сдерживала слезы, не зная от чего плачу – от счастья за Соньку или потому, что больше не увижу ее.

Славянка и близлежащие совхозы — настоящий Вавилон. Место ссылки, скопище людей самых разных национальностей, но меньше  всего коренных, казахов. Они жили в отдаленных от центра совхозах. В разные времена и по разным поводам сюда ссылали на поселение политических русских и раскулаченных украинцев, немцев с Поволжья и греков-понтийцев из Абхазии. Турки и азербайджанцы, ингуши и осетины, татары, да всех не перечислишь. Средоточие боли, горечи и несправедливости. Долгий путь в товарных вагонах с наскоро собранным узлом вещей, комендантский час, запрет на общение с другими поселенцами, — сколько историй я слышала в репрессированных семьях! Чем не питательная среда для самой социальной из всех болезней. С незапамятных времен туберкулез приходит с войнами и революциями из тюрем, с чердаков и подвалов. Конечно, к 60-м годам они жили «как все», освоили местные сельхозкультуры. Греки вместо винограда и апельсинов научились выращивать хлопок. Многие скопили денег и переселились из бараков в собственные дома. Но туберкулез все еще ходил по семьям. В те страшные сороковые многие потеряли родителей и сами от них заразились, а потом передали инфекцию своим детям, да и любому, кто рядом. Мы все дышим одним воздухом, а путь передачи —  воздушно-капельный. Заболеваемость в районе была очень высокой. Остановить заразу можно только поголовной диспансеризацией всего населения. Вот этим мы и занялись в первую очередь. Любовь Ремизова с бригадой медсестер пошла по школам и детсадам делать туберкулиновые пробы. А мы с Шалхаром Бегзатовым получили из областного диспансера передвижной флюорограф и поехали по совхозам обследовать взрослое население. Но оказалось, мало выявить больных, поставить на учет, сидеть ночами, чтобы заполнить сотни карточек и историй болезни. Самое трудное даже не вылечить, а убедить людей лечиться. Съездить в Ташкент на консультацию для подтверждения диагноза и то не все соглашались. Туберкулез -  коварнейшая болезнь, подкрадывается исподволь, долгое время человек не замечает, что болен, и не верит в пугающий диагноз. Не всегда наше санитарное просвещение давало плоды, и бывало, отказ от лечения заканчивался трагично.

Али Эргашевичу в День рождения

Рим, Москва, Ташкент, Чах-Чам…

 Его везде отлично знают!

 Творит он здесь, творит он там,

 Любимец публики, Хамраев!

 Энергии ему не занимать,

 Он до сих пор – душа компаний!

 Любить, писать, кино снимать,

Как много с ним воспоминаний!

 Хотел он снять о «Тамерлане»…

 О, это было бы шедевром!

 Но помешали интригане!

 Как серость лупит нам по нервам!

 Теперь он хочет сделать «Джан»

 Но денег нет…И нет поддержки…

 Но крепок он! Силен, упрям!

 Снимает фильмы – без задержки!

 Он много видел, много знал

 Он мог бы педагогом быть…

 Студентам лекции читал…

 Веселый курс — «Как жизнь любить?»

 Что нам сказать в твойюбилей?

 Таким же будь, тоски не зная!

 С тобой нам – много веселей…

 Берем пример с тебя, Хамраев!

Любящая тебя, семья Исхаковых

 19 мая 2012 год, твой родной Ташкент – Чах-Чам.

—

Мастура Исхакова.

 Хорошо помню раннюю среднеазиатскую осень 1969 года. Очень любимую когда-то поэтом В. Луговским: с «павлиньими ночами», с «еле очутимым листопадом»…

Я недавно вернулся из армии. Устроился на работу в газету ТуркВО «Фрунзевец». Мои стихи и рассказы стали публиковаться в Ташкентских газетах и журналах.

В один из воскресных дней во двор нашего дома на Джар-арыкской улице открывается дверь и появляется молодой человек в полосатой финке и каштанового цвета брюках. В левой руке огромный арбуз. Незнакомец среднего роста, плотный, лицо круглое, загорелое. Над верхней губой аккуратные усики. Тёмные глаза излучают улыбку. Спрашивает легко, непринуждённо, здесь ли живёт такой-то…

—    Это я, — отвечаю, удивлённый необычным визитом незнакомца.

Он аккуратно ставит арбуз на крыльцо и протягивает руку:

—    Билял Мамбетов.

Так я познакомился с крымскотатарским поэтом, подписывавшим свои стихи — Мамбет. Хотя он и был старше меня, у нас оказалось много общего: любовь к голубям, к старым книгам, к путешествиям — в горы, на Сырдарью… И пусть мы писали на разных языках, являлись детьми разных культур, мы понимали друг друга с полуслова. Не зря же когда-то Есенин очень правильно подметил: «… Поэты все единой крови».

С того памятного дня наше короткое знакомство, с прекрасным голодностепским арбузом и маминой домашней вишневой настойкой, переросло в крепкую, надёжную и долгую дружбу.

Я переводил детские и взрослые стихи Биляла Мамбета на руский язык (причём делал это иногда без подстрочника, хорошо владея узбекским, — тюркские языки похожи), а Билял мои — на крымскотатарский.

А потом мы и работать стали в одном республиканском издательстве, только в разных редакциях: он — в крымскотатарской, я — в русской. И жёны наши стали там работать: моя — Таисия в корректорском отделе, а Биляла — Урие Эдемова, прекрасный прозаик, редактировала книги своих соотечественников. Мы часто заглядывали в кабинеты друг к другу, обедали вместе в чайхане Юсуфа-ата, где готовили знаменитый на весь город уйгурский лагман с хрустящими лепёшками прямо из тандыра — глиняной печи. За долгими разговорами, часто перераставшими в спор, высекалась истина, которая, похоже, нас обоих устраивала.

Я хорошо знаю — не понаслышке — от прямых очевидцев о несправедливой депортации во время войны (18 мая 1944 года) крымских татар. Как их насильственно заселяли в непригодные для жизни места, бросовые пустыри, солончаки…

Будучи издревле трудолюбивым народом, они построили со временем на этих землях благоустроенные посёлки, разбили плодоносящие сады, виноградники, провели к ним воду. Обширные поля забелели облаками хлопка, зашумели колосьями пшеницы… Местные прилавки базаров заметно пополнились овощами и фруктами: новыми сортами помидоров и огурцов, баклажанов и болгарского перца. А уж крымская хурма для местного населения вообще тогда явилась диковинной, как банан или кокосовый орех… Не зря же когда-то древние греки-понтийцы называли хурму — диаспирус, пищей богов за необычайно терпко-сладкий вкус и целебные свойства. Да, крымские татары всегда считались непревзойдёнными огородниками и садоводами.

Однако пока создавалась в поте и муках эта, кажущаяся, на первый взгляд обыденной «красота и изобилие», сколько пришлось пережить физических и моральных страданий людям, изгнанным из родных краёв! Адаптироваться  к местному климату, к новому месту, обычаям коренного населения.

В последний момент, спешно покидая дома, они успели прихватить с собой только самое необходимое — баульчик со скромным скарбом. А у некоторых и этого не было… Старики, старухи, матери, дети… Сыновья их воевали, а им приходилось начинать жизнь с нуля, с колышка. По-существу тоже участвовать в войне, только бескровной, но не менее опасной, — за выживание.

А если вспомнить долгий путь до места депортации! Голод, обезвоживание организма, когда поезд плёлся по нескончаемым казахстанским степям. Всюду подстерегающая коварная малярия, тиф. Сколько эти и другие болезни скосили людей в пути! Да, Билял всегда помнил те, будто живые холмики, сооружённые наспех из камней и суглинка вдоль железнодорожного полотна параллельно движущегося «чёрного» эшелона…

По официальной версии Сталин применил такие жёсткие меры к крымским татарам, якобы, за пособничество местного населения фашистским оккупантам.

—    Это так? — спросил я однажды Биляла.

—    Наверно, так, — сказал Мамбет. — Да, находились среди крымцев и предатели, и

полицаи, и просто провокаторы… А что среди русских их не было? Что русские не

 переходили на сторону врага?.. Чего стоит, например, один генерал Власов… Да, разные были люди… И слабые духом, и сильные, как гранит… Взять хотя бы, генерала Карбышева. Человека старой формации. Сначала белый офицер, потом перешедший к красным. Его волю не сломили никакие пытки врага! А герои-краснодонцы?!

Так и у нас были не только предатели, но и герои. Легендарный лётчик, дважды герой Советского Союза Амет-Хан Султан… Ему ещё при жизни поставили памятник в Алупке.

А наша знаменитая разведчица Алиме Абденнанова, награждённая многими медалями и орденами. Она приняла мученическую смерть от рук фашистов, как и Зоя Космодемьянская. Можно привести ещё множество примеров мужества и героизма моего немногочисленного народа. Спрашивается, нужно ли было из-за каких-то подонков лишать целую нацию родины, отнимать дома, нажитое?..

Мне нечего было противопоставить его размышлениям.

Вспомнился и другой случай. Во время обеденного перерыва я сидел в кабинете у Биляла. В комнате было многолюдно, шумно… Журналисты, писатели, художники… Все о чём-то громко и возбуждённо спорили. Вдруг дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился худощавый среднего роста молодой человек. Он робко спросил, как, мол, найти редактора крымскотатарской газеты «Ленин байрагы». Главным редактором этого издания был поэт Риза Фазыл. Человек серьёзный, партийный, но в душе глубокий лирик. Он сидел за соседним столом  и с кем-то сосредоточенно сражался в шахматы. «Это к нему», — показал Билял на Фазыла. Молодой человек  подошёл к главному, представился и сел на свободный стул. И тут я заметил несвойственную для подобной обстановки ситуацию. Люди, которые до этого времени ни на кого не обращали внимания и громко разговаривали, вдруг стали под разными предлогами по одному исчезать из кабинета.

Вскоре в просторной комнате нас осталось уже четверо: Риза с неизвестным посетителем и я с Мамбетом.

О чём говорили Фазыл и молодой человек, я не слышал, а мы с Мамбетом продолжали обсуждать новые переводы, то ли моих, то ли его — стихов. 

Когда незнакомец ушёл от Ризы Фазыла, я поинтересовался у Мамбета:

—    Это был поэт?

—    Нет, — ответил в рифму Билял и шёпотом произнёс: — Мустафа Джемилев.

Правозащитник. Недавно вернулся из очередной отсидки. Борется за возвращение крымских татар на родину.

Тогда мне стало понятно, почему так ретиво покинули кабинет работники пера и кисти. А вдруг всесильные органы заподозрят их в связи с неблагонадёжным человеком?!.

Жалею задним числом, что не познакомился тогда с этим честным и мужественным моим ровесником. Говорили, что он после депортации жил с матерью в небольшом узбекском шахтёрском городке Ангрене, потом в Мирзачуле, позже переименованном в Гулистан — город-сад. Мустафа изначально верил  в правоту своей борьбы. И в будущем добился этой правоты, достойно пройдя через огонь, воду и медные трубы непростой и противоречивой советской действительности.

Спустя многие годы Джемилев стал признанным лидером своего народа. Дважды избирался на Курултае — национальном съезде соотечественников председателем Меджлиса — высшего представительного органа Крымских татар.

Да, власти тех лет побаивались   новоявленных Робин Гудов, таких, как Мустафа Джемилев… Раз в году, в чёрную метку дня депортации — 18 мая  — крымские татары: взрослые вместе с детьми, не смотря ни на какие запреты и угрозы со стороны властей, как ручейки, со всех концов города просачивались к зданию Верховного Совета Уз ССР. С плакатами, письменными поручениями и просто громкими голосами они требовали своего возвращения на историческую родину. Милиция разгоняла их, самых непокорных насильно заталкивала в «воронки», а они требовали, требовали… Я сам был неоднократным свидетелем таких позорных разгонов. Молодые здоровые парни в милицейской форме с резиновыми палками бежали за женщинами с грудными детьми. И всё это происходило на фоне другой, мирно и созерцательно, разгуливавшей публики. Воистину, равнодушие во все времена не имело границ.

А ведь мы жили уже в развитом социализме. «Неужели подобное возможно в свободной стране?!.» — наверно, не я один задавался таким вопросом. «Возможно, возможно», — подсказывал разум, поскольку в памяти оживали другие более жестокие события. Расстрел рабочих в Новочеркасске. Об этом сквозь океанский шорох волн и наши глушилки напоминали зарубежные радиоголоса. Свои, естественно, молчали…

Благодаря Билялу Мамбету я познакомился со многими крымскотатарскими литераторами. Людьми яркими, неординарными, порой с трагическими и поучительными судьбами. Среди них особенно запомнился Шамиль Алядин, писатель довоенной закалки. Грузный, седой, удивительно общительный собеседник. Участник Великой  Отечественной войны. В тридцатые годы в  старом Крыму в его родительском доме одно лето гостевал и работал К. Г. Паустовский. Шамиль-ага очень гордился дружбой с известным писателем. Называл его «колдуном слова», а творчество его сравнивал с лучшими полотнами русских художников… Да и сам Алядин писал вдохновенно, широко, ярко. Об этом свидетельствуют многие его книги, особенно роман «Фонари горят до рассвета», изданный «Советским писателем». А потом не раз переиздававшийся. О чём был роман? О Чирчикстрое, о молодых неугомонных людях, о первой влюблённости, чистой, как весенний дождик, просеивающийся в свете утренних фонарей…

Таким мне и запомнился образ самого автора.

Но Шамиль Алядин был не только большим писателем, он ещё и руководил толстым литературным журналом «Йолдыз», что по-русски значит «Звезда», выходивший в Ташкенте на крымскотатарском языке, где среди начинающих писателей находилось место и для меня. А ещё до работы в журнале Алядин был директором литфонда Союза писателей Узбекистана.

Как-то, оказавшись в затруднительном материальном положении, я, тогда ещё юноша, не состоявший в творческом союзе, пришёл с Билялом Мамбетом к Шамилю Алядину.

 Объяснил ему всё как есть. Мэтр внимательно меня выслушал и сказал: «Пиши заявление!» Я написал. Алядин завизировал бумагу, и бухгалтер тут же выдала мне восемьдесят рублей. По тем временам сумма немалая! Аванс инженера… Причём эти деньги выдались безвозмездно, как разовая помощь начинающему литератору.

Жаль, что ныне с развалом писательских структур, выплеснули и эту добрую традицию, заложенную ещё великими писателями Л. Н. Толстым и И. С. Тургеневым, помогать «племю молодому, незнакомому»…

Память мою иногда посещает и образ милейшего человека, поэта и журналиста Амета Мефаева. Я с ним познакомился в редакции у Биляла Мамбета. Шумный, открытый, в противоположность своему облику, Мефаев писал удивительно нежные лирические стихи. А ведь этот человек с полной выкладкой испытал все круги земного ада, которые и не снились даже великому Данте. Войну, тяжёлое ранение, немецкий плен, концлагерь в Германии, потом свой лагерь… Не менее жестокий. Бесконечная вереница мучений, издевательств, унижений… И на зло всем смертям — выжил! А может, поэту в этом помогла песенка жаворонка, которую он впервые услышал в детстве в жаркой степи Джанкоя, или тихая колыбельная матери — «ай-неним» под старой грушей во дворике на Ай-Петри?..

Не знаю, не знаю… Одно лишь было ведомо: не любил Мефаев вспоминать страшные годы. Он топил их своими лирическими песенками.

Но война всё равно догнала поэта. Правда и на этот раз пожалела. Остановила сердце во сне.

И, конечно, не могу тут не вспомнить поэта-фронтовика, артиллериста-офицера, защитника Ленинграда Ризу Халида. Какая счастливая случайность! Я с ним тоже познакомился в кабинете у Биляла! И это знакомство так же переросло со временем в большую дружбу — и огромная разница в  возрасте здесь была не помехой.

С Ташкентом Ризу Халида связывали многие узы. Здесь находился его фронтовой друг и земляк по Крыму поэт Джевдет Аметов, работавший в то время на радио. Они вместе перед войной окончили одно артиллерийское училище. Воевали на Ленинградском фронте. А в Сырдарьинской области у Халида жила родная  сестра. Поэтому каждое лето во  время отпуска Риза Халид старался навестить милых его сердцу людей — иногда один, а чаще со всей семьёй: женой Екатериной, с дочкой  и сыном.

Ташкент «породнил» его и с другой войной. В самом начале афганских событий полковник Риза Халид не раз вылетал с местного аэродрома на военном самолёте в район боевых действий в качестве инструктора.

Я очень гордился, что Риза Халид ввёл меня, сына фронтовика, в свой узкий круг общения. У настоящих фронтовиков действительно было чему поучиться. Житейской мудрости, верности данному слову, таинствам поэтического мастерства.

Я с удовольствием переводил стихи Ризы Халида. В моём переводе они публиковались и в Ташкенте, и в Москве, и в Ленинграде… Переводы мне помогали оттачивать мастерство, учили чувству ритма, отбору деталей, музыке слога, пополнению словарного запаса…

Будучи  в гостях у Ризы Халида в Ленинграде, он познакомил меня со своими друзьями — питерскими поэтами Брониславом Кежуном, Соломоном Фогельсоном, Сергеем Давыдовым, Ниной Альтовской — это вечером, а днём мы гуляли по городу, по достопримечательным его местам. Были на месте дуэли Пушкина, сравнивая своё книжное ощущение с делами давно минувших  дней, с реалиями тех событий. Посетили также мемориал Пискарёвского кладбища, со щемящей болью читая листки из дневника ленинградской школьницы, умирающей от голода. Потом мы ходили по Марсовому полю. И Риза Халид показал мне место, где лютой зимой 1942-го стоял его зенитный расчёт… В день Победы пожилой поэт-фронтовик всегда приходит сюда и кладёт на мокрую брусчатку цветок гвоздики. Неумирающую капельку крови фронтового братства. Я благодарен Ризе Халиду за Ташкент, Ленинград, нашу дружбу — человеческую и поэтическую.

В конце 80-х годов мы с Билялом работали уже в разных местах: я в молодёжном издательстве, а Билял, кажется, на радио. Теперь наши встречи не были частыми. В городе всё чаще и громче заявляли о себе всевозможные митинги. По заводам, фабрикам, стройкам, агрокомплексам, учебным заведениям, творческим союзам замелькали-замельтешили эмиссары с жёлто-блакидной Украины, слишком разговорившиеся вдруг прибалты, шушукающиеся по чайханам азербайджанцы, рассказывающие своим единоверцам о приблизившейся мечте —  создании великого Турана, единого мусульманского государства на постсоветском пространстве. Только вот не спросили провокаторы-бедолаги согласия у власть имущих, кто добровольно отдаст свои насиженные кресла единому падишаху, и захотят ли они находиться у него в раболепном подчинении…

Вчерашние друзья, клявшиеся в вечной любви и верности, на глазах становились, если не явными, то уж точно тайными врагами. В быту и на рабочих местах в отношениях людей разных национальностей появился холодок, некое раздражение. Братство народов дало глубокую трещину, словно кто-то тайно и гадливо с треском порвал единый флаг, с которым наши отцы и деды когда-то самоотверженно дрались против единого врага — фашизма.

И ладно бы, если это происходило среди простого, в который раз за столетие, жестоко обманутого народа вождями-поводырями, а то и интеллигенция туда же… Стали расклеивать на фасаде Союза писателей трусливые плакатики, начертанные торопливыми  полуграмотными буквицами: «Русские — в Рязань, татары — в Казань!»

«А ведь это дело рук, наверное, поэтов, — подумал я, — которые совсем недавно были готовы расшибиться в лепёшку, чтобы только увидеть свой стишок опубликованным на великом русском языке…»

На сей раз с Билялом Мамбетом мы встретились в издательской столовой. Сели за свободный столик, взяли по одному первому — шурпе и пару салатиков.

—    Ты знаешь, — сказал Билял. — Последнее время мне почему-то снится старая

шелковица у отцовского дома в Крыму, будто я лезу по стволу за сладкими ягодками, но никак не могу до них дотянуться…

—    Думаешь уезжать? — спросил я.

—    Конечно, — сказал Билял.

—    Значит, это снится не шелковица, а родина. Ты мне об этом дереве рассказывал при

первом нашем знакомстве. Я помню.

—    Оно мне снится  всю жизнь. И ничего я с этим  поделать не могу.

—    Видимо, сон вещий… Не жалко тебе оставлять за бесценок прекрасную квартиру на

Юнусабаде, машину, дачу?… И начинать жизнь на новом месте опять с нуля… Да и возраст уже…

—    Когда на весах — благополучие или родина, я выбираю второе, — сказал Билял. О

чём-то вспомнил, улыбнулся: — На прошлой неделе я хотел заглянуть к тебе в гости по давней традиции с арбузом. Целый час выбирал на Алайском базаре, но так и не выбрал. Все какие-то бракованные… То ли бахчеводы стали никчемными, то ли хорошие сорта повывелись. В общем, не решился я заехать к тебе с пустыми руками.

… А вскоре Билял уехал с семьёй в Крым. Как и его родители когда-то, почти ни с чем. Начинать жить с начала.

Прошло  уже много лет, а о друге моём ничего не слышно. Счастлив ли он теперь на отчей земле? Ау, друг, отзовись! Я ведь тоже после тебя вынужден был уехать в Россию и начать жизнь с колышка…

Р. S. Очерк был опубликован два года назад в газете «Татарский мир», выходящей Москве. Тогда же в Союзе писателей Москвы кто-то из коллег сказал мне, что Билял Мамбет завершил свой земной путь в Симферополе. Это было больно, однако, подготовив материал для сайта, я ничего не стал править. Ведь истинные друзья всегда остаются для нас живыми, не так ли?

Ко мне обратился мой одноклассник, проживающий ныне в городе Минске,  Сергей Комиссаров, с просьбой помочь найти трёх человек, а именно:

1.Кузнецов Александр….проживал где то на Шахристанской,  лет ему примерно 61-62…

2.Игнатов Андрей, . 60 лет. Жил в частном секторе напротив ОДО на Энгельса….выпускник ТАДИ, группа 32 -69 СДМ

3.Потапов Владимир, жил где то в районе улицы Навои,  тоже выпускник ТАДИ 32-69 CДМ.

Может кто ни будь знает где эти люди.

Заранее благодарен.

В этом году исполняется 95 лет со дня рождения В.В.Вахидова, основателя Института хирургии в г. Ташкенте, известного под именем, как  Республиканский специализированный центр хирургии имени академика В. Вахидова.

Мне, как работнику ТАПОиЧ, приятно отметить его добровольное участие в проектировании и строительстве у нас, на заводе, Летающего госпиталя «Скальпель», по заказу МЧС России, также, отмечающий 30летний юбилей темы. Руководителем проекта был директор ЦНИИ травматологии СССР Ю. Г. Шапошников (второй муж космонавта В. Терешковой). Он, вместе с группой врачей, испытывал самолет Ил-76 «Скальпель» на полях сражения в Афганской войне, также, при спасении раненных из Спитака, разрушенного землетрясением и на других опасных участках страны. 

Каждая наша встреча с ним сопровождалась усовершенствованием конструкции 3х медицинских модулей, помещенных в грузовой отсек самолета, где возможно было провести сложные операции и обслужить в полете до 15 раненных. На базе «Скальпеля» мы начали проектировать более сложный Летающий госпиталь «Айболит». Наша работа и помощь Института хирургии  Ташкента освещалась в местной и центральной печати Узбекистана, ибо тема «Скальпель» получила всеобщее признание. ТАПОиЧ посетила медицинская делегация во главе с Министром здравоохранения, директором Института Хирургии АН СССР, академиком Б. В. Петровским. Попытаюсь привести некоторые фото, если они представят интерес. 

С уважением, Радик Газиев. 

Казалось еще недавно мы с Эдвардом Васильевичем вместе поступали в Ташкентский университет, только учились на разных факультетах, он на истфаке, я на филфаке. А уже прошло столько лет! И об этом тепло вспоминаем при наших встречах. За эти годы Ртвеладзе сделал массу открытий, обогативших мировую науку, раскрыл поистине уникальные секреты древней Сурхандарьи, стал академиком, сенатором Олий Мажлиса, всемирно известным ученым. И где бы не выступал , в своих книгах он с гордостью пишет о родном Узбекистане, его истории и большом вкладе нашего края в развитие мировой цивилизации. К примеру, однажды, во время подготовки телерепортажа, довелось слышать, как в Музее истории Узбекистана Эдвард Васильевич с большим увлечением, приводя множество фактов рассказывал Председателю КНР Ху Цзиньтао о многовековых связях узбекского и китайского народов, высокий гость с большим интересом и вниманием слушал выдающегося узбекского археолога. А сколько еще в его научной биографии таких важных событий, что их хватило бы еще на несколько юбилеев. По мнению многих ученых и специалистов, Э.В.Ртвеладзе прославил узбекскую науку, культуру на весь мир. Об этом будет идти речь сегодня вечером на торжественном заседании в честь юбилея академика Ртвеладзе, которое состоится в Центре национальных искусств. Оно проводится Академией наук Узбекистана, Институтом искусствознания, где он много лет работает, и Фондом Форум.

На этом вечере состоится открытие выставки «Следы цивилизации Кампыртепа» и презентация книг написанных ученым. Накануне юбилея довелось сердечно поздравить Эдварда Васильевича и задать ему несколько вопросов о его научной деятельности.

- Ваш юбилей для очень многих людей в Узбекистане и далеко за его пределами, ваших друзей, большое и радостное событие. Вами столько сделано и приятно видеть, что вы всегда в хорошей форме, у вас всегда есть хорошие новости. Что у вас хорошего произошло за последнее время?

- В самом деле, у меня много хорошего произошло. Прежде всего о том, чем я занимаюсь всю свою научную жизнь, она длится уже 54 года. Вот-вот в Санкт-Петербурге выходит моя монография, которая называется «Великий индийский путь».Она научно обоснована, в ней собраны все необходимые материалы со всего мира. Я доказываю здесь , что много веков назад существовала такая дорога. Она была на 200-300 лет старше Великого шелкового пути, о котором все знают. А об этом, индийском пути , мало кто знает. Это был великий транконтинентальный путь соединявший в ту пору Европу и Азию. На эту тему в разных странах появлялись статьи и материалы начиная с 19 века, но не было ни одной монографии. Я собрал огромное количество археологических данных, очень ценных письменных источников, различные свидетельства путешественников . Я думаю, что эта книга вызовет огромный интерес. Это моя последняя крупная монография, в которую я вложил много сил. Там много карт, много рисунков . Я знаю.что мои японские, индийские коллеги ждут ее появления для ознакомления и перевода. Выходит в эти дни сигнальный экземпляр моей научной библиографии. Это как-бы паспорт ученного. В ней в сжатой , краткой форме представлены все мои научные работы. Могу сказать, что за годы работы в науке я издал 834 работы.

- Это большой труд. Далеко не каждый ученый может похвалиться таким количеством научных изданий. И вы все время открываете , снова и снова, Сурхандарью.

Да, это плод моих долгих, многолетних научных исследований.Одна из моих последних книг называется «Цивилизация государств Центральной Азии». Сначала она вышла в Ташкенте, два издания было, потом на английском языке. Сейчас вышло японское издание, очень красивое. Переводчик книги профессор Като будет на юбилее и это меня очень радует. Сейчас переводится на турецкий и корейский языки. Она вызвала огромный интерес во всем мире.Это первая обобщающая монография об истории Центральной Азии, ее связях, многовековой культуре, ее истории, дорогах, которые по ней проходили от Тихого и до Атлантического океанов.

- Благодаря вам, труду многих ваших коллег растет авторитет нашей страны в научном мире. О чем вы еще могли бы сообщить?

- Хотел бы выразить свою благодарность Фонду Форум за организацию моего юбилея и издание сборника «Во славу науки». В нем публикуются статьи и материалы моих зарубежных коллег обо мне и моей научной деятельности. И вышла уже книга моя «Вспоминая былое», первая часть, о моем пути в науке. Я ее посвятил моим учителям Масону и Пугаченковой.

- Спасибо Эдвард Васильевич за разговор накануне вашего юбилея, как всегда. был рад вас видеть и переговорить. Будьте здоровы и живите долго. Новых успехов вам в науке.

- Благодарю вас. В самом деле, нам было о чем поговорить и вспомнить.

25 апреля 1966 года Усман Юсупов созвал совещание, и первый раз в жизни опоздал. Неторопливо пройдя в зал, извинился. Все заметили, что на его сером лице не было ни кровинки.

- Начнём работу, — слабым голосом сказал он и тяжело сел.

Сутки спустя, у него отнялась правая сторона тела, расстроилась речь. Несколько дней у постели толпились люди: врачи, родные. К вечеру 6 мая он попросил жестом всех уйти…

Окно было открыто. Он видел лёгкий туман пыльцы над садами Халкабада, пронизанный розоватым, солнечным светом. Услышал вдалеке голоса босоногих мальчишек, погоняющих стадо…

Уставшее, больное сознание возвратило его в далёкое трудное детство… Усман, стриженный наголо подросток с изрытым мелкими оспинками лицом, со своим отцом Юсуфали трудился у господина Мартыненко. Закончив окучивание в начале сада, они прошли по дорожке к веранде, увитой виноградной лозой, где за накрытым столом сидели хозяин с гостем.

- Вот, кстати, ваши ирригаторы, — сказал Мартыненко, указывая на рабочих, моложавому гостю, заведующему областной ирригацией Ферганы Клавдию Синявскому. Тот энергично сбежал по ступенькам, поздоровался с садовником за руку, протянул ладонь мальчишке, спросил, как зовут.

- Усманали, — ответил тот охотно.

На Синявского глядели без страха живые пытливые глаза. Мальчик был бос, в латаном-перелатаном чапанчике, и по тому, как уверенно держал он в руках кетмень, как достойно назвал себя русскому, известному в этих краях, понял Клавдий Никанорович его равное с отцом положение семейного кормильца.

- «Мужичок с ноготок», — подумал он тогда. Мог ли предположить в 1915 году инженер-гидротехник Синявский, что под руководством этого батрачонка осуществится через четверть века цель его жизни – орошение Учкурганской степи, что именем пацана, стоявшего сейчас перед ним, опираясь на кетмень, назовут канал, что мальчишка, руководитель республики, вспомнит однажды день, когда он поздоровался с ним за руку?..

Уезжая, Синявский видел с сиденья двуколки, как батраки, отец с сыном, ритмично взмахивая над головой кетменями, копали в конце сада арык.

Единственной дочери в семье Юсуфали Назире шёл в ту пору двенадцатый год – возраст для мусульманки самый, что ни на есть свадебный. Богатейший в Маргеланском уезде бай Халиламин как-то увидел девочку и пришёл свататься к отцу семейства. Он обещал простить все долги будущему родственнику.  Но гордый Юсуфали заколотил свой дом в кишлаке Каптархона, взвалил на вола немудрёный скарб и отправился со своей семьёй подальше от родных мест.

Около месяца семья добиралась до Ташкента. Пришлось детям побираться по кишлакам. На оставшиеся медяки путники устроились переночевать в караван-сарае. За скромным ужином, один из земляков, посоветовал им идти в Каунчи, что находился в тридцати верстах от Ташкента, где работало немало сезонников в богатых садах, где были хлопковый, сахарный завод и железнодорожная станция…

Из сада в открытое окно повеяло тонким ароматом цветущих персиков и вишен, кизячным дымком, парным молоком. Обложенный подушками лёжа на кровати Усман Юсупов смотрел в окно. Где-то совсем близко, протарахтел мимо трактор… Шум мотора напомнил ему июньский день 1941 года…

Он со своим шофёром Виктором поехал отдохнуть в предгорном Нуратинском районе. Редко за последние годы, когда ему удавалось побыть в тишине наедине с природой. Заодно сегодня Юсупов сам хотел посмотреть, как используются неполивные массивы для посевов зерна. Времени это отняло немного, и он велел шофёру гнать «бьюик» в степь. В начале лета степь была очень хороша – в высоких, густо-зелёных ещё сочных травах. Юсупов как обычно в такие поездки, захватил с собой охотничье ружьё.

- Виктор, — обратился Усман-ака к шофёру, — пройдёт ли автомобиль по бездорожью, к ложбине? Кажется, здесь в это время года пасутся дикие козы…

- Усман-ака, у нас машина – зверь!  – с удовольствием прислушиваясь к ровному гудению мощного мотора, ответил Виктор.

И тут же бабахнуло где-то сзади и справа. Раз, другой. Выстрелы раздавались беспорядочно и часто. Юсупов велел остановиться, вышел и увидел, что по их следу спешит, подпрыгивая на буграх, открытая машина. На ступеньке стоял, свесившись, человек. Он размахивал над головой белой фуражкой:

- Война, Усман Юсупович! – крикнул на ходу мужчина. Юсупов узнал его — это был секретарь Самаркандского обкома Чиковани.

- Мне уже звонили? – спросил Юсупов.

- Звонили из Ташкента. Москва вызывает.

 По пути в Самарканд Юсупов молчал. Только когда вагон присоединили к первому идущему составу в Ташкент, глубоко вздохнув, сказал:

- Да, большие беды придётся вынести нашему народу…

В начале войны из Москвы прибыла шифровка: сможет ли Узбекистан принять авиационный завод? Юсупов экстренно собрал совещание, на котором главным вопросом было  решение о принятии завода. Многие были против, сомневаясь, осилят ли такую махину, в срок, так как для этого нужно строить помещения. Слово взял председатель.

- Товарищи, о чём вы тут говорите? Когда строить? Немцы под Москвой. Самолёты давать надо, а не цехи строить! Через месяц давать. И дадим!

Все ждали, какой выход предложит первый секретарь Ц.К. Усман Юсупов.

- Собирать будем под открытым небом. А позже построим цехи!

Бесконечно лили нудные дожди. Все – и рабочие, и инженеры, и  директор завода Борис Дмитриевич Лисунов – не уходили с площадки, покрытой брезентом. Здесь питались из походных кухонь, здесь получали по карточке свою норму: 800 граммов хлеба, здесь, между станин, на несколько часов засыпали рабочие в изнеможении, пока другие продолжали нести вахту. Ровно через месяц из кабинета Юсупова было доложено в ГКО: «хозяйство Лисунова» выпускает продукцию. Первые десантные самолёты уже «обкатывались» в ташкентском небе.

Фронт получал из Узбекистана  продукты, обмундирование и обувь, самолёты, авиамоторы, миномёты, бомбы, мины. Весной 1943 года Усман Юсупов повёз эшелон с подарками узбекским и таджикским  частям, что воевали под Смоленском. Подарки вручили бойцам. Будучи в Москве он зашёл в Кремль, на приём к Сталину. Когда  генеральный секретарь спросил его, «который час, тот ответил, что часов не носит». Тогда Сталин снял со своей руки часы, протянув их Юсупову, сказал:

- Вот, дорогой Усман тебе  часы, что бы ты мог всегда следить за временем!

Беседа, вместо положенных пятнадцати минут, длилась около двух часов. Несколько раз в кабинет заглядывал Поскрёбышев, напоминая, что давно ждёт Хрущёв. В то время в Советской Армии ввели новое в форме – погоны. Хрущёв вошёл в кабинет, сверкая золотыми генеральскими погонами и в брюках с красными лампасами. Сталин оглядел Хрущёва, повернулся к Юсупову и сказал:

- Ты вот повёз подарки на фронт издалека, этот, угробил армию под Харьковым и смотри, сияет золотом, как ни в чём не бывало.

Юсупов, взглянув на побледневшего Хрущёва, заметил:

- Зачем на фронт посылать дураков?

В войну он редко бывал дома. Случалось, месяцами, ездил по областям, жил на больших стройках. Юлия Леонидовна, жена, работала в Наркомате лёгкой промышленности.  Занималась она и детскими домами. Однажды на вокзале, когда встречали вагоны с прибывшими детьми, стриженная русская девочка, увидев Юлию Леонидовну,  назвала её мамой.  Но тут же смолкла, поняв, что ошиблась. Юлия Леонидовна привела девочку домой. Так в их дружной большой семье появилась пятилетняя русская девочка Фаина. С мужем ничего не согласовывала; знала, он одобрит.  Потому что сам из каждой поездки в своём служебном вагоне привозил детишек, подобранных на дорогах и вокзалах. Устраивал в детские дома, а кто постарше – на работу. Когда Усман Юсупов приезжал домой, на Гоголевской улице — для всех наступал короткий праздник. Юлия Леонидовна как всегда хлопотала у плиты. Старалась в это тяжёлое время для домашних сообразить что-нибудь на стол. За большим столом папа рассказывал последние новости с фронта. Даже маленькая дочь Инесса живо принимала участие в разговорах о  войне. Старший сын Юсупова, Леонид, уехал на фронт, он служил у  Сабира Рахимова. Семья расширилась: родилась — дочь Зоя…

Дверь тихонько приоткрылась, и в свете дверного проёма Усман, увидел до боли родную фигуру. Это был жена Юлия, та самая  комсомолка Юля, которую он впервые увидел в мае 1929 года в Самарканде. Красивая девушка в жакете мужского покроя, коротко остриженная, но при этом очень женственная.  На совещании в прениях ей дали слово. Говорила дельно, но по молодости сбивчиво, а когда постучала маленьким кулачком по трибуне, по залу прошёл одобрительный смешок. Очень уж искренне была эта девушка и хороша. Вот здесь то и обратил внимание на неё Усман…

 На третий день знакомства, провожая Юлю в Ташкент, Юсупов сделал ей предложение. Этим же летом Усман со своим другом появился в доме на улице Кафанова. Накануне мать Юлии не спала всю ночь. Всё перемешалось: и то, что Юльке замуж рановато, а главное мучил её предрассудок: как дочь выйдет замуж за узбека, когда вокруг увиваются такие хлопцы, под стать ей?

Весь вечер Василиса Петровна наблюдала за новоявленным женихом. Ей понравились по-восточному  деликатные манеры  этого, как сразу было понятно, сильного человека. Когда она  его спросила из кухни:

- Вам блины пресные или кислые лучше? – он просто ответил:

- Средние.

Анекдот этот навсегда остался в семье.

Сейчас  Юля стояла рядом, а он не мог сказать ей ничего о своих воспоминаниях. Усман смотрел на жену, стараясь улыбнуться, но ни один мускул не дрогнул на лице. Она наклонилась, нежно сначала погладила по щеке, затем горячими губами поцеловала холодный лоб мужа. Сколько нежности было в этом прикосновении!  Усман закрыл глаза в знак благодарности…

С окна повеяло прохладой. Появились первые лучи солнца. Наступил новый день. Прожит ещё один никчемный день угасающей жизни  человека, который обладал неуёмной жадностью к жизни, и всегда сожалевший о каждом впустую  упущенном часе…

В 1949 году Юсупова назначили министром хлопководства С.С.С.Р, и Юсупов уехал работать в Москву. 20 марта, в день рождения Юлии Леонидовны  над Ташкентом бушевала весенняя гроза, с громом, бледными молниями, проливным дождём. Юлия хлопотала на кухне, дети помогали. Чувствуя беспокойство мамы,  Инесса с детской непосредственностью сказала:

- Мама,  наш папа обязательно прилетит, вот увидишь.

И он явился: шагнул прямо к праздничному столу в мокрой кожанке, плечистый, широкий, улыбающийся с ветками кавказской мимозы в руках. Этой традиции Усман Юсупов придерживался свято: в день рождения жены быть с нею. Да, Юлия была не только хорошей, любящей женой, но и понимающим другом, а самое главное — она стала прекрасной матерью как для своих, так и чужих детей. А это качество Усман ценил в ней выше всего, так как считал, что «Мать для  каждого из нас – святой человек!». Мать Юсупова Айимнисо жила в том старом домике, по дороге между Янгиюлем и сахарным заводом, куда они переселились со всей семьёй в 1916 году. «Ая» — так нежно называли её сын и все близкие – до глубокой старости трудилась. Была она искуснейшей вышивальщицей. В тяжкие годы жизни в Каптархоне её ремесло единственно спасало семью от голодной смерти. Теперь она вышивала тесьму для невесток, тюбетейки для внуков и внучек. Нет-нет к ней заезжали старшие из них, иногда жили подолгу, учась у неё певучему, образному народному языку. Усман был убеждён, что вкуснее матери никто не готовит.

Как сейчас ему, неподвижно лежащему, хотелось услышать родной ласковый, убаюкивающий голос матери. Усман увидел её сидящей во дворе, на айване, куда он приходил в минуты душевной усталости, слушал неторопливые её речи. И всегда уезжал от неё просветлённый, готовый вновь окунуться в дела, планы.

Постепенно речь стала восстанавливаться. В горле всё пересохло. Ему страшно захотелось пить воды. Юсупов пытался объяснить своё желание. Он посмотрел на жену, Юлия уловила взгляд мужа. Она догадалась, что ему нужно, налила в стакан воды, сунула трубочку и осторожно напоила мужа прохладной водой.

- Какое счастье ощутить во рту целительную влагу! – подумал Усман и откинулся на подушку. Перед его глазами возникло детище, смысл всей его жизни – Большой Ферганский Канал! Как долго он шёл к этому! 

Ферганский эксперимент вошёл в историю мировой ирригации как явление уникальное.  Трёхсоткилометровая река – четыре метра глубиной, тридцать вширь – должна была возникнуть в ирреальные сроки – не за годы, не за месяцы даже – за сорок пять дней!

Ирригаторы, а здесь их называли – мирабы и сипайчи, были в Средней Азии испокон веку искренне уважаемые люди. К ним относились как к святым, которые по признакам, только им ведомым, находили воду в пустыне. Специалисты преклонялись перед гением древних мастеров. Больше всего изумляло то,  как это народ, не располагавший развитой техникой, сумел отвести на свои поля воду в гористой местности.

Проблема водоснабжения на Востоке, особенно в засушливых районах была всегда. В народе сохранилась легенда, как во времена Худояра из Карадарьи пустили воду во вновь построенный арык Улугнар. Левый берег был при этом мгновенно размыт, и поток ринулся на поля, смывая посевы. Тогда мусульманские шейхи дали «мудрый» совет: закрыть разрушенное место телами дехкан, которые носят имя Тохта – «Стой». Сотню человек связали по двое и закрыли брешь их телами, а сверху засыпали камнями и снопами камыша. Такова была цена воды. Среди строителей нового канала, наверное, были внуки этих несчастных Тохта и Тохтасинов.

Опыт Ферганского канала стал большой школой. 170 тысяч – колхозников, строителей, ирригаторов, инженеров  строили канал. Мастерству бетонщиков и арматурщиков колхозники учились здесь у рабочих, которых прислал Текстильный комбинат и другие предприятия Ташкента. С раннего утра Юсупов в белой рубашке с короткими рукавами и полотняной фуражке объезжал вместе с Коржавиным участок за участком. Не везде работа шла гладко. Он мрачнел  всё более и более, слушая доклады инженеров. Начальники участков не оправдывались – просили о сочувствии:

- Ну что с ними поделаешь? Хороший грунт снесли в отвал, а в дамбу насыпали песок! Разве за всеми уследишь?

- Дамбы, дамбы…  Всё упирается в них. — Юсупова охватила ярость.

- Кому такой канал нужен будет? Вся вода сразу по степи разольётся. Зачем копаем, зачем силы тратим?              

В семнадцать часов, когда свирепое солнце, казалось, плавило песок, Юсупов созвал экстренное совещание начальников участков. Здесь он дал волю своим  эмоциям:

- Главное, чтобы каждый понимал, почему это дело такое важное, – помолчал, отпил глоток зелёного чая, и  более мягче, добавил. — А то мы одной рукой строим, а другой ломаем. Не годится так. Потёмкинская деревня нам не нужна. Канал должен работать.

Каждый день Юсупов проделывал этот маршрут. Его интересовало не только сроки и качество работы, но и то, как люди отдыхают, питаются. На каждом участке были предусмотрены условия быта: столовые, парикмахерские, магазины, сапожные и швейные мастерские. Вечерами уставший народ собирался на  импровизированной зрительной площадке, где на сцене показывали фильмы или выступали артисты. Это было поистине великое содружество труда и праздника.

Пройдет два с половиной месяца и Халима-ханум, Тамара-ханум, юная Мукаррам Туругунбаева пройдут в восточном танце под зазывные звуки карнаев и сурнаев, под ритмичные удары дойр в русле канала, а в след за ними, мгновенно заполняя следы, оставленные атласными башмачками, хлынет поток большой ферганской воды.

В сентябре 1939 года, казалось бы, огромное дело, самое важное в его жизни, было завершено, но Юсупов не испытывал радости. Скорее – усталость и непонятную пустоту. То же, что испытывает художник, положивший последний мазок на холст, или актёр на премьере. Это преддверие новой работы.

В 1953 году вскоре, после смерти Сталина, Хрущёв вызвал Юсупова в кремлёвский кабинет. Встреча была короткой.

- Я понимаю Усман, возможно ты спас мне жизнь в 43-м году, но теперь, как ты сможешь работать с дураком?

На следующий день вышел указ нового правительства  о ликвидации министерства хлопководства С.С.С.Р. А Усман Юсупов вернулся с семьёй в Ташкент. Ему назначили пенсию по возрасту, правда, вместо положенной союзной — (3000 руб.). Хрущёв распорядился назначить пенсию республиканского значения – 1200 руб.

Он был готов к тому, что произошло. Более того – он мужественно, сдержанно, с огромным достоинством принял своё отстранение от деятельности на высшем уровне. И когда предложили пост директора в «Баяуте – 4», принял его, не раздумывая.

В марте 1955 года Усман Юсупов приехал в Москву на совещание. К нему в гостиницу пришли дочь Инна – она училась в университете – и сын Владик с женой. Долго говорили о житье, учёбе.  Кто-то из детей посетовал на несправедливость по отношению к отцу.  И тогда глава семьи сказал:

- Знайте, мои дорогие, отец ваш всегда был честен. Перед народом и перед своей совестью. Мне поручили новую работу. Буду её делать.

На целину, на солёные земли, в землянки без электричества, в глушь  добирались через разъезд Бяут. С неудобствами Усман Юсупов смирился, знал, не век будет так. Угнетала мысль о бесперспективности хозяйства.  Посоветовавшись с главным бухгалтером Василием Сергеевичем Макаревичем, пришли к единому выводу: надо изменить оплату  труда, чтобы материально заинтересовать каждого рабочего. Юсупов пожал ему руку:

- С тобой мы, вижу, сработаемся, Василий Сергеевич.

Всех, кто был ему симпатичен, председатель называл по имени. Объяснил это одному дотошному ревнителю официальности очень просто:

- Ты сына своего как зовёшь? По фамилии, что ли? А они мне все разве не сыновья?

Юсупов жил в «Баяуте» почти безвыездно. Жена, младшие дети Зоя, Ульмас и Фархад жили здесь же в совхозе. Как все выходили в поле. Никто уже не находил ничего необычного, видя Юлию Леонидовну и даже самого Усмана Юсуповича с фартуком, набитым хлопком и делавшим его фигуру комичной.           С первым караваном отправлялся на хлопкопупкт директор совхоза Усман Юсупов. Болел за честь совхоза. Поздней осенью к нему постучались, и сообщили, что плана не будет: последнюю партию хлопка приняли с огромной скидкой на влажность. Он вскочил, ругаясь, и люди пожалели, что разбудили его, так болезненно он выглядел. Юсупов, топая по лужам в кирзовых сапогах, пошёл на склады. Со злостью выдрал клочок из вороха, растёр пальцами, даже понюхал и сплюнул.

- Посмотрите, разве этот хлопок можно назвать первым сортом? Вы что, хотите государству подсунуть эту дрянь?

Директор велел везти хлопок на сушилку. Он всю ночь провёл там, у смердящей печи, в пыли, следил за тем, чтоб хлопок не сгорел. Утром сам сдал хлопок первым сортом.

16 октября 1964 года, через два дня,  после снятия Хрущёва, Усману Юсупову  принесли выписку постановления с подписью Косыгина о назначении ему пенсии союзного масштаба и разницу суммы за прошедшие годы. Но Юсупов от денег отказался.

- Я уже прожил эту жизнь безо всяких выплат. Если можно, перечислите эти деньги в какой-нибудь детдом.

Жизнь в совхозе постепенно налаживалась. Колхозники и рабочие стали зарабатывать в два с половиной раза больше. Построили себе хорошие дома, посадили сады и виноградники. Деревья для Юсупова были его непреходящей любовью. Директор сам стоял в кузове, когда развозили юные яблоньки, вишни, персики по усадьбам и уговаривал всех покупать по больше… А год спустя его пригласили на традиционный курултай хлопкоробов в Ташкент, в театр имени Навои. Войдя в зрительный зал театра, он сел с краю. И вдруг произошло неожиданное: его пригласили в президиум. Там же, на курултае, вручали награды. Когда объявили громко:

- Медалью «За трудовую доблесть» — Усман Юсупович Юсупов, директор совхоза «Баяут-4», — зал поднялся как один человек. Он долго ждал, пока стихнут аплодисменты, подошёл  к микрофону, хотел что-то сказать, но поперхнулся и смолк. Глядя на восторженно хлопающих людей, не стыдился слёз, счастливый, гордый, — Усман Юсупов…

Усман лежал на высоко взбитых подушках и смотрел в окно… Он вспомнил лица многих своих друзей, соратников, которые вместе с ним прошли трудный путь становления, завоевания идей революционной партии большевиков. Людей, попавших в жесточайшую мясорубку века – репрессий, ровесники которого они были. И, к сожалению, приказ об их арестах и приговорах к смертной казни, он, Усман Юсупов, подписывал своей рукой. Эта страшное позорное участие в свершении судеб «врагов народа» до конца жизни не давало ему покоя…

На  бледном, сиреневатом небе засветился холодный лунный диск, затем появилась первая звезда. В хаузе, на тёмной глади воды, распластались тонкие листья лилий. Он сам посадил их. На лилиях должны были распуститься бутоны.  Но, чтобы их увидеть, надо было встать…

Боль сдавила грудь, дыхание стало тяжёлым, Усман попытался двинуться, но не смог.  Юлия была рядом. Она смерила давление, дала лекарство и села на край кровати. Усман нежным взглядом посмотрел на свою любимую и подумал:

- Да, я не ошибся тогда, когда через три дня после знакомства угадал, главное в её характере, в поведении, общее с моим взглядом на жизнь и решил: это та женщина, которая ему нужна…

Сейчас Усман всё-таки, набрался сил и  сказал:

- Ю-юля… Лю-юблю… — скупая мужская слеза скатилась из его глаз.

Она бросилась к нему, обхватила обессиленное тело, дорогого  ей человека, и, не сдержав себя, заплакала.

И это были его последние слова.

                                                                                         ©Мастура Исхакова.

   Автор использовала архивные материалы      Дома музея У. Юсупова и фрагменты книги  Б. Рескова и Г. Седова «Усман Юсупов».

      Просматривая сайт «ЦентрАзия» в интернете, я случайно, обратил внимание на фразу, которая меня удивила: » Вообще советские чиновники не боялись воровать даже при Сталине». Сначала, я не придал этому значения, полагая, что такое может написать человек, знающий события тех времён понаслышке или чужестранец. Но следующие строки, меня озадачили и расстроили. Привожу отрывок этого текста дословно: «… в 1944 г., когда вся страна недоедала и недосыпала, работая на победу, одним из принципиальных московских ревизоров было обнаружено, что в личной собственности руководителя компартии Узбекской ССР Усмана Юсупова находится табун отборных ахалтекинцев, крупное животноводческое хозяйство и даже целый винзавод, продукция которого доставлялась до самого Урала. Обо всем этом проверяющий немедленно доложил в Москву и получил указание прекратить проверку за подписью самого Георгия Маленкова «.  

Не понимаю, кому нужна эта несусветная чушь. Да не было у него никакой фермы и винзавода в собственности и не могло быть определенно. Я дружил с детьми Усмана Юсуповича и был в числе тех, кому выпали честь и удовольствие общаться с ним, восхищаться его мужественным характером, государственным мышлением, скромным образом жизни.  

Автору строк, видимо, трудно представить и поверить в то, что целью большевиков тех времён была не жажда наживы и, потому после их кончины, оставались из личных вещей лишь стоптанные сапоги и два костюма — один для повседневной носки, другой для похорон и праздников. Они жили несколько другой жизнью: всецело посвящали себя патриотическим идеям строительства новой жизни, сохранению единства страны, дружбе народов, защите Родины. Общественные интересы и ценности для них были выше личного обогащения.  

Я приведу лишь некоторые примеры, характеризующие те времена и некоторые факты из жизни Усмана Юсуповича Юсупова .   — По инициативе и при личном участии Усмана Юсуповича в 1939 году было совершенно первое узбекское чудо, когда 160 тысяч узбекистанцев в рекордно короткий срок — 45 дней, практически вручную, пользуясь одними лишь кетменями, кайлами и лопатами, вынули 18 миллионов кубометров грунта и построили Большой Ферганский канал, протяженностью 345 километров. Эти вновь освоенные земли, позволили окончательно избавить СССР от хлопковой импортной зависимости и продолжают давать стране и миру не один миллион тонн хлопка.

   — В годы войны Узбекистан, руководство республики и лично Усман Юсупович приняли сотни тысяч больных и раненных в 113 вновь организованных военных госпиталях, в крайне сжатые сроки обеспечил пуск и действие эвакуированных предприятий из Ленинграда, Ростова, Днепропетровска, Сум и других городов; организовал производство вооружения на двухстах крупных промышленных предприятиях республики.   — Узбекистан принял около миллиона эвакуированных, в том числе 200 тысяч детей. Более 4,5 тысяч сирот были усыновлены семьями: Шамахмудовых, Самадовых , Касымовых и лично Усманом Юсуповичем.   -За годы войны в фонд обороны страны жителями Узбекистана было внесено более 650 млн. рублей и около 55 кг драгоценных металлов. На эти средства были построены и отправлены на фронт танковые колонны, эскадрильи боевых самолетов и бронепоезда. Хочу особо отметить, что в собранных этих средствах есть, пусть хоть и небольшая, сумма из личных сбережений первых лиц республики Усмана Юсупова и Юлдаша Ахунбабаева

  Роза Багланова, знаменитая казахская певица, народная артистка СССР, в годы войны, делала свои первые шаги в искусстве при поддержке Усмана Юсуповича . Он лично вручил ей направление в Московскую консерваторию и тысячу рублей в качестве приза. Вот как описывает она в своих воспоминаниях об этом: «У меня выросли крылья, Усман-ака создал для меня все условия, оказывал материальную помощь моей семье. В центре города по улице Кафанова, переулок Тихий 11, выделил квартиру»  Ниже привожу отрывок из воспоминаний известного советского писателя Константина Симонова с небольшими сокращениями: «… самым сильным ташкентским впечатлением тех дней осталась для меня неожиданная встреча с первым секретарем ЦК КП Узбекистана Усманом Юсуповым. Хорошо помню долгий разговор с ним… Не знаю уж, почему, может быть, из-за стихов » Жди меня», первые строчки которых Юсупов вдруг прочел наизусть…

Юсупов гордился тем, что они разместили у себя в Ташкенте столько эвакуированных предприятий, выпускавших теперь военную продукцию, сколько никто сначала не надеялся тут разместить… Вполне допускаю, что такой хваткий и дальновидный человек, как Юсупов, с великим трудом размещая в сорок первом и сорок втором году в Ташкенте и вообще в Узбекистане то один, то другой эвакуированный завод сверх ранее намеченных, держал при этом в памяти не только войну, но и послевоенное будущее своей республики, заранее думал о том промышленном скачке в ее развитии, основой которого станут эти эвакуированные в военное время заводы и выросший вокруг них рабочий класс. Почти уверен, что и это присутствовало тогда в его мыслях. Но первоосновой самих этих мыслей о будущем была его не дрогнувшая в самые худшие для нас времена вера в победу «   А вот, что писал в своих воспоминаниях бывший боксёр чемпион Узбекистана и Средней Азии, военный разведчик, писатель- Cекретарь союза писателей СССР: » Усман Юсупов сказал мне на всю жизнь запомнившиеся слова: — Учти, дорогой Володя. Эта награда, которую ты получил, эта звездочка, которая сияет на твоей груди, будет тебе помогать в жизни. Ты будешь расти, будешь продвигаться вперед и по работе и по должности. Но представь себе это восхождение как восхождение в гору. Вот ты идешь в гору, рядом с тобой идут другие люди, и, как это бывает в горах, иногда из-под ног выкатывается камень, можно оступиться, можно даже упасть. Но если это произойдет с каким-то другим человеком, он встанет, отряхнется и пойдет дальше. А вот если такая беда произойдет с тобой, Золотая Звезда превратится уже в тяжелый груз. Тебе, если ты не оправдаешь великое доверие, которым наделили тебя партия и правительство, подняться будет намного тяжелее. Всю жизнь помню я эти мудрые слова Усмана Юсупова. На следующее утро я поехал выступать перед колхозниками. К своему удивлению, проезжая по городу, я увидел свой огромный портрет около сквера Революции, затем еще один на Ходре. Под ними была подпись: «Сын узбекского народа Герой Советского Союза Владимир Карпов» Вот таким, даже в мелочах государственно мыслящим человеком был Усман Юсупов. Встречу с молодым парнем, ставшим Героем Советского Союза, он использовал для укрепления интернациональных чувств, для поднятия трудового энтузиазма уставших за годы войны колхозников, для того, чтобы поучить уму-разуму и меня, молодого человека, удостоенного высокой награды «.

  -После трудных предвоенных , военных и послевоенных лет Усман Юсупович в 1950 году был переведён в Москву министром вновь созданного Министерства хлопководства СССР. Но вскоре, после кончины И. В. Сталина, это министерство скорополительно ликвидировали и министр Усман Юсупович Юсупов был отправлен на родину, где он трудился в скромной должности руководителя совхоза до последних дней жизни.  -Усмана Юсуповича Юсупова обвиняли до войны в авантюризме и вредительстве, во время войны в предательстве и укрывательстве врагов народа, после войны в массовых репрессиях довоенного периода. Дело дошло до того, что в 1946 году на основании анонимного заявления о злоупотреблениях, было создано, так называемое, «Дело Юсупова». Членам Политбюро: Молотову В.М, Маленкову Г.М и секретарю ЦК Патоличеву Н.С, пришлось разбираться и встать на защиту честного имени Усмана Юсуповича Юсупова.  - Сын батрака, рабочий хлопкоочистительного завода, руководитель Узбекистана 1937-50 годов награждённый орденом Отечественной войны Первой степени, шестью орденами Ленина. множеством других наград и медалей. 

 - Усман Юсупович был образцом ответственности за каждое сказанное им слово. Иногда мне казалось, что он цитирует чьи-то высказывания или на память воспроизводит афоризмы философов. Вот несколько из них: «Победу одерживает тот, кто больше верит в свой успех», «Архимеду нужна была точка опоры, земля и есть, точка опоры, наша кормилица-мать», «Настоящий узбек на клочке земли может прокормить не только свою семью».  -Мой друг Алексей Петроченко, редактор газеты «Комсомолец Узбекистана», называл Усмана Юсуповича отцом и относился к нему как к инстанции высшей справедливости. Однажды весной, мы застали Усмана Юсуповича во дворе с кетменём в руках. Он аккуратно окучивал почву вокруг фруктовых саженцев. «А вот и помощь пришла» — сказал он и после крепких рукопожатий вручил нам увесистый кетмень. Мы с Алексеем старались, как могли, демонстрировать свои способности, энергично работая попеременно одним кетменём. «Молодцы все мы крестьянские дети — сказал Усман Юсупович и улыбнувшись обратился к Алексею с вопросом: «Ну как, что тяжелее перо или кетмень?» «Это зависит от того в чьих руках» — быстро нашёлся Алексей. Усман Юсупович призадумался и со свойственной ему неторопливостью лаконично сказал: «Да, ты, может, и прав, одним кетменем можно выкопать одну или две ямы для покойников, а пером можно копать ямы для тысяч людей одновременно».

Беседу мы продолжили уже под тенью ветвистой цветущей яблони за пиалочкой зелёного чая. Алексей был рад такой возможности и задавал самые, как ему казались, каверзные вопросы о репрессиях, врагах народа, о Хрущеве…Усман Юсупович, не торопясь и спокойно излагал свои мысли буд-то диктовал для стенографической записи. Ниже привожу запомнившиеся мне ответы и некоторые его мысли, которые оказались, как мне кажется, пророческими:  Нас обвиняют в жестокости. А как мы должны были реагировать на смерть Сергея Мироновича Кирова?, За что убили Хамзу?. За что перерезали горло женщинам, открывшим своё лицо? Партия боролась с перерожденцами, капитулянтами и предателями, которые пытались сбить её с верного пути и расколоть ее ряды. Любому дехканину не нужно объяснять, зачем нужно удалять сорняки из огорода. Беспечность приводит к тому, что сорняки душат окружающих и живут, в конечном итоге, за счёт полезных растений. За счёт кого и чего живут баи, воры, жулики? Вредители были, ярые националисты и сепаратисты тоже были, они есть и сейчас, живут среди нас и ехидно посмеиваются над тем, что для нас свято. Ждут удобного момента разжечь национальную рознь, захватить и поделить народное добро и стать буржуями.  

Приказ главнокомандующего в критический момент войны: «Ни шагу назад» был, конечно, суров, но своевременный и вынужденный. Вместе с тем партия своевременно признала, что были перегибы и к, сожалению, не единичные. Открытая критика и закулисная заговоры и сплетни — вещи несовместимые. Вы думаете, что осужденных за антисоветские высказывания людей, подслушивали, ловили и сажали?. Конечно нет. Я всегда был против и не оправдываю действия НКВД, но представьте себе положения работника органов, который получает десятки и сотни писем и доносов на людей о готовящимся заговоре, вредительстве, шпионаже, предательстве. Оперативно не реагировать — значить быть пособником. Органам приходилось действовать решительно смело, порой рискуя жизнью, разоблачая ярых противников нового строя. Справедливости ради надо сказать, что некоторые работники органов милиции, суда, прокуратуры переусердствовали в выполнении своих обязанностей. Не зря о таких служаках говорили: » когда ему велят принести тюбетейку он приносит голову с тюбетейкой вместе!» Парой трудно было определиться, насколько опасен тот или иной писака, любитель анекдотов или настоящий провокатор. Они писали друг на друга, обвиняя работников советской власти, что к врагам не принимаются необходимые меры.

Однако, были и такие, которые сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к уголовной ответственности невинных людей.   -Я не могу назвать фамилии тех, кто обвинял меня в авантюризме, вредительстве и в пособничестве врагам народа, потому что в своём большинстве это были письма без подписи или с поддельными подписями, то есть анонимные. А тех, которых я знаю, ещё живы, не хочу огорчать и себя расстраивать. К примеру, директор одного из авторитетных институтов в Москве, давал официальное заключение, что записка, представленная мной по орошению земель Ферганской долины является авантюрой и вредительством. Но позже он был награждён высшей правительственной наградой за участие в строительстве Ферганского канала. Других я простил, потому что многие из них позже попросили прощения за свои поступки, совершенные по молодости и по науськиванию своих покровителей. А что касается защиты врагов народа, расскажу один случай, за что меня официально обвиняли. Судите сами.

-Произошло это в 1943 году, На территории нашего военного округа на станции Арысь в Казахстане взорвался склад. Как и ожидалось, срочно из Москвы прибыла военная комиссия для разбора. Неожиданностью для меня оказалось решение об аресте командующего Среднеазиатского военного округа Курбаткина П.С. Павел Семенович был выпускником курсов красных командиров в Ташкенте и имел заслуги за безупречную службу в Испании и республиках Средней Азии с довоенных времен. В 1940году ему было присвоено звание генерал-майора и в 1941 году он был назначен командующим войсками Среднеазиатского военного округа.   Я немедленно пригласил командующего и представителей тройки, прибывших для ареста в свой кабинет. Три крепких офицера, сопровождая Командующего, прибыли в здании Центрального комитета, оставив одного в приемной, двое других с Курбаткиным зашли ко мне и по военному отдав честь, вручили мне пакет. Я предложил им сесть, но почувствовал, что они не собираются этого делать. Я тоже не стал садиться, вскрыв пакет стал знакомиться с содержанием приказа. (Ниже прилагается приказ # 42 НКО СССР от16 августа 1943 г. в сокращенным виде)   «…6 июля 1943 года в окружном артиллерийском складе САВО (ст. Арысь) произошел взрыв боеприпасов, расположенных в штабелях на открытом воздухе и в хранилищах. В результате взрывов и возникшего пожара убито 4 и ранено 46 человек, уничтожено боеприпасов 414 вагонов, сгорело и разрушено ряд хранилищ, зданий, навесов и различное ценное имущество…  Все эти преступные нарушения правил хранения и сбережения боеприпасов, повлекшие за собой бессмысленную гибель людей и большого количества ценного боевого имущества, могли иметь место только в силу отсутствия повседневного и тщательного контроля за работой единственного в округе склада, а также должной требовательности со стороны соответствующих начальников, начиная с командующего войсками и члена военного совета округа.  Приказываю:   1. Виновных в преступной бездеятельности по налаживанию на складе # 42 строгого порядка, отсутствие которого повлекло за собой столь серьезные последствия: командующего войсками Среднеазиатского военного округа генерал-майора т. Курбаткина, члена военного совета Среднеазиатского военного округа генерал-майора т. Шишкина, начальника штаба округа генерал-майора т. Липатова, командующего артиллерией округа генерал-лейтенанта артиллерии т. Дереш, начальника артснабжения округа полковника артиллерийско-технической службы т. Донкова, начальника 3-го отдела УКА округа полковника артиллерийско-технической службы т. Рощупкина, начальника пожарной инспекции округа капитана административной службы т. Иончика, начальника склада 42 инженер-майора т. Воробьева, начальника пожарной охраны склада капитана административной службы т. Абродина предать суду военного трибунала, с отстранением на время следствия от занимаемых ими должностей.   2. Военной прокуратуре выявить и привлечь к ответственности и других виновников по этому делу. Следствие закончить в 10-дневный срок.  О результатах проверки и принятых мерах донести через соответствующих начальников главных и центральных управлений к I сентября с. г.  Народный комиссар обороны  Маршал Советского Союза И. СТАЛИН   После ознакомления с приказом у меня не осталось сомнения, что командующего ждёт высшая мера наказания. Меня обдало каким-то внутренним жаром и бросило в дрожь. Я схватил телефон прямой связи и стал настоятельно требовать соединить меня с товарищем Сталиным. Вскоре я услышал спокойный и знакомый голос в трубке: «Что-то случилось с тобой Усман?. «Со мной нет! То есть, да!» взволнованно и сбивчиво выпалил я. «Так да? или нет?» — Переспросил меня Иосиф Виссарионович всё в том же спокойном тоне. Я собрался с мыслями и изложил суть дела на одном дыхании о том, что нельзя арестовывать командующего нашего военного округа, генерала майора Курбаткина Павла Семёновича, активного участника гражданской войны и ликвидации басмачества в Туркестане, войны в Испании и обеспечивающего подготовки кадров в тылу для победы. На вопрос: » Ты уверен в своём саратнике?» Я чётко по военному ответил: «Так точно товарищ Сталин, Уверен и клянусь собой, партийным билетом и заверяю, что товарищ Курбаткин верный и преданный делу партии и народа коммунист!». Наступила пауза. Мы остолбенело ждали, как в гоголевской «немой сцене», пока не послышался всё тот же спокойный голос: «Усман! Политбюро осудило массовые аресты и огульные расправы, думаю, что мы и впредь не допустим нарушений социалистической законности. Успокойся! Мы примем соответствующие меры. А от себя лично, хочу поблагодарить тебя за твою решительность и смелость в защиту людей, которым ты веришь. Немногие поступают так. Я верю тебе! Если бы мы все так поступали, мы сохранили бы многие жизни». Вот так, нам удалось сохранить костяк генералитета военного округа в полном составе до полного разгрома фашистской Германии.

А Павел Семёнович позднее был повышен в звании генерал-лейтенанта и более десяти лет с достоинством и честью служил в рядах вновь созданного Туркестанского военного округа, был награжден орденом Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени и другими правительственными наградами. Мы поддерживали с ним дружеские связи и после того как меня освободили от высоких должностей и когда некоторые » друзья» остерегались встреч и общений со мной.Алексей, выдержав паузу, задал очередной вопрос, который, как мне показалось, не очень понравился Усману Юсуповичу. Он поморшился с таким видом буд-то съел что-то кислое и, немного успокоившись, стал отвечать медленно подбирая аккуратные слова: — «Во-первых я не барышня, чтобы Хрущев меня любил или не любил. Во-вторых он, конечно, понимал, что я не соглашусь с его оппортунистческими идеями чернения нашей истории. В-третьих я открыто высказывался, что Берия мог быть каким угодно злодеем, но не мог быть агентом империализма. Империализм он презирал не меньше, чем Маркс и Ленин. В-четвертых я слишком хорошо знал Георгия Максимильяновича, Вячеслава Михайловича, Лазаря Моисеевича и других. Они не были антипартийцами. Они возражали не против линии партии. Они не соглашались с поведением распоясовшегося безответственного человека. После этих слов Усман Юсупович немного отошёл от грусти и даже, как бы в шутку, продолжил: — » А кто его знает» — быть может потому, что я оказался случайным свидетелем его унижений перед Сталиным. А может потому, что я могу отличить кукурузу от хлопка».   Можно много приводить примеров о жизненном пути и благородных поступках Усмана Юсуповича о нём написано немало мемуаров, издана книга в серии ЖЗЛ (Жизнь замечательных людей).Добрую память о нём хранит узбекский народ. Я лишь хочу высказать пожелания новому поколению: беречь, помнить и приумножать лучшие и драгоценные качества людей старшего поколения; их преданности делу, мужеству и бескорыстию.

   Первый секретарь ЦК компартии Узбекистана Ш.Р. Рашидов в своей траурной речи в Янги-юле назвал Усман Юсуповича Юсупова Великим.   Усман Юсупович Юсупов был человеком чести и слова, верности долгу и беззаветному служению народу.   В заключение хочу процитировать для начинающих историков, молодых журналистов и всем, кто хочет познать истину, известный афоризм: «Благородство и мужество — родители, а верность и совесть — их дети близнецы; сколько величия и блеска у родителей, столько великолепия и сияния у детей». Не торопитесь клеймить своих отцов и прадедов. Будьте внимательны и осторожны, в оценке событий прошлого. Помните ответ Марк Твена юноше, который жаловался, что его родители «малопонятливые»: » Потерпите! Когда мне было четырнадцать лет, мой отец был так глуп, что я с трудом переносил его. Но когда мне исполнилось двадцать один год, я был изумлён тем, насколько этот старый человек поумнел «

Справка: Юсупов Усман Юсупович был отправлен на пенсию без каких-либо льгот. Но после смещения Хрущева к нему приехал ответственный секретарь Комиссии по персональным пенсиям и привез ему выписку из постановления Совмина СССР за подписью Косыгина о назначении ему пенсии союзного значения с выплатой разницы за все прошедшие годы. Но Усман Юсупов от разницы отказался сказав: — » Я уже прожил эти годы без всяких выплат. Если можно, перечислите эти деньги в детские дома
«

Источник.