(Кандидат богословских наук)

«Я – плач, что в смехе всех времен порой сокрыт, как роза…

  И вновь не кровь моя ль горит на всех устах, как роза»[1].

Отец Абу Али ибн Сины, Абдуллах ибн Хасан был родом из города Балха[2] (ныне город Вазирабад, Северный Афганистан), родился он приблизительно в 950 году[3] «это был год, когда в Мекку возвращался из двадцатилетнего карматского плена Черный камень Каабы – святая святых ислама»[4]. Кто он был по национальности? Трудно сказать, но уж точно не араб. Одни считают его иранцем,  другие говорят о его тюркском происхождении[5]. Скорее всего, он был тюрком, на это указывает и тот факт, что он женился на девушке, принадлежащей к славному тюркскому племени «ашина», которое очень строго подходило к вопросу нации, делая это ради сохранения чистоты рода. Недруги Авиценны утверждали, что его отец был еретиком, исмаилитом и состоял в обществе «Братьев чистоты». Несмотря на данные (и если говорить по правде, не совсем лестные) характеристики, приходится сделать оговорку: да, он был исмаилит, ну и что же? Разве можно называть человека еретиком, только исходя из того, что тот стремился к получению знаний?  И разве мало в исламе святых, которые пользуются обоюдным уважением как со стороны суннитов, так со стороны и шиитов? Как быть с этим? «Братья чистоты» не были радикальным или реакционным обществом, они не призывали к джихаду, они хотели знаний. Так за что же их ненавидеть или осуждать?

Действительно в Балхе было много последователей общества «Братьев чистоты»[6], это исторический факт, и «собирались они только по ночам, в развалинах»[7]. У двадцатилетнего отца ибн Сины, Абдуллаха была уже начальная степень посвящения: он научился жить, отказавшись от роскоши, женщин и лжи. У сорокалетнего Натили, старшего друга Абдуллаха и будущего учителя ибн Сины, была третья степень. Натили писал и трактаты, так в дошедшем до нас единственном отрывке одного из них рассказывается, как он понимал совершенство. Он различал три его ступени: первая – когда человек может создавать себе подобных; вторая – когда формируется мыслящая душа, и разум из возможного становится реальным; третья – когда понимаешь, как надо управлять собой, семьей и народом.

По неизвестным нам причинам, Абдуллах, по одним данным в 976 году[8], а по другим в 978 году[9] (скорее всего, верна вторая дата) переезжает из города Балха в маленькое селение Афшана[10], под Бухарой. Здесь он находит свою спутницу жизни Ситору-бону (ее имя в переводе означает «звезда»). В Афшане у них родились два сына: старший Хусейн (это собственное имя ибн Сины) родился в конце августа 980 года, и младший Махмуд (моложе Хусейна на пять лет). Афшана в X веке была небольшим, но сильно укрепленным селением, которое славилось еженедельным базаром. По-видимому, несмотря на небольшие размеры Афшаны, уровень интеллектуальной жизни в ней был высок. Отец ибн Сины занимал видное место среди городской знати. 

В это время в Бухаре правил Нух ибн Мансур Самани, за малолетством последнего (ему было всего 15 лет), все дела решались его матерью и визирем Утби, который был умным и энергичным человеком и, конечно же, было в его интересах собирать вокруг себя знающих и честных людей. Этим и объясняется назначение Абдуллаха на пост чиновника финансово-податного ведомства в селение Хармайсан («Земля Солнца»; ныне город Вабкент). В связи с этим назначением, семья Абдуллаха переезжает в 986 году в Бухару, где Хусейна назначают на учебу[11].

Полное имя ибн Сины звучит так: Абу Али Хусейн ибн Абдуллах ибн Хасан ибн Сина. В традиции восточных народов был обычай: вплетать в имя новорожденного всю родословную его семьи. Итак, из имени ибн Сины можно узнать следующее:

Начальное наименование «Абу Али» само по себе свидетельствует об ибн Сине, как об отце мальчика по имени Али, но так как мы знаем, что ибн Сина умер бездетным, это наименование кажется странным. На самом деле, все довольно легко объясняется. Дело в том, что на Востоке существует традиция давать «кунью» (то, что ставится перед именем), это своего рода предзнаменование будущего поколения. Так и отец ибн Сины дал своему сыну такую «кунью» в надежде на то, что у него когда-нибудь будет внук по имени Али.

Имя Хусейн является собственным именем ибн Сины.

Предлог «ибн» указывает на происхождение, на отца. Из этого можно сделать заключение, что Хусейн является сыном Абдуллаха и внуком Хасана.   

Вот только с окончанием имени «ибн Сина» дело обстоит не так то просто. В роду Абдуллаха не было предка по имени Сина, да оно и не является именем. Это если будет угодно прозвище, но, ни в коем случае не имя. Разгадка данного прозвища кроется в филологическом растолковании данного слова. «Сина» в переводе с языка «фарси-дари» означает «ювелир», или же «сверлильщик жемчужин»[12]. Это прозвище было дано ибн Сине народом, за его патриотизм в отношении к родному языку. Ведь, конечно же, понятно, что арабский язык не был родным для среднеазиатского народа, у которого была своя самобытная культура.

Первым воспитателем и учителем ибн Сины был его отец, Абдуллах. Домашнее образование тогда включало следующий курс словесных наук: грамматика, теория словесности и стилистика. Ибн Сине было десять лет, когда он завершил свое начальное образование. Уже в детском возрасте Хусейн отличался незаурядными способностями: он знал наизусть Коран, и прекрасно разбирался в грамматиках родного (фарси-дари) и арабского языков. Позже, Абдуллах приглашает ученого Махмуда Массоха (торговец зеленью) для обучения сына математике, которая включала в себя арифметику, геометрию и алгебру; а также Исмаила аз-Захида для обучения логике и фикху (мусульманское законоведение).

Отец ибн Сины, как мы об этом уже упоминали выше, являлся последователем исмаилизма[13], получившего широкое распространение в Бухаре. Средневековый историк Бейхаки сообщает, что Абдуллах занимался изучением трактатов «Ихван-ас-Сафа»[14]. Учение исмаилизма в то время включало элементы свободолюбия в своей социальной доктрине и считалось еретическим с точки зрения ортодоксального ислама. В доме Абдуллаха часто обсуждали социально-философские проблемы в духе исмаилизма, читали сочинения «братьев чистоты». Члены кружка пропагандировали светские знания и ставили перед собою задачу очистить учение ислама от невежественных догм при помощи философии. Брат Махмуд стал, как и отец, последователем исмаилизма[15]. Сам Хусейн тоже в деталях ознакомился с исмаилитским учением, что не могло не отразиться на его мировоззрении, хотя официально он и отмежевывался от этого учения. «Отец мой, – писал он в «Жизнеописании», – был из тех, кто проникся учением египтян, и считался исмаилитом. От них он воспринял учение о душе и разуме в том виде, в каком они излагали и понимали сами. Таким же был и мой брат. Всякий раз, когда они беседовали между собой, я слушал их и понимал, что они говорили, но душа моя не принимала сказанного ими»[16].

Когда в Бухару приехал известный ученый Абу Абдуллах Натили[17], друг Абдуллаха по кружку, отец Хусейна поселил его в своем доме с целью дать старшему сыну систематическое образование. Учитель удивлялся способностям ученика. Через некоторое время оказалось, что юноша лучше, чем его седобородый наставник,  разбирается в  трудах Эвклида и Птолемея,  глубже понимает логику. Натили убеждает отца Хусейна ни в коем случае не прерывать учения сына.

Ибн Сине было 15 или 16 лет, когда он начал заниматься самостоятельно, быстро овладевая достижениями всех известных тогда наук. Овладев в совершенстве логикой, естественными и математическими науками, философией и теологией, ибн Сина приступил к изучению медицины и занялся врачебной практикой: «Потом я увлекся наукой врачевания и стал читать книги, написанные о ней. Медицина не из трудных наук, и поэтому за короткое время я настолько овладел ею, что даже самые превосходные мужи медицины стали учиться у меня науке врачевания. Я стал посещать больных. Благодаря приобретенному опыту передо мною открылись неописуемые врата врачевания»[18].

После того как медицина тоже покорилась уму молодого ученого, ибн Сина решил более глубже изучить книгу Аристотеля «Метафизика», переведенную на арабский язык[19], но увы она осталась недоступной для его познания (возможно перевод был неточным): «Я вновь обратился к [изучению] метафизики и прочел книгу «Метафизика», однако ничего в ней не понял, и цель сочинившего ее осталась скрытой от меня. Я перечитал ее сорок раз, и выучил ее наизусть, но при всем этом так и не понял, ни ее, ни цель, ею преследуемую. В отчаянии я сказал себе: «Это книга, к пониманию которой нет пути!»[20] Отчаявшись совсем, ибн Сина уже и забыл думать об этой книге, как вдруг обходя, по своему обычаю, книжные ряды базара он услышал, как один из торговцев громко расхваливал какую-то книгу. Заинтересовавшись товаром, да и цена ее была не высокой, всего три дирхема, ибн Сина купил эту книгу, она называлась «О целях книги «Метафизики»» [21], а автором ее был некий Абу Наср Фараби[22]. Эта книга, по-видимому, многое прояснила для ибн Сины в философии Аристотеля: «Вернувшись домой, я поспешил прочесть ее, и тут же мне открылась цель той книги, которую я выучил наизусть с начала до конца. Я очень обрадовался этому и на следующий день раздал много милостыни беднякам, воздавая благодарности всевышнему»[23].

Таким образом, произошло первое знакомство ибн Сины с перипатетизмом, в его восточном обрамлении. «Знакомство Ибн-Сины с вышеназванным трудом Фараби, – отмечает А.Ю. Якубовский, – по-видимому, сыграло большую роль в формировании его философских взглядов, так как оно помогло ему, если не полностью, то частично отойти от господствующих тогда чисто идеалистических и мистических идей неоплатонизма…»[24].

Тем временем правитель Бухары Нух ибн Мансур тяжело заболел. Врачи не смогли его вылечить, и болезнь прогрессировала. «Поскольку мое имя было известно в их среде благодаря моей начитанности, они упомянули ему обо мне и попросили его вызвать меня. Я явился и принял участие в его лечении, и отличился при этом. Однажды я спросил у Нух ибн Мансура разрешение пойти в его библиотеку, чтобы изучить имеющиеся там книги по медицине. Он разрешил мне, и я вошел в здание, где было множество комнат. В каждой комнате были сундуки с книгами, поставленные один на другой. В одной комнате были книги по арабской поэзии, в другой – книги по фикху, и так в каждой комнате [находились] книги по какой-либо отрасли науки.

Я познакомился со списком книг предшественников и попросил те, которые были нужны. Я увидел там книги, названия которых многие люди никогда не слышали, и сам я не видел их ни ранее, ни после того. Я прочел те книги, усвоил все полезное, что было в них, и познал степень [учености]  каждого автора»[25]. Именно здесь, в библиотеке[26], ибн Сина познакомился с уже тогда известным Абу Райханом Беруни[27]. Скорее всего, эта встреча могла быть в 996 году.     

Итак, к 17 – 18 годам ибн Сина уже сложился как вполне зрелый ученый. Об этом свидетельствует и факт его переписки и полемики с Абу Райханом Беруни, которая состоялась в 997 г. (а не в 998 – 999 гг., как думал Ю.Н. Завадовский, или после 1005 г., как полагал А.М. Беленицкий) по ряду важнейших философских и общенаучных проблем[28]. Беруни задал ибн Сине десять вопросов в отношении книги Аристотеля «О небе» и восемь – в отношении его же книги «О физике». В библиографических источниках указываются также еще вопросы об интеллекте, бытии и философии[29]. Некоторые историки (Бейхаки) утверждают, что «переписка закончилась ссорой», и из-за нее в XIII веке «в Бухаре просто не было возможности углубиться в метафизику».

Что же там случилось на самом деле, ведь ибн Сина не похож на грубого и невоспитанного человека. Абу Али в рассуждениях всегда доверял только Логике, и если дело доходило до выбора между логикой и авторитетом, он всегда оставался верным первой. Вот это, наверное, и смутило Беруни, так как по образу мышления он был математиком, и для него было неясным, как можно сомневаться в том, что уже веками повторяется всеми? Но ведь как мы знаем, авторитет зачастую скрывает порой и невежество. И не будь бы человека, который бы в нем засомневался, наука бы дальше и не продвинулась.

Ибн Сина очень рано начинает заниматься творческой деятельностью. По просьбе соседа Абулхусейна Арузи он пишет «Китаб ал-Маджму» («Сводную книгу»), или «Ал-Арузия», в которой изложил все науки, кроме математики. В то время ему был 21 год. По просьбе другого соседа, хорезмийца Абу Бакра Бараки, он пишет книги «Ал-Хосил ва-л-Махсул» («Итог и результат») в 20 томах, в которых разъяснялось содержание философии, и в 2 томах «Ал-Бирр ва-л-Исм» («Благодеяние и грех») по этике[30].

В это время ученый перенес личную трагедию: умер его отец. Чтобы содержать семью, юноша поступает на государственную службу. То было время заката династии Саманидов, время анархии. Вскоре Бухара оказывается под властью Караханидов. Ибн Сине приходится покинуть Бухару и в 1002 г. переехать в столицу Хорезма город Гургандж (ныне город Ургенч), который почти не затронули разыгравшиеся в конце X в. события. Столица Хорезма являлась также важным культурным центром. Здесь в знаменитой «Академии Мамуна» группировалась блестящая плеяда ученых: Абу Райхан Беруни, Абу Сахл Масихи, Абу Наср Ирак (или Аррак, по другому чтению), Абул Хайр Хаммор. К этой плеяде присоединился и ибн Сина.

Хорезмийский круг ученых[31] приветливо встретил его. Визирь Ас-Сухайли, один из образованных людей своего времени, отнесся к нему крайне доброжелательно. Здесь ибн Сина продолжал совершенствовать свое образование, оттачивая в диспутах свои идеи и обогащая врачебную практику. Недолго длилась, однако, его активная творческая жизнь в Гургандже. В 1013 году[32] (по другим источникам в 1008 году[33]) он покидает город. Что же послужило причиной отъезда? Средневековый историк Низами Арузи Самарканди в своем произведении «Чехар Макала» (Четыре рассуждения) пишет об этом следующее: «Когда Абу Али ибн Сина находился при дворе эмира Хорезма – Абу Аббаса ибн Мамуна, Махмуд из Газны, упоенный победами, пожелал прославиться как меценат ученых. Поэтому он послал одного известного человека под именем Ходжа Хусейна Али ибн Микаила[34] с письмом следующего содержания: «Слыхал я, что на службе Хорезмшаха находится несколько ученых мужей, которым нет равных… Вы должны прислать их в мой дворец, чтобы я мог использовать их знания»[35]. Прежде чем отправить ученых в Газну, Хорезмшах познакомил их с полученным письмом и сказал: «Махмуд имеет сильную руку и большую армию: завоевал Хорасан и Индию и даже потребовал Ирак, мы, следовательно, не можем его ослушаться и не выполнить его поручения. Что вы можете сказать на это?»[36].

Многие ученые, в числе которых были Абу Райхан Беруни, Абу Наср Ирак, Абул Хайр Хаммор согласились ехать в Газну, и потому приняли «приглашение». Только лишь Абу Али ибн Сина и Абу Сахл Масихи отказались ехать к Махмуду. Крупный исследователь истории ислама А. Мюллер, вскрывая причины нежелания ибн Сины ехать к султану Махмуду, пишет: «Из любви ли к независимости или из осторожности, но роль собачки в клетке льва была ему антипатична, ему, который вовсе не желал скрывать своей склонности к вольнодумству»[37].

Для ибн Сины был теперь только один выход – бежать из Хорезма. Вместе со своим другом Абу Сахлем Масихи, он решается на опасный переход через пески Кара-кум к городу Гурган (Джурджан). По пескам в летние месяцы никто не ходил, только беглые рабы и разбойники. В песках, не выдержав тягот перехода и сильного песчаного бурана, умирает на руках ибн Сины его друг Абу Сахл Масихи[38] (христианин несторианского толка). Перед смертью он завещал свой нательный крест и все свои книги Абу Али ибн Сине. Они не дошли всего каких-то 18 километров до города Нисы. Масихи был для ибн Сины не только другом, но и учителем. «Он научил его двум вещам: относиться к медицине, как к науке, а не к общим рецептам на тот или иной случай, и ценить не отточенность знаний, что так же естественно для врача, как дыхание для человека, а человеколюбие»[39].

После того как о бегстве ибн Сины стало известно послу Махмуда, Ходже Хусейну Али ибн Микаилу, он тут же велел Абу Насру ибн Ираку нарисовать портрет ибн Сины, а султан Махмуд приказал другим художникам сделать много копий с него и разослал их вместе с указом во все стороны. Случай беспрецедентный для того времени, ведь в исламе запрещается всякое изображение человека. Это говорит о многом, уж если с человека пишут портрет, несмотря на догмы религии, значит, он действительно нужен.

После города Нисы, ибн Сина долго перебирался из города в город (Бавард, Тус, Саманкан, Джаджарм), так как слуги-ищейки Махмуда все время не давали ему вздохнуть спокойно. В Нишапур Абу Али не зашел, боялся быть обнаруженным, и потому остановился в деревне Шиккан. Здесь он встретился со знаменитым идеологом суфизма шейхом Абу Саидом Мейхенейским[40]. «Старинные источники, – пишет профессор А.А. Семенов, – сообщают любопытные подробности об этой встрече двух знаменитостей совершенно различных миросозерцаний, двух полюсов в своих интересах и достижениях. Ибн Сина был представителем точной науки, основанной на опыте и доказательствах; Абу Саид же является крайним мистиком, основывавшим познание вещей только на вере. Предметом их бесед и дискуссий в присутствии многочисленных учеников мейхенейского «старца», были тонкости аристотелевой логики, положения скептика-философа Пиррона, физический закон свободного падения тел (в Европе открытый Ньютоном в XVII в.) и прочее»[41]. Формула философии Абу Саида выглядит так:

                              «Ты был со мной, и я не познал тебя, -

                              Или ты не был со мной, и я не познал тебя?

                              Когда мое «я» исчезло, тогда я познал тебя,

                              Пока был «я», я не познал тебя»[42].

Направляясь в Гурган, ибн Сина не случайно надеялся найти покровительство у Кабуса ибн Вашмгира. Гурган был столицей династии Зияридов. Здесь с 977 г. правил Кабус ибн Вашмгир, согласно характеристике Е.Э. Бертельса, – «талантливый поэт, искавший для себя образцы в доисламской арабской поэзии, изумительный стилист, письма которого долгое время считались классическим образцом арабского эпистолярного стиля. Кабус окружил себя лучшими представителями науки и искусства и сделал свой маленький Джурджан литературным центром, задававшим тон феодальным дворам Западного Ирана»[43]. Понятно, почему ибн Сина стремился именно сюда. Но здесь он долго не задержался, так как Кабус был схвачен и заточен в одну из крепостей, где он и скончался[44]. Вероятно, по этой причине он, не задержавшись в Гургане, уехал в Дахистан. Здесь ибн Сина тяжело заболел и вновь вернулся в Гурган, где встретил Абу Убайда Джузджани, который стал его «верным» учеником[45], «преданным ему до конца жизни». По свидетельству Абу Убайда, здесь ибн Сина начал писать свой знаменитый «Канон врачебной науки». В Гургане он написал также «Китаб ал-Авсат фи-л-Мантик» («Средняя книга по логике»), «Китаб-ал-Мабда ва Маад» («Книга исхождения и возвращения») и «Китаб-ал-Арсад ал-Куллия» («Книга общих наблюдений»).

Но ибн Сина и на этот раз долго не задержался в Гургане. Опасаясь, по свидетельству историков, преследований со стороны султана Махмуда, ученый уезжает в Рей (5 – 10 км от современного Тегерана), который был одним из видных научных центров Ирана IX – X вв. Здесь находилась большая больница, в которой некогда работал Мухаммед ибн Закария ар Рази (Разес)[46]. В Рее Абу Махмуд Ходженди построил свой секстант, который описал потом Беруни. Сохранились рассказы о двух библиотеках в Рее. Каталог одной из них составлял 10 тысяч томов[47]. В городе было много ученых – специалистов в разных областях науки. «Рей, – писал Димишки, – был резиденцией власти Буидов». Управлял городом эмир Мадж-ад-Даула вместе со своей матерью Сайидой («госпожа»). Ибн Сина привез рекомендательное письмо в Рей (как написано в его биографии) и поступил на службу к Сайиде и ее сыну. Но и в этом городе он долго не задержался и приблизительно в 1015 г. перешел на службу к Шамс-ад-Дауле, переехав в Хамадан.

В Хамадане ибн Сина пробыл примерно до 1023 года. Здесь, вылечив эмира Шамс-ад-Даула от желудочного заболевания, он получил в 1019 году высокое назначение и стал визирем[48]. На этом посту он пытался реализовать свои передовые идеи о государственном управлении, что пришлось не по душе придворной знати и военным начальникам. Они арестовали ибн Сину, требуя его казни, и разграбили его дом. Шамс-ад-Даула освобождает его из-под ареста, но также и от должности визиря. Ибн Сина, как пишет Джузджани, в течение 40 дней скрывался в доме одного из своих знакомых Абу Саида Дахдука,   где   приступил   к   написанию   книги   «Исцеления». Шамс-ад-Даула,  нуждаясь в  его  повторном лечении  и  советах, вновь назначает его визирем.

Взошедший на престол после смерти эмира его сын Сама-ад-Даула пытался заставить ибн Сину продолжать службу. Ученый решительно отказался, потому что знал, что всем будет заправлять опекун правителя коварный Тадж аль Мульк, и потому вступил в тайную переписку с эмиром Исфахана, Ала ад-Даулей, желая поступить к нему на службу. Письма переправлял, тайный осведомитель эмира Ала ад-Даули – Аттар[49]. Все это конечно не могло не привести к конфликту. Боясь мести, ибн Сина удалился от общества, скрывался, но был выслежен и заключен в тюрьму[50], где провел четыре месяца. Даже в заключении он продолжал работать. В тюрьме ученый написал свои труды «Ал-Хидаят» («Руководство»), «Хай ибн Якзан» («Живой сын Бодрствующего»), «Китаб ал-Кулиндж» («Книга о коликах»).

Освободившись из тюрьмы, он вместе с братом и своим учеником Джузджани около 1023 г. бежит в Исфахан. В буидское время Исфахан превратился в обширный и процветающий город. Там были великолепные государственные и частные здания, бани, сады, больницы, базары. Численность жителей по некоторым подсчетам (может быть, преувеличенным) превышала 100 тысяч человек.

Ибн Сину встретили там восторженно. Исфаханский эмир Ала ад-Даула сделал его своим приближенным. По пятницам вечером в эмирском дворце собирались ученые разных специальностей, велись беседы, проходили диспуты. В этих диспутах тон задавал ибн Сина. Исфаханский период жизни ибн Сины (1023 – 1037 гг.) наиболее плодотворный в его творчестве, период расцвета его могучего гения. Здесь он завершает книгу «Исцеления», величественный «Канон врачебной науки». Он много занимался астрономией, изобрел невиданные ранее астрономические инструменты, приступил к строительству обсерватории. Работал над проблемами логики, математики, физики, поэтики, музыки. По словам его ученика, в каждой области, в каждом сочинении он не ограничивался обобщением или разработкой того, что было известно до него, а осуществлял принципиально новые исследования. В Исфахане ибн Сина создал философскую энциклопедию «Даниш-намэ» (посвященную Ала ад-Дауле) на языке фарси-дари, на котором он писал превосходные стихи. Несмотря на то, что много времени у него отнимала государственная служба, он работал напряженно и на редкость плодотворно. Часто писал свои труды по вечерам, нередко всю ночь напролет. Сидевшие рядом ученики не выдерживали напряжения, а ибн Сина продолжал читать и писать.

Его работоспособность и память были поразительными: иногда он писал или диктовал целые трактаты, ни разу не обратившись за справкой к книгам. Писал он и днем и ночью, в любой обстановке – дома, во временном пристанище, скрываясь от врагов и соглядатаев, в заточении, в пути и даже в военных походах, буквально не покидая седла. Представление   об   этом   дают   записки о жизни философа, оставленные его учеником Абу Убайдом Джузджани. Ученые Шираза, прочитав «Малую логику» ибн Сины, послали философу множество недоуменных вопросов. Караван из Шираза с их письмом прибыл в город, где жил ибн Сина, на закате и должен был отправиться в обратный путь на следующее утро. Философ приказал ученику принести рог вина, светильник и пять тетрадей по десять листов большого формата. Когда на утро ученик пришел к своему учителю, он увидел, что светильник погас, рог осушен, но огромные тетради были полностью исписаны. «Я поторопился написать ответ, чтобы не задержать караван», – сказал ибн Сина[51].

Быстрота мысли сочеталась у философа с упорством в достижении поставленной цели. Как-то некий хвастливый лингвист, им был Абу Мансур аль Джабаи, в присутствии эмира сказал ибн Сине: «Ты философ и врач, и в лексикологии твои слова веса не имеют». Ибн Сина не ответил на эти слова, но в течение трех лет работал над вопросами арабской лексикологии и достиг такого искусства, что смог написать три книги, причем каждую в стиле какого-нибудь одного из арабских авторов. Эти книги эмир передал тому же языковеду, а так как тот многое не смог в них уразуметь, то ибн Сине пришлось разъяснять и комментировать ему филологические тонкости книг. Такова была его «месть», свидетельствующая об огромной эрудиции и работоспособности философа[52].

Исфаханский период жизни ибн Сины также не был спокойным и безопасным. Дворцовые интриги постоянно травмировали ученого, порою угрожали его жизни. Величайшую трагедию пережил мыслитель, когда в 1030 г. наместник султана Масуда Газневидского напал на Исфахан и подверг его ограблению. Был ограблен и дом ибн Сины, в результате чего навсегда пропали многие его труды, в том числе 20-томная «Китаб аль-Инсаф» («Книга справедливости»).

Напряженная жизнь, опасности и придворные интриги, лишения и странствования подорвали здоровье ибн Сины. Уже совсем больным он сопровождал эмира Ала ад-Даула, когда тот направлялся в Хамадан. Не доезжая до Хамадана, ибн Сина в июне 1037 г. скончался, в возрасте 56 лет. Перед смертью он велел раздать все свое имущество беднякам, исправил свои прегрешения перед теми, кого обидел, и отпустил слуг на волю. Он умирал в полном сознании, и просил, чтобы его похоронили рядом с мавзолеем Есфири[53]. Последними его словами был этот стих:

          «Мы умираем и с собой уносим лишь одно:

          Сознание того, что мы ничего не узнали».

В Хамадане он и похоронен. Над его могилой был возведен мавзолей. Загадочна смерть ибн Сины. Огромное количество легенд сложилось вокруг нее. Одни говорят, что ибн Сину отравили. Другие – что его по небрежности залечили врачи. Джузджани считает, что ибн Сина сам себя убил. Вот здесь как раз мы и коснемся самого интересного. Более соответствует истине первое утверждение, и вот как оно обосновывается. Не секрет, что у ибн Сины было много учеников: Абу Убайд Джузджани; Бахманйар ибн аль Марзбан; ибн Зайл (по вероисповеданию зороастриец), и Абу Абдаллах аль Масуми. Из них самим любимым и самым способным его учеником был Абу Абдаллах аль Масуми. Вот как Абу Али ибн Сина говорил о нем: «Он по отношению ко мне, то же, что Аристотель по отношению к Платону»[54]. А что касается Абу Убайда Джузджани, то здесь дело обстоит сложнее. Хотя он и пользуется наибольшей известностью в европейской науке, однако как ученый ничего из себя не представляет. По словам Бейхаки, «среди учеников Авиценны не было ни одного менее способного; в собраниях у Авиценны он вел себя как мюрид, а не как ученик, умеющий извлекать пользу из преподавания учителя»[55]. Есть еще один очень немаловажный факт приводимый крупным исследователем творчества ибн Сины, С. Афнаном: «Замалчивание ибн Синой одних сторон жизни и акцентирование других были вызваны недоверием к своему ученику Джузджани»[56].      

Из всего вышесказанного можно заключить, что раз Джузджани не был любимым учеником, то он не мог не чувствовать это, и в душе, наверное, проклинал своего великого учителя. Позже эта горечь выльется в следующие лживые строки «Автобиографии», которая как мы знаем, была им (Джузджани) дописана: «Когда мы заканчивали [чтение], приходило множество различных певцов, и начинался вечер винопития со всеми его атрибутами[57].  

Аш-Шейх был крепок здоровьем. Из всех его страстей любовная страсть была наиболее сильной и преобладающей, и он часто предавался ей, что и повлияло на его здоровье»[58]. 

Только самый подлый человек мог написать такое после смерти любимого учителя. Или же эта любовь была показной?

Ибн Сина так и не познал радостей семейной жизни, так как не мог осесть где-нибудь окончательно. Но это отнюдь не означает, что он вел разнузданный образ жизни. Вино он употреблял только лишь для того, чтобы максимально использовать время для научных занятий, а не тратить его на сон. В своих стихах он неоднократно подчеркивает этот факт:

                   «Вино – наш друг, но в нем живет коварство:

                   Пьешь много – яд, немного пьешь – лекарство.

                   Не причиняй себе излишеством вреда,

                   Пей в меру – и продлится жизни царство»[59].

Есть все основания предполагать, что ибн Сину отравил его собственный ученик (мотивы могут быть любыми), иначе как прокомментировать следующий эпизод из жизнеописания Абу Али, рассказанный Джузджани: «Однажды он велел добавить два даника семян сельдерея в раствор, применяемый для клизм, и перемешать это, желая устранить ветры [в желудке]. Один из врачей, приходивший к нему и занимавшийся его лечением, положил [в раствор] пять дирхемов семян сельдерея. Я не знаю, совершил ли он это действие умышленно или по ошибке, потому что меня [тогда] с ним не было. У него появилось еще больше ранок из-за едкости тех семян. Он принимал также масрузитус, чтобы излечиться от припадков. Кто-то из его слуг примешал как-то в него (т.е. в масрузитус) много опиума, дал ему выпить. А причиной тому было то, что слуги похитили много вещей из его имущества и желали его смерти, ибо опасались последствия своих поступков.

В таком [тяжелом] состоянии аш-Шейх был перевезен в Исфахан, [где] он вновь занялся излечением самого себя. Он был так слаб, что не мог подниматься, но продолжал лечить себя, пока не смог ходить и появляться в собрании Ала-ад-Даулы. Однако, несмотря на все это, он не остерегался и продолжал предаваться любовным [утехам], вследствие чего он не смог полностью исцелиться от болезни. Поэтому временами он то заболевал, то выздоравливал»[60].   

В данном эпизоде больше всего удивляет тот момент, что человек, который сначала утверждает, что было положено столько-то семян сельдерея, потом говорит, что он отсутствовал в момент лечения. Еще более омерзительны последующие две попытки объяснить смерть учителя: свалить всю вину на слуг, а затем и на самого ибн Сину, на его «распущенный характер».

Ибн Сина еще при жизни стяжал себе великую славу, об этом свидетельствуют его титулы данные ему народом. На Востоке его называли аш-Шейх (Духовный Наставник); ар-Раис (Глава); Худжат аль-Хакк (Авторитет Истины); Хаким аль-Вазир (Князь ученых); Шараф аль-Мульк (Гордость страны)[61]. На Западе же его называли Авиценна. Возникшее через еврейскую форму произношения ибн Сина – прозвище Абен Сена, в дальнейшем было латинизировано в имя Авиценна, которое и получило широкое распространение в Европе.  

В связи с празднованием 1000-летия ибн Сины по мусульманскому календарю, в 1954 г. его останки были перенесены в новый мавзолей в центре Хамадана, который был воздвигнут по решению Всемирного конгресса мира. Купол мавзолея держится на 12 колоннах, по идее архитектора Хушенга Сайхуна, олицетворяющих 12 известных тогда наук, которыми ибн Сина владел в совершенстве[62].

В 1999 году в республике Узбекистан, в городе Ташкенте был создан «Международный фонд Ибн Сины»[63].

Доверенными лицами, выполнившими дипломатическую миссию короля Англии, были представитель Ватикана архиепископ Иоанн и доминиканский монах Франциск.

Более детальные сообщения о пребывании англичан в Средней Азии даются московским дипломатом Антонием Дженкинсоном при описании им Самарканда, Бухары, Хорезма, посетившим их в 1558—1560  гг.

Его дневниковые записи неоднократно привлекали внимание историков Узбекистана…

Рекомендовано к публикации после обсуждения с блоггерами в клубе Charrington:

Рождение самолета или первая выкатка его, из сборочного цеха, производит неизгладимое впечатление на его родителей, творцов самолета, представителей от ОКБ и завода, и оставляет надолго в памяти это зрелищное событие. Под шум духового оркестра, под гром аплодисментов окружающих заводчан и  высокого правительства, а также иностранных гостей, Генеральный конструктор ОКБ подходит к самолету с бутылкой шампанского в руках. Перед самолетом он останавливается, музыка застывает и вдруг, ясно, слышится звон разбитой бутылки. Затем гром аплодисментов, музыка и цветы. Вечером банкет. Эту традицию переняли при спуске корабля на воду и самое главное было, чтобы бутылка красиво разбилась и облило шампанским борт корабля. Были случаи, когда от легкого взмаха королев или других высокопоставленных особ подвешенная бутылка не сразу разбивалась, и этим портила не только праздник, но будущее существование корабля. С самолетом намного сложнее, удар бутылкой по фюзеляжу вызовет вмятину, остается шасси, но оно внизу, под самолетом, и с подвеской бутылки на веревочке здесь не обойтись. Генеральный Конструктор жертвует собой, я был свидетелем этих моментов, когда бутылку, зажатую в руке за горлышко, словно гранату, в согнутом состоянии, с размахом бьют о стойку шасси. Осколки разлетаются, шампанское разбрызгивается, и в руках остается горлышко разбитой бутылки, с острыми краями. Это ближе к жизни, все рождается в муках. Мы охотились за горлышками бутылок, я передавал в музей ТАПОиЧ, но потом поняли, что они не являются сувенирами, как сейчас, когда продают на аукционе невзрачные вещи знаменитостей.  Предлагаю некоторые, памятные фотографии выкатки самолетов ТАПОиЧ, из сборочных цехов, где автор присутствовал, работая, в течение почти полувека, на заводе. Фото использованы из сайтов автора и добавлены из семейного альбома.

Фото 1 — первая выкатка самолета Ан-22 «Антей». 1965 г.

Фото 2 и 3 — самолет Ил-76, после выкатки, и поздравление Генерального конструктора Г.В.Новожилова, после полета. 1973 г.

Фото 4. - у маленького самолета «Беркут», производства нашего КБ. 1992 г.

Фото 5 и 6 -  первый самолет Ил-114, перед и после выкатки из цеха. Автор в центре группы. 1996г.

Фото 7. — старейшие работники ОКБ ТАПОиЧ, с автором, у легендарного прародителя, самолета Ли-2. 1999 г.   

         Где-то, в  середине  семидесятых,  в огромном ресторанном комплексе   »Зерафшан»,  было  маленькое  кафе,  нет,  скорее    это  был    винный бар,  располагавшийся   на  первом  этаже,  слева  от  главного  входа.   

       Чуть-чуть назад и налево будет тот самый бывший кафешантан.

Сказать,  что  это  кафе  пользовалось   популярностью,  значит  ничего  не  сказать,  кафешантан  »Зарик»  был  местом  паломничества  всего  ташкентского  студенчества.   Вечерами,  нет,   даже  пораньше,   где — то   после  обеда,      в  три —  четыре  часа,    в   кафе   невозможно  было    не   то  что    протолкнуться,    а  даже   войти,    в  маленьком   помещении  со  спартанской  обстановкой    было  многолюдно,  как  в  толпе  болельщиков  оккупирующих    кассы  стадиона  перед  матчем  любимой  команды,  за один  столик   могли   усесться  до  десяти  человек,    если  не  хватало  стульев,  то  девушки  садились  на  колени  кавалеров,   дым  от  сигарет  стоял  коромыслом,  но  никто  не  замечал  этого,   на  столе  у  сидящих,  в  этом  Эдеме  ташкентских  любителей  вина,  был  стандартный  джентльменский  набор, это, в  основном,  сухое  вино  »Гулоб»,  реже «Хосилот»,  ещё  реже  »Баян  Ширей»,  и  совсем  редко  »Ок  Муссалас».  Обычно,   в баре,  наряду  с  бутылками  вина,   клиенты   покупали  шоколадку,  или  штучные  конфеты,     по   одной   конфетке    на  брата,  а  девицам  по две.   Ассортимент  еды  в  кафе  был  не  совсем  богатый,  уже  не  помню  всего  досконально,  так  как,     никогда  и  ничего  там   не  ел,    кроме  конфет  и  шоколада,    однако,   с  питанием,  по  моему  субъективному   мнению,  там  было  не  густо  и  не  вкусно, все  таки это  был винный  бар,     а  может  этот     бар  был  рассчитан  на  прием    клиентов  совсем  другого  пошиба,    но  неожиданно,    даже  для    самих    хозяев  - общепитовцев,   этот  винный  бар  стал    необычайно  популярным   среди  горожан,     и    благодаря  этой   неожиданной  популярности,      в  баре     хорошо  пошла   продажа  вина,   и это   принесло неожиданную   большую   прибыль,  что   очень  озадачило  хозяев,  так  как  возникла   дилемма   ежедневной   поставки   десятков  ящиков  вина.     Поставки  вина  в  бар,  в  основном  левые,     шли  с  переменным  успехов,    очень  мешал  работе   баре   ОБХСС.

    Помню,  что    в  баре    всегда  был  коньяк,  а  вот  шампанское  не  всегда  имелось  в  наличии.   Но  правда  то,     что  этот   бар   был  одним  из  самых  хитовых  мест    в  Ташкенте  в  середине  семидесятых,  и  не  только   для      студенчества,   но  и   для   ИТР,  актеров  и  сотрудников двух соседних  театров,   имени   Горького  и    кукольного,   работников    издательств,  сотрудников   СМИ,  и  многих  других  организаций,    коих  имелось  великое  множество,     как  и  во  всех  приличных  городах,  а  наш  Ташкент  всегда  считался    приличным  во  всех  отношениях  городом.    Демократичный    винный  бар  »Зарик»,   своей  популярностью,   даже   на  какое  -  то  время,     затмил  все  подобные  заведения  Ташкента,   уже  мало  кто  шел  с  друзьями    в  подвальчик  »Шарка»  или     на  второй  этаж  ресторана  »Бахор»,  и  даже  из  летних  кафе   сквера  народ  переходил  в  экзотический  »Зарик»,    уменьшилось  количество  клиентов  даже  в  самом   фешенебельном  для  семидесятых  годов   интуристовском   »Узбекистане»,   имеются  в  виду  бары  »Узбечки»,  как  внутренние,   так  и   внешние,   так  же  как  и    расположенные  на  летних  верандах.  В  винном  баре  »Зарика»    действительно  была  демократичная  обстановка,    там,    среди  публики,  практически,  не  было  так  называемых  выяснений  отношений,  снобизма  и   пренебрежения  к  сидящим  за  соседними  столиками,    наоборот,  если  у  вас  заканчивались  сигареты,  то  все  соседние  столики  наперебой   угощали  вас  болгарским  »ВТ»,  »Родопи»,  »ТУ -134″,   »Опал»   и  другими,   а  дамам,  вместо  сигарет,    передавали   шоколадки  из  соседнего  столика,   многие   ребята  знали  друг  друга,  так  как   часто  виделись   в этом  баре,  и  естественно,  знакомились.  Девушки  приходящие  в  бар  с  ребятами,   в  основном,  были студентками из  разных  ВУЗов,   впрочем  как  и  ребята,    но  большинство   студентов  представляли  ТАШГУ   и  ТАШПИ,   очень  много  было   компаний  представляющих   мир  футбольных  болельщиков,    болели  за  родной  »Пахтакор»,  сборную  СССР,    бразильцев  и греков.       Слова   футбол,   Бразилия,  Пеле   и   Сборная  СССР,   были  паролем  в  этот  мир  неожиданных  встреч,  кипящих  страстей  и   неописуемых  восторгов  при    воспоминании     гола  забитого   головой   Понедельником    в  ворота  сборной  Югославии  на  Кубке  Европы  в  июле  1960  года,   или   Джорджа  Беста   из  »Ливерпуля» в  финале  Кубка  Чемпионов,   и  до  обсуждения  состава   всех  команд  участников  чемпионата  СССР,       а  если   вы  сообщали  этим  доверчивым  как  малые  дети   болельщикам,  что  у  вас  имеются  левый  носок  Льва  Яшина  и  трусы  Галимзяна  Хусаинова,     вкупе  с   гетрами  Геннадия   Красницкого,   то   вы   становились  персоной   равной  вождю  племени  инков,  ацтеков  и  туарегов   вместе  взятых,      на  вас  смотрели  как  на  лидера    нации   болельщиков,  и  ждали  ваших  предсказаний   о  будущей  встрече  сборной  СССР   с   немцами (  бразильцами,   англичанами  и  т.д.),   и  если   вы,    вдруг  случайно  угадывали  результат  предстоящей  встречи,  то   ваше  имя  было     навсегда  вписано     в    памятную  книгу   болельщиков   Ташкента.    Их  споры  о  футболе  и  разнице  в  классе  между  »Пахтакором»  и    »Баварией»    привлекали  внимание  не  только  выпивающих,  но  и  бармена,   который  будучи  сам  ярым  фанатом  футбола  покидал  рабочее  место  и  ввязывался  в  разговор,  эх,  что  и  говорить,  обстановка    в  этом  баре,   была  гораздо      лучше  домашней,  ведь  откровенно  говоря,   ни  одна  мама   не  разрешила  бы,   у  себя  дома,      проводить   такие  застолья.    Мамы  приводятся  в  пример,   так  как  большинство  из   присутствующих  в  баре   ребят,  ещё  не  знали  что  такое   разъяренные   жены,    в  этом  отношении,  они  ещё  были  непугаными  романтиками  брачных  отношений.

   Популярность  винного  бара  »Зарик»   росла  как  на  дрожжах,   в  баре,  иногда,  даже  звучала  гитара,      а  под  гитару   песни,  в   исполнении  какого-нибудь  сидящего  за  столиком    студента (рабочего,  инженера,  и  т.д..),   народ  рассаживался   за  столиками   надолго,    на   два  -  три   часа,   не  помню  во  сколько  часов  закрывалось  сие  заведение,   но  пик  посещаемости   винного  бара   приходился   на    время  с   15.00  и  до  20.00,    потом  народ  понемногу  начинал   расходиться   по  домам,  а  совсем,  уж,     страждущие  перебирались  в  другие  места.

Никогда  не  забыть  того  ощущения,  появившееся     во  время   первого    употребления  сухого  вина   »Гулоб»  в  этом  баре,  ну,    мягко  выражаясь,     вина,   сортом   и  рангом  немного  ниже,     по  сравнению  с    марками   »Хосилот» ,   »Баян  Ширей» ,  »Саяки»  и   »Ок  Мусалас».   После  первого  глотка  »Гулоба»,  во  рту  чувствовался     вкус   едва  уловимого,   свежеиспеченного ,  но  куда  -  то   убегающего  от  тебя  и  поэтому   недосягаемого   хлеба,  такое  вы,  иногда,     ощущаете   сделав   глоток  настоящего   русского  кваса,  но  в  вине  все  было  намного  тоньше,      Пили  вино  в  этом   баре    почти  все,  реже  употребляли   коньяк  и  шампанское,     причем  употребляли    вино   абсолютно   неправильно,      ну  может  быть  за  исключением    процентов  пяти   посетителей,   эдаких  гурманов,    а   остальные  клиенты    просто     лакали   вино,   и  делали  это    бездарно  и  безграмотно,     разлив  вино    по   стаканам,   народ  чокаясь  сразу   выпивал  содержимое  стакана,      и   выпив  морщился  так,     как  будто  бы  это  была  водка,   которую  обязательно  надо  запить  томатным    соком  или   водой,   для  того   чтобы  унять  этот  едкий  и  неистребимый   водочный  вкус.  Точно  так  же  размашисто   как  водку,     пили  и  »Гулоб»,    вместо  того  чтобы  ощущать  его  вкус  и  тонкий  -  тонкий  аромат  свежего  хлеба.   Ведь   пробуя  Гулоб»,  это   чистое   виноградное   вино,     первым  небольшим,  но  самым  вкусным  глотком,    вы    осязаете   во  рту,    этот   необъяснимо    притягательный   запах  хлеба ,   такое  случается   когда   вы   пробуете ,     только  что  сорванный   виноград  сорта  »Хуссейни»,       рано  утром   во  время  завтрака   по  Мане  у  кукчинского  Тиффани,  он  же  чайханщик   Рахим  - ока.     Попробуйте  положить  в  рот  несколько    виноградинок,  с  только  что  сорванной  кисточки,     и  маленький  кусочек     горячей   лепешки,  под  брендом  »Ёпкан  нон».     Вот  этот  вкус  и  будет  вам  напоминать  сухое  вино  »Гулоб»,  продававшийся  в  винном  баре  »Зарик».   Уже   давным  -   давно  никто   не  производит    этот    сорт  вина,    как   некогда  его  производили    знаменитый  Янгиюльский  винзавод  и  виноградная   житница   Ташкента,     предгорный  Паркент.

   В  кафешантане   же,   после  принятия  на  грудь   граненными   стаканищами   сухого  вина,    когда   после  первого   стакана     сразу      следует    второй,   то  напрочь  теряется   вкус  и  аромат  »Гулоба»,    и  вы   начинаете    ощущать  некую  кислинку  во  рту,    вам   сразу  хочется   заесть  вино  чем   -  нибудь,  а  так   как,      обычно,    в  этом  баре  заесть    кроме  конфет    было  нечем,    то  вы    делали    ещё  одну  ошибку   при  употреблении   »Гулоба»     заедая  его  сладким,     это   вино    нельзя  заедать  конфетами,   чтобы  не  потерять      аромат,  букет  и  вкус    сухого   вина,  также,    как   этого  нельзя  делать  и   после   пробы    »Хосилота»,   »Саяки»  и  других   вин,   их   надо   пить  небольшими  глотками,  и  желательно  не  больше  одного  фужера  за  вечер.   Но  мы,  как   и   весь  остальной   присутствующий  в  баре   народ,    об   этом   не  думали,    ведь,  откровенно  говоря,     ни  мы (компания  из  десяти  человек),  ни  остальной    народ,     ничего  не  знали   о  культуре  выпивки,   народу  не  нужен  был  интеллигентный   и   эстетически   оцениваемый   глоток  вина,    народу  нужна  была  уверенная    и  мощная,  пролетарская  поступь  рабочего  класса ( В.И. Ленин),    ведущая  к  стаканам   и  большим  глоткам,     то  есть  народ  хотел  пить  стаканами  как  водку,     так  и  вино,  и  пил.   Как  я  уже  писал  выше,   внезапная,       огромная  и  бешеная   популярность  винного  бара  »Зарик»,  как   говорят   англичане,  застала  их  общепитовских   хозяев  со  спущенными  штанами,   синоним   нашего  застать  врасплох.  Основные   рестораны  и  кафе   для  народа  в  ресторанном  комплексе  »Зеравшан»    располагались  в  других  местах  здания,   которые  тоже  тогда  не  пустовали,    а  это  место,   наверное  было  предназначено  для   каких  -  то  дневных    коктейлей  для  дам  и  влюбленных,  но  совсем   неожиданно  превратилось  в  самое  притягательное  место  для  молодежи.    И  эта  синекура  для  общепита  длилась  до  тех   пор,  пока  не  иссякли   запасы  »Гулоба»  в  Янгиюле  и   Паркенте.

       В  некоторые  дни,    в баре  ощущался  дефицит  вина,   иногда  запасы  вина  заканчивались  уже  в  пять  часов  вечера,  иногда  в  семь,  а  иногда  на  дверях  винного  бара,     чуть  ли  не  амбарный  замок  висел,  с  надписью  на  стене,  - «Ушла  на  базу».

И  действительно,   заведующий  или  ответственный  за  винный  бар,     уходил  выбивать  лимиты  на   поставки  вина.

Посетителям  было  наплевать  на  всякие  общепитовские  игры  с  финтами  на  винном   поле,  им  надо  было   подать  хлеба,  то  есть  вина,  здесь  и  сейчас.     Иногда  в  баре  было  только  шампанское,   тогда  на  всех  столах,  весь  вечер     раздавался   звук  ломающегося  плиточного  шоколада  и  треск  фольги.    Девицы,  наши  родные,  самые  лучшие   в мире  ташкентские  красавицы,     почти  все  одетые   по  последней  ташкентской     моде   в    обтягивающие  джинсы,   и  показывающие  свои   красивейшие  в  мире   пятые  точки,  приходили  с  кавалерами,   и  иногда ,  через  пару   часов   уходили  без  них,  бывало,  уходили   даже  со  слезами  на  глазах,  это  значило,  что  кавалер  не  рассчитал  свою  норму,  и  выпив  сболтнул   своей  фемине   чего  - то   лишнего,   чем  очень  огорчил  и  обидел  её.   Через  несколько  минут  парень,  немного  очухавшись,    выбегал  за  девушкой,   и  даже  догонял  её,  и  они  мирились,  но  бывало,  что  было  уже   поздно,    поздно  во  всех  смыслах,  сильно  обидевшаяся  девушка  не  прощала  парню  его  пьяных  бредней.   Значит  не  любила.   Так  что,    иногда,    истинная   любовь   познается  в  вине,  вернее,    через  вино (  Древние  греки).

 Походив  в  этот  бар,  некоторое  время,      уняв  эйфорию   от  почти  западного,  то  есть  свободного  обсуждения   всех  мировых  проблем,     мы  с  ребятами  перестали  посещать  его,    в  следующий  раз  я  попал  в  бар    комплекса  »Зеравшан»,  расположенный ,  ориентировочно,  на  месте  бывшего  винного  бара,   но  после  реконструкции  и  реструктуризации  ставший  за  счет  других  помещений    немного   больше  размером,    уже  в  середине  восьмидесятых  годов,   это  был  по  меркам   того  времени  »ну  очень  крутой  бар»,   и  самое    главное,  тоже    невероятно  популярный,    но  уже  весь  в     мажорных  тонах,   там  уже  появились  девицы  с  капризно  надутыми  губками,   плохо  воспитанные,    но  имевшие  спонсоров  среди  »цеховиков»   сроднившихся  с  криминалом,  или   криминалом   трансформировавшимся    в »цеховиков».    И  те  и  другие,    уже  не  имели  никаких   проблесков  культуры.    Новая    студенческая  молодежь,  приходящая  в  этот  бар,     сидела  всегда  отдельно  от   приблатненных    »полумажоров»,  те  занимали   несколько  столиков  вместе,  и  эти  столики    пустовали  до их   прихода,   а   метрдотель   заранее   ставил  на  них   табличку  »занято».      Золотая  молодежь  и  »новые  цеховики»    выпив  и  закусив,   вела  себя  грубо  и   беспардонно,     стараясь  доказать   свою  »крутизну»,  они   старалась  нагло  перетянуть  на  свою  сторону  понравившихся  им  девушек,   хотя  все  эти  »полумажоры»   приходили   в бар со  своими  девицами ,  да  и   сидели  с  ними  рядом,     из  - за   их  хамского  поведения    случались  стычки  и  драки.       В  те  годы,    если    вы  все  помните,     начался   массовый  исход   тех    жителей   Ташкента,  которые  заполняли    пятую  графу  в  своих  анкетах   тем   же  словом,  и  так  же  гордо,    как   это  делал    сам   Аркадий  Исакиевич   Райкин.     И  места     отъезжающих   »цеховиков»,    имевших    такую  же   как  у  Райкина  пятую  графу,    стали  занимать  не  очень  образованные  люди,  и  даже   некоторые  из  них  были    из  элементов  связанных  с  криминалом.       Ташкентские    »цеховики»,   семидесятых   годов,     которые,  иногда,    даже   посещали  Большой  Театр   имени  Алишера  Навои,  в  основном,  премьерные    балетные  постановки,   и  знавшие  слово  культура  не  понаслышке,     покинули   Ташкент   не  воспитав  себе   замены,   то  есть  не  дотянув  своих  преемников  до  своего  уровня  культуры  и  воспитанности.    

 »Цеховики»    восьмидесятых,   пришедшие  и  приходящие   на  смену    старым  кадрам,    уже  не  ходили  в  Большой  Театр,    они   знакомились  с  девушками   из    кордебалета  не  в   театре,  а   в   связи  патологическим  отсутствием   у  них  тяги  к  высокому  искусству,    в  других  местах.      »Новые  цеховики» ,       сразу  после  знакомства,    снимали    своим  фавориткам    квартиры  в  центре  города,  и    возили   артисток  балета,  и  не  только  балета,       одеваться  в  московские  »Березки».  Нет,   не  было  у  них  школы   старых   ташкентских   »цеховиков»,    которые  сперва  несколько  месяцев,  осторожно  ходили    вокруг  да  около   девушки  или  женщины,    проверяя   их  надежность,     а  не  дай  Бог,   у  неё  язычок  болтливый,  и  тогда,   точно,     узнает  законная  жена,  а  это  катастрофа,  нет,  не  мог  себе  позволить  рисковать  семьей,     наш   высокультурный   »цеховик».    Вы  думаете,  что  старая  гвардия  ташкентских  »цеховиков»  не  имела  любовниц,    ещё  как  имела,    но  они  как  саперы,  выбирали  их долго,  проверяя  их неоднократно,   не  дай  Бог,  а   вдруг   окажется  подсадной   уткой  из  ОБХСС,   а   ведь   были  и  такие  случаи,     тогда  конец  цеху,    заработкам,     отберут   всё,  а  ведь   ещё  могут   и  посадить,  не  приведи  Господь.   Поэтому  подбор  любовниц  был  для  них  сродни  прохождению   через  минное  поле,   но  если  женщина   успешно   проходила все  сложные  и   несложные  испытания,   в  основном  деньгами,   то  она,  практически,  становилась  его  второй  женой,  и  тогда  ей  покупалась  и  квартира,  и   румынская  мебель,  и  самые  лучшие   отделочники,      мастера  -  греки  ( ещё  оставшиеся)  делали  ей  ремонт  квартиры,   и  из  Москвы  ей  привозили,  самый  »крутой»   по  тем  временам,      финский   холодильник  »Розенлев».

Единственное  неудобство  для  любовниц  »цеховиков»  было  в  том,  что  квартиры  им  покупались  в  прямо  противоположных  местах   проживания  их  спонсоров.  Делалось  это   в  целях  безопасности  самих  »цеховиков»,   чтобы  никто  из  родственников  не  увидел  их,   и  не  узнал.

Разница  между  цеховиками  старой,  послевоенной  школы  и  пришедшими  им  на  смену  в  восьмидесятых   заключалась  в  том,  что  старая  гвардия  имела  постоянных  любовниц,  и  не  бросала  их,  сами   «цеховики»  работали  не  покладая  рук,    внедряли  новые  изделия,     доставали  нужные  станки   и  материалы,     выдерживали  конкуренцию   со  стороны    других  » цеховиков»,    зачастую  их  хороших  знакомых,    а  вот  следующие   за  ними   цеховики,  уже   не  внедряли  ничего  нового,    да  и  того  что  им  досталось  в  наследство,    они  не  удержали,   они   растранжирили  созданное  предыдущим  поколением,  зато  вместо   замены  одно  изделия  другим,  они    меняли    своих   девиц,   артистку   сменяла  студентка,   студентку  домохозяйка.  и т.д.    Увы,   только   этим  они  и  запомнились.

    Уже  к  середине    девяностых  годов,    знаменитая  ташкентская  школа  »цеховиков»   приказала   долго  жить,    перестали   внедрять  и   производить     нужные  в  хозяйстве   изделия,   бывшие   разные  комбинаты,   предприятия   и     цеха    пришли  в   упадок  и  запустение,   комбинаты  позакрывались,     а  сами  »новые  цеховики»    сдулись  и  пропали  в  небытие.

  Но  остались  в  памяти   горожан  не  только  имена   тех,   великих,     послевоенных    мастеров  по  производству    товаров  широкого  потребления,    но  также   их  продукция,   это   до  сих  пор    находящиеся  в    употреблении       изделия  произведенные  в   те  годы,   например   голландские  печки,  оцинкованные    ведра,  посудосушилки,   закрывашки   банок,   шкафчики  под  обувь,    прибитые  навеки  решетки  в  окна,    и  конечно,  покрытые   оцинкованными    листами     крыши,   абсолютно,    всех  домов  Кукчи, ( и не  только  Кукчи) и  много  много  других,  а  самое  главное,     хорошего  качества    предметов.

В    новом   »старом»   баре «Зерафшана»,     в  середине    восьмидесятых  годов,     уже  не  было   в  продаже   вина  под  названием  »Гулоб»,     ребята  и  девчата  в  восьмидесятых  годах,      вовсю  употребляли  разные  коктейли,   да   и  остальные  традиционные  напитки им  были  не  чужды,  но  вкус   Гулоба,  нашего  замечательного  сухого  вина,  навсегда  остался  закромах  нашей  вкусовой  памяти.

 Винный  бар  »Зарик»   уже  давно  не  функционирует,  он  ушел  в  прошлое  вместе  с  понятием  »цеховики».

Хотелось бы, в дань доброй памяти, поделиться о некоторых ребятах, из представленных мною, на фото техникума, если это возможно. На фото (в первой части публикации) №1, где наша, уже повзрослевшая, но ежегодно собирающаяся вместе группа, сфотографирована со старейшими преподавателями техникума, можно обратить на супружескую пару, стоящую, по счету 4 и 5. Это Владик Чередников и Генриета Рыбальская. Их можно узнать и на других, студенческих фото, а именно: на фото 2, в зале, за чертежными досками, Владик сидит третьим в среднем ряду, а Геня - третьей, в заднем ряду, фото 3 пропускаем из-за размытости, на фото 4, виньетке, он второй, в верхнем ряду, она третья, в нижнем ряду. Можно их найти и в ансамбле, Владик четвертый в верхнем ряду, Геня в нижнем ряду, в белой кофте, мкжду барабаном и аккордеоном.

 Мы часто, по праздникам собирались вместе, ходили в кино или театр, выезжали за город, иногда в Чимган, и у меня сохранилось с десяток фото наших встреч. На заводе они работали вместе, в технологическом отделе 76, который курировал наши чертежи и проектировал оснастку для производства, поэтому мы часто виделись и на работе, планировали мероприятия  и, вообще, отводили душу, из-за возникающих проблем в жизни. Однажды, мы, у сборочного цеха, встречали очередную делегацию из Германии, их, в первую очередь, приглашали на наш завод, входящий в пятерку крупнейших авиационных заводов мира. Начальник отдела, Лев Воронов, неожиданно, громко, по имени, позвал руководителя республики, шедшего во главе делегации и пригласил в отдел. Видимо, он  осмелился потому, что руководитель республики, когда то, проработал на заводе 6 лет в отделе 76, начинал в группе Владика Чередникова. Произошла суматоха, он откликнулся на приглашение и, оставив делегацию своему помощнику, вместе с Л.Вороновым и Ш.Ганихановым, пройдя стапеля встречных цехов, поднялся по лифту на 10 этаж нового, инженерного корпуса, куда переехали отделы завода.

Мы знали, что лифт больше 10 человек не берет, поэтому быстро заполнили его, поднялись, а сопровожающей его охране пришлось бежать на 10 этаж по лестницам. Беседа вокруг Владика Чередникова прошла в теплой, непринужденной обстановке. Пошли воспоминания  и пожелания в оценке работы конструкторов завода. Смелее всех, в вопросах, выступал Лев Любарский, который проработал на заводе более 55 лет. Он начинал пареньком, в 1941году, и стал начальником группы фюзеляжа в отделе. 

Рядом были Гера Амброзиак, Миша Ким, Семен Гутгарц, Люда Евстигнеева и другие ребята отдела, возможно их вспомнят. В дальнейшем, их пути разошлись: Лев Воронов стал Главным технологом Ульяновского комплекса, Гера Амброзиак — Главным технологом Омского авиационного завода, Шараф Ганиханов возглавил Ташавиаинститут и т.д. С Львом Любарским мы встретились в г.Филадельфии, куда он уехал к дочери. За праздничным столом вспомнили и этот случай к нам присоединился и П.Кунянский, который тоже ушел в Госплан. А за встречу в отделе, директор завода В.Н.Журавлев пожурил Л.Воронова, были подготовлены серьезные вопросы, но он не успел их представить. Владику Чередникову и Гене Рыбальской повезло меньше. Они собрались к дочери, которая уехала в Израиль с семьей, и нуждалась в помощи. Организовали богатый банкет в ресторане гостиницы Узбекистан, но было грустно, были слезы.

Владик, там, вначале крепился, шутил в письмах, что работает начальником участка улицы (с метлой в руках), Геня работала тем же, в помещении. Мы их успокаивали, посылали письма, книги и т.л., через отъезжающих ребят. Долго они не смогли, ушли из жизни почти одновременно. Как говорят: — «Обстоятельства сильнее нас».

Добрая им память. 

С уважением, Радик.       

 Проезжая из Шахрисабза в Самарканд, справа от дороги, приблизительно в шестидесяти километрах от Самарканда, можно увидеть необычный для азиатских степей монумент — пирамидальный постамент высотой в три-четыре человеческих роста, в верхней части которого издалека виден черный крест, или две полоски ржавого металла, на котором, видимо, раньше что-то крепилось. Под крестом сохранилась табличка с надписью.
Буквы и цифры, выдолбленные в камне, со временем стерлись, но все же, еще можно разобрать большую часть надписи:

З_НЬСЬ ПОХОРОНЕНЫ ЧИ-
НЫ ДЖАМСКОГО ОТРЯДА
ПРЕДНАЗНАЧЕННАГО ВЪ
1878 _ _ _ _ _ _ ПОХОДА
ВЪ ПОСТРОЕНОНЪ 1913 Г

Я привожу надпись так, как я смогла прочитать. Но смысл ее понятен, если вспомнить историю Туркестанского края 1878 года.
В марте 1878 года генерал-адъютант Константин Петрович фон Кауфман*, возглавлявший Туркестанский военный округ, образованный после завоевания Россией Средней Азии, получил приказ от российского военного министра Малютина, который сообщал о высочайшем повелении Императора Александра II о подготовке военных отрядов для похода в Индию****. Но истинной целью готовящегося похода было не завоевание Индии — в то время британской колонии, — предполагалась демонстрация русской военной силы в Средней Азии и окончательное разграничение афганской территории, находящейся под контролем Британии, и территорий, вошедших в состав Российской Империи.

В документе ‘Общий очерк положения дел в 1878 г. на границе Туркестанского военного округа и в Азиатских владениях, с нею сопредельных»** К.Н. Кауфманом освещена необходимость демонстрации силы у границы Туркестана с Афганистаном, вызванная опасностью разрыва отношений с Англией, имеющей колониальные интересы в азиатских странах.

Для демонстрации силы генералом Кауфманом были сформированы три отряда: главный — в Самарканде, Ферганский — в Маргелане и Амударьинский — в Петро-Александровске. В составе Главного отряда выступил 1-й Сибирский казачий конный полк, который был расквартирован в Ура-Тюбе — восточнее Самарканда.

21 июня 1878 года 1-я, 5-я, 6-я сотни полка направились к Самарканду. К 5 июля отряд казаков был дислоцирован в районе селения Джам, и по названию этого селения стал называться Джамский . Командиром этого отряда был назначен генерал-майор Троцкий Виталий Николаевич.***
Но случилось так, что по пути следования к Афганистану, как рядовые, так и офицеры, умирали от эпидемии холеры. Отряд потерял значительную часть своего состава, но продолжал двигаться к Афганистану, выполняя приказ командования. А по пути вырастали холмы, под которыми в братских могилах наскоро хоронили умерших от холеры.

Таких памятных монументов в степях Узбекистана от Самарканда до Термеза было несколько. Сейчас сохранился один, тот, который вы видите на фото. Монументы над братскими захоронениями поставили в 1913 году, что указано в надписи. В 1913 году в ознаменовании 300-го юбилея дома Романовых по России и ее пределам прошла акция по восстановлению храмов и памятных мест, связанных с историей России. Скорее всего монумент, о котором идет речь, был установлен в рамках этой акции.

Кроме таблички внимание привлекает большой ржавый гвоздь, вбитый намного ниже надписи, в широкой части монумента — в третьем ярусе кирпичей снизу и справа. На нем четко просматривается гравировка — 1924. В 1924 году Узбекистан стал одной из Республик Советского Союза. Возможно, в 1924 году монумент реставрировали, или добавили еще какую-нибудь надпись, но она не сохранилась. А вот гвоздь так и торчит.

В заключение надо сказать, что поход на Индию, как было объявлено солдатам, был отменен еще до вступления войск в Афганистан ввиду достигнутого на Берлинском конгрессе в июле 1878 года соглашения между Россией и Британией о проведении официальных границ между Афганистаном и Туркестаном. Потому этот поход остался в истории как демонстрация сил, в результате которой солдаты и офицеры погибли не от пуль и снарядов, а от тяжелых климатических условий и эпидемии холеры. Но это ни в коей мере не дает повода сказать о том, что миссия, возложенная на русских воинов, не была выполнена. Англичан настолько впечатлил парад русских войск, что они испугались возможности потери своей основной колонии — Индии, и контроля над Афганистаном. И дабы не усугублять отношений с Россией, отказались от захвата территорий, принадлежавшей в то время ей. Таким образом, жертвы, принесенные солдатами и офицерами Джамского отряда не были напрасны, и память их достойна бережного отношения к их праху, развеянного по бескрайним просторам современного Узбекистана.

Монумент стоит на въезде в кишлак Джам, недалеко от главной магистрали, и никем не охраняется. Время и люди постепенно разрушают его. На фото хорошо видно, что над и под крестом что-то было еще. Возможно, слова молитвы или слова о памяти и скорби. С других сторон монумента тоже остались следы от бывших там ранее памятных табличек. Вполне вероятно, что там могли быть указаны имена тех, кто похоронен здесь. Но сам факт того, что около узбекского кишлака до сих пор сохранился такой памятник истории Туркестанского края, очень интересен.

Ташкентская и Туркестанская епархия  официально была основана и утверждена Указом российского императора Александром II от 4 мая 1871 г. Но кафедра правящего архиерея первоначально находилась не в Ташкенте, а в городе Верном (Алматы). Только в 1916 г. архиепископ Иннокентий (Пустынский) добился указа о переносе резиденции туркестанских архиереев в Ташкент.

Первым епископом Ташкентским и Туркестанским был назначен бывший настоятель Александрийского Свято-Троицкого собора в Санкт-Петербурге преосвященный Софония (Сокольский) – очень начитанный, образованный, много знающий человек, имеющий уважение в самых высоких кругах.

Епископ Софония приехал в Туркестан с глубокими знаниями ислама. Сохранились воспоминания о том, что он сумел сразу же поразить мусульманское духовенство, свободно общаясь с местным населением по-арабски. Выразительные и умные речи владыки произвели яркое впечатление на местных жителей. Недаром преосвященный Софония среди народа Туркестана заслужил уважительное и почтительное именование «домулло», что значит «наставник».

В 1936 г. заместитель Патриаршего Местоблюстителя  митрополит Сергий издал указ о разделении епархии. Титулом архиереев с кафедрой в Ташкенте стало наименование «Ташкентский и Среднеазиатский».

Двадцать седьмого  июля 2011 г.  в ходе состоявшегося в Свято-Успенской Киево-Печёрской лавре заседания  Священного синода Русской православной Церкви был рассмотрен вопрос об образовании Среднеазиатского митрополичьего округа в границах Киргизской  Республики, Республики Таджикистан, Туркменистана и Узбекистана. Главой митрополичьего округа, объединяющего Бишкекскую, Душанбинскую и Ташкентскую епархии, а также Патриаршее благочиние приходов Русской Православной Церкви в Туркменистане, определено быть Преосвященному  Ташкентскому и Узбекистанскому митрополиту.

В Академическом русском драматическом театре Узбекистана состоялся праздничный концерт, посвящённый 140-летию Ташкентской и Среднеазиатской (Туркестанской) епархии (05 12 11). Во время торжественной церемонии открытия праздника наряду с официальными представителями с приветственным словом и кратким докладом об истории Русской  Православной Церкви в Средней Азии выступил глава Среднеазиатского митрополичьего округа архипастырь Викентий.

«Сто сорок лет – славная и знаменательная дата, которая повествует о незабываемых страницах нашей истории, свидетельствует о повсеместном развитии и утверждении Святого православия, давшего плодородные всходы на дружелюбной среднеазиатской земле, — отметил митрополит Викентий. – Архипастырски приветствую и поздравляю всех с этим славным 140-летним юбилеем! Будем помнить о том, что Господь сторицей воздаст каждому человеку за его труды, за его ревностное служение Богу и ближним, основанное на милосердии, благочестии и самоотверженной христианской любви. Молитвенно призываю никогда не забывать событий и личностей славной истории нашей епархии, добрыми делами стремиться вписать ещё более яркие страницы в грандиозную летопись утверждения православия на благословенной Среднеазиатской земле».

Т. Моторнюк,  председатель Правления 
РКЦ Узбекистана, убеждена, что с первых дней независимости страны вопрос укрепления межрелигиозного и межкультурного согласия был определен руководством республики в качестве приоритетной задачи государственной политики. Благодаря такому подходу узбекское общество сегодня является уникальным примером культурного плюрализма и толерантности. Мир и спокойствие, гражданское согласие, религиозная терпимость, равноправное участие представителей различных культур в жизни общества — отличительная черта современного Узбекистана. Именно эти принципы легли в основу национальной политики, сформированной за годы независимости[1]. 

Доказательством этому послужил гала-концерт «На крыльях музыки и слова» из цикла: «Гармония живописи, музыки и слова», состоявшийся в Конференц-зале Ташкентской и Узбекистанской митрополии православной церкви (20 05 12)  по благословению главы Среднеазиатского митрополичьего округа, Ташкентского и Узбекистанского митрополита Викентия. Вели концерт авторы проекта отдела «Сретенье»: режиссёр-постановщик ГАБТА имени А. Навои Андрей Слоним и Иерей Алексий Назаров. Концерт был посвящён нескольким датам: пятилетию воссоединения восточной Русской православной церкви с западной, святым равноапостольным просветителям славян, создателям церковно-славянского алфавита на кириллице -  Кириллу и Мефодию[2] , 27 — ой весне Победы, предстоящему  дню рождения Пушкина (1799-1837) – 26 мая по старому стилю[3].  Программа концерта органично объединила песни и романсы разных времён.

 Открывала концерт ведущая солистка оперы ГАБТ имени  А. Навои, лауреат международных конкурсов Асмик Арутюнянц. Она исполнила   раннюю христианскую армянскую песню -  «Врата рая», заслужив бурю оваций в зале.

 Древнейшие песни  Армении до нас дошли, благодаря брюсовской «Антологии поэзии Армении (1916)[4] и частично сохранившимся записям  нот древних песнопений, собранных  композитором  Комитасом – Согомоном Согомоняном (1869-1935)[5], а также написанным им самим песен и духовных гимнов.  Комитас сделал для армянской культуры то же, что Мовсес Хоренаци для её истории и стал символом своей страны. В начале прошлого века в Константинополе композитор  работал над древнеармянской нотописью- хазами, скрывавшими подлинное звучание духовных песнопений, ключ к которым практически был утерян. Он смог расшифровать некоторые несложные хазы и готовил к изданию многотомный фундаментальный труд в целях  возрождения и дальнейшего сохранения  национальной песенной культуры.

И только  первая мировая война, охватившая Европу, массовые аресты, сопровождавшиеся конфискацией рукописей,   жестокое истребление, прежде всего,  армянской интеллигенции в Анатолии как «банды особо опасных преступников», гибель друзей и последующая резня более полутора миллиона армян на территории Турции, спровоцировавшая умопомрачение композитора, повлекли за собой пропажу около четырёх тысяч записанных Комитасом народных песен и его многотомный труд по расшифрофке хазов. После затяжной 20 -летней болезни композитор умер в 1935 г. и был похоронен в склепе парижской армянской церкви Св. Иоанна крестителя, а через год  останки великого музыканта  перевезли в Ереван.

Древнейшие песни Армении в брюсовской «Антологии» распадаются звеньями: песни духовные, исторические, бытовые и песни лирические; песни-заклинания и песни-плачи. Поэзия Армении начинается с песни. С песни начинается её история, её духовная жизнь, и потому В. Брюсов расценивает песню как народную, как «итог всей исторической жизни». Не время, а душа народа отбирала песни из прошлого наследия, поэтому для В. Брюсова уцелевшие на протяжении веков народные песни не свидетельства отдельных увлечений того или другого периода, но общее выражение народного духа.

Сегодня не всё ещё собрано и записано из армянского фольклора. В 1916 г.  В. Брюсов для «Антологии» использовал материалы научных изданий профессора К. Костаньянца и самые популярные песенники «Ергаран» и «Тагаран».

Прозвучавшая на концерте древняя духовная армянская песня «Врата рая» в великолепном исполнении А. Арутюнянц (сопрано) дала возможность благодарным слушателям не только прикоснуться к  богоборческой атмосфере, когда в начале 4 в. (301 г.) в Армении, первой в мире стране, христианство было признано государственной религией. Слушатели также смогли сердцем прочувствовать «исповедание  истинной веры, взятое из совершенного учения св. Григора Просветителя».

Знакомство даже с одной старинной армянской песней дало возможность осознать её внутреннюю самобытность, отличие от скандинавских, немецких, русских и даже восточных песен соседних народностей. В. Брюсов,  в начале 1916 г. записывавший  на ярмарках и базарах  Тифлиса армянские народные песни (фольклор), писал: «В народной песне всё, начиная с языка, своеобразно, единственно, неповторимо. Не довольно сохранить содержание мысли, образы: при всей точности перевода может отлететь что-то невыразимое, составляющее основную прелесть народной песни».

Это «что-то невыразимое» А. Арутюнянц бережно сохранила в своей вокальной  интерпретации, так как  исполнила  песню на древнеармянском языке – «грабар», известном с 4-го столетия, Он имеет  большое сходство с древними индоевропейским языками: санскритом, латинским, древнеславянским, древнегерманским и др.. С 16 в. возникает и развивается язык, называемый «ашхарабар» (новоармянский). Грабаром продолжают пользоваться в качестве культового языка –  он язык церкви, науки и старинных армянских духовных песен – «шираканов».

 В древних  армянских духовных песнях рифму заменял акростих – своеобразная мелодическая связанность конечных букв строф или строк. Интересно, что в греческой церковной поэзии применялся алфавитный акростих – первые строки строф строились в алфавитном порядке.  В Армении это «Души, посвятившие себя…» — каталикоса Комитаса  (7в.) и поэма Довтега Кертога (7в.), состоящая из  39 строф по числу букв алфавита армянского народа, созданного Месропом Маштоцом. В настоящее время учёные утверждают, что ему принадлежат  «Многовещательные речи», которые до последнего времени  приписывали Григору Просветителю[6].

В программе гала-концерта прозвучали  также:

-  старинная греческая песня «Александрия» в исполнении Л. Абиевой;

- русские романсы и песни военных лет в исполнении заслуженной артистки  ГАБТ О. Александровой,  лауреата м/н конкурсов Е. Шавердовой;

 - популярная «Песня о любви» из к/ф «Очарован Тобой» в исполнении ведущего  солиста ГАБТ имени  А. Навои  Н. Мухамедова.

 Завершился концерт  «Благовестом» на стихи А. Майкова в исполнении А. Арутюнянц и автора музыки концертмейстера  Л. Слоним. В целом, концерт в конференц-зале Ташкентской и Узбекистанской митрополии православной церкви прошёл на одном дыхании в атмосфере духовного единения людей.

Уровень развития духовной культуры измеряется объёмом создаваемых в обществе духовных ценностей, масштабами их распространения и глубиной освоения людьми, каждым человеком. Вот почему так важны эти  совершенно бесплатные  концерты для всех прихожан на стыке светской и духовной культуры, организуемые отделом «Сретенье» Ташкентской и Среднеазиатской Епархии, в течение 6  лет руководимом заслуженным работником культуры Узбекистана  А.Е. Слонимом.

Гуарик Багдасарова, журналист-искусствовед

(Доклад, прозвучавший на Четвертых международных Востоковедческих Чтениях, памяти Николая Петровича Остроумова)

Уважаемые дамы и господа!

Учение Авиценны о Боге можно почерпнуть из его «Метафизики», но прежде чем мы это сделаем, узнаем для начала, как он определяет эту науку.

«Метафизика – это [наука, которая] познает характер вещей, существование которых необходимо связано с материей, но у которых нет определенной свойственной им материи. Предметом же высшей науки не являются отдельные вещи, предмет ее – абсолютное бытие, поскольку оно абсолютно. Содержанием ее вопросов являются те состояния бытия, которые происходят из самого бытия и неотъемлемо присущи ему»[1].

Итак, из данного определения можно заключить следующее, что метафизика занимается изучением абсолютного бытия, из которого происходят все существующие вещи. Все вроде бы предельно ясно, но что подразумевает ибн Сина под «абсолютным бытием»? Ответ прост: Бога.

 «Познание создателя всех вещей, его единства и зависимости от него всех вещей, также входит в эту науку, и та часть этой науки, которая специально рассматривает это единство, называется теологией, или божественной наукой. Принципы всех наук основываются на этой науке, и хотя ее изучают в конце, в действительности она является первой. Однако мы постараемся объяснить ее сначала и постараемся при поддержке всевышнего Бога проявить умение, дабы сделать ее понятной»[2].

Отношение ибн Сины к Богу очень почтительное, что становится явным из его произведений, в которых он со всей осторожностью выбирает слова, вдаваясь в богословские рассуждения. И это вовсе не страх перед мусульманским духовенством, а живая личная вера в Создателя.

Но как же тогда объяснить ненависть со стороны Газали к Авиценне, чем вызвано такое отношение? Просто они верили в двух разных Богов. Газали был истинным мусульманином, а вот Авиценна под влиянием неоплатонической философии, сам того не осознавая поклонялся Божеству христиан.    

Доказательство бытия Бога

Авиценна при доказательстве бытия Божия, использует свой излюбленный метод – во всем исходить из случайности существ. При таком положении вещей, естественно, что ряд случайных существований не может продолжаться бесконечно и что в некотором месте мы должны столкнуться с существом, не являющимся случайным, т.е. с существом, наделенным необходимым бытием. А таким бытием может быть только Бог.

«Действующие причины чего-либо в одном [случае] бывают причиной, а в другом причиной причины; они имеют предшествующее и последующее по своей природе и не могут быть бесконечными.

Всюду, где есть такой порядок, имеется некая первая причина. А если бы причины были бесконечны, то либо среди них не было бы ни одной причины, которая не имела бы причины, либо была бы одна, которая не имела бы причины. Если бы была такая, которая не имела бы причины, то она была бы конечной, а не бесконечной»[3].

«Причины не являются бесконечными. Все следствия и все возможносущее одинаково восходят к единому необходимосущему»[4].

«Не подобает, чтобы необходимосущее само по себе имело связь с какой-либо причиной, ибо, если существование его необходимо само по себе безо всякой причины, то существование его происходит не от причины. Необходимосущее не должно иметь связи с чем-либо, что с ним связано, потому что если нечто является причиной другого, то оно, будучи причиной другого, предшествует ему и будет существовать до него»[5].

Вот так предельно просто, излагается ибн Синой, самый главный постулат любой религии. Данное доказательство можно рассматривать в качестве попытки дать своей вере твердое логическое обоснование.

Определение понятия «Бог»

Бог для ибн Сины – это, прежде всего совершенная Личность: «А ту вещь, которая имеет все, что ей надо, и даже больше того количества, которое ей нужно, так что другие вещи заимствуют от нее то, чего им не хватает, называют сверхсовершенной»[6].

Как мы знаем, у каждой личности должны присутствовать характерные черты или свойства. Так вот Личность Бога обладает следующими свойствами:

• · независимостью, неизмененностью: «Необходимосущее является независимым. Стало быть, необходимосущее не подвержено изменению»[7];
• · свободной волей[8]_[9];
• · разумом: «Разумное существо является двигателем, поскольку оно является существом, которому надеются уподобиться и которому стремятся подражать» [10].

Можно заметить, что определяя Бога как Личность, ибн Сина пользуется лишь теми свойствами, которые присущи и самой личности человека (кроме первого), и делается это с двоякой целью. Во-первых, показать единство человеческой личности с Божественной, а во-вторых – ограниченность нашего знания о Боге.

В определении сущности Божества ибн Сина придерживается апофатического богословия: «Необходимосущее не имеет рода. Стало быть, у него нет видового отличия, а, следовательно, и определения. Оно не имеет вида и поэтому не имеет равного и подобного; не имеет причины, следовательно, оно не подвержено ни изменению, ни делимости»[11]. Нельзя не заметить здесь своеобразного влияния Псевдо-Дионисия, который первый в богословии начал четко различать два пути богопознания – катафатический и апофатический[12]. Апофатический метод познания Бога появился раньше и его идеи были уже сформулированы каппадокийцами.

Но вернемся к философии Авиценны. Итак, что мы имеем? Понятие «Бог» замещается у ибн Сины термином «Необходимосущее». Конечно же, этот термин не является именем Бога, он всего лишь постулирует тот факт, что Бог всегда существовал, и не было времени, когда Его не было. Это своего рода отправная точка в философии Авиценны. О том, как именует ибн Сина Бога, будет сказано ниже.

Рассуждая о природе Божества, ибн Сина пишет следующее: «Бытие Необходимосущего не связано с бытием других вещей ни по однозначности, ни по однородности, потому что присущее ему бытие не в субъекте не связано в смысле рода с бытием не в субъекте, присущим и человеку и нечеловеку, так как бытие употребляется по аналогии, а не по однозначности или по однородности, а то, что бывает не в субъекте, не бывает аналогичным»[13].

Сущность Бога по природе едина, проста и неподобна. Единство Бога рассматривается ибн Синой как Абсолютное единство: «Необходимосущее не может быть таким, чтобы в нем было множество, то есть, чтобы оно возникло из многих вещей»[14]. Простота Бога и Его неподобность выводятся из первого определения[15].

Самое большее определение, которое может дать ибн Сина относительно Бога, это то, что Он – духовно-разумное существо[16]_[17]. Прежде чем мы начнем рассматривать природные свойства Бога, резюмируем все вышеизложенное. Бог есть необходимосущее, единое, независимое и неизменное, простое существо, разумный Дух, не имеющий подобия и обладающий абсолютной свободой.

Как пишет ибн Сина в своем произведении «Живой сын Бодрствующего» («Хайи ибн Якзан»): «Сравнения бегут с его пути, и любители сравнений не помышляют применять их к нему даже в мечтах своих. У него нет различимых членов, но в красоте своей он – лик, в щедрости же – длань»[18]. Красота его затмевает проявления всякой другой красоты, а великодушие его делает жалкой ценность любого иного великодушия.

Те, кто находятся близ Бога, и дерзают смотреть на Него, «опустят изумленный взор его долу, и взор тот вернется с унижением, уведенный, можно сказать, назад прежде, чем достиг его». «Красота его – как бы завеса красоты его; обнаруживая себя, он как бы прячется, проявляя себя – как бы скрывается»[19].

Для лучшего объяснения Авиценна использует в пример солнце: задернется дымкой – видно отчетливо, а засияет – недоступно для взора. «Ибо свет его – завеса света его»[20].

Свойства Божественной сущности

Авиценна перечисляет следующие свойства Божественной сущности:

• · Самобытность, или же необходимое существование: Это свойство чаще всего употребляет ибн Сина при объяснении сущности Бога.
• · Вечность: «Предвечный»[21].
• · Неизменяемость: «Необходимосущее не подвержено изменению»[22].
• · Независимость: «Необходимосущее является независимым» [23].
• · Разум: «Разумное существо»[24].
• · Всеведение: «Восприятие Его является самым совершенным, вечным, великолепным, величественным и возвышенным» [25].
• · Всемогущество: «Бог, обладающий беспредельной волей» [26].
• · Свет: «Что озаряет дивным светом разум»[27].
• · Правда: «Справедливый»[28].
• · Милосердие: «Милосердный Творец»[29].
• · Любовь: «Сущность Его любовь» [30].

О природе Бога

Говоря о Боге как о сущности, мы должны учитывать тот факт, что в Нем нет различия на сущность и существование, так как Его существование гармонично входит в саму сущность Божества: «Все, сущность чего является его существованием (т.е. в сущности, и состоит его существование, как, например, бог всевышний), не меняется от видового отличия и акциденций»[31]. Данная оговорка неслучайна, потому как если бы все-таки такое разделение в Боге существовало, то он не был бы Абсолютным Единством, т.е. той Единицей, которую нельзя разделить на множество частей[32].

Бог абсолютно отделен от материи. Но Его сущность остается открытой для мира. Будучи познаваемым, и сам познающий, Бог является и самим познанием. Это дает Ему некоторые преимущества по отношению ко всему существующему. Ведь познавая свою сущность, которая дает существование всем вещам в том порядке, в котором они существуют, Бог познает и сами вещи. Таким образом, все вещи познаются им благодаря Его сущности, но не потому, что вещи являются причиной Его познания, а потому что Его познание является причиной всех существующих вещей.

В самых возвышенных фразах, ибн Сина пытается дать определение Божественному познанию, или же восприятию: «Восприятие его является самым совершенным, вечным, великолепным, величественным и возвышенным. Наибольшее состояние счастья есть его состояние в самом себе, ибо оно не нуждается в посторонних вещах для приобретения им красоты и величия» [33].

Знание Необходимосущего нельзя сравнивать с нашим знанием, да оно и несравнимо[34]. Авиценна также заостряет внимание на том, что Бог познает все вневременно[35]. Выше мы говорили о преимуществах Бога, в чем же они заключаются? А в том, что «Необходимосущее познает все вещи посредством общего познания, так что ничто, малое и большое, не скрыто от Него»[36].

Знание Бога является также источником Его волевых действий. Почему именно знание избрано таким инструментом? Вот как ибн Сина комментирует свое заявление: «Не может быть, чтобы действие Необходимосущего вытекало из сомнения или воображения, так как сомнение и воображение являются акцидентальными и изменяющимися, воля необходимосущего должна исходить из знания. У Необходимосущего, которое составляет все бытие и даже больше всего, в действии не должно быть намерения»[37].

Божественная воля неограниченна ничем, но это не дает повода говорить о Боге, как о каком-то тиране. Нет, воля Божия всегда направлена на благо, и ничто не может сбить ее с этого курса. Вот как видит действие этой воли Авиценна:

        «Твоя воля беспредельна, потому смогли возникнуть:

        В сердце грешника – надежда, а в душе святоши – страх»[38].

Бог в Своих действиях не должен исходить «из намерения, или потребности, желания или стремления, ибо это не подобает Ему»[39]. Божественная воля имеет перед собой одну задачу – познание Истины. Это познание заключается в знании того, каким должен быть порядок бытия вещей и познания того, что существование их является добром само по себе, ибо смысл добра состоит в бытии всех вещей такими, какими они должны быть[40].

Узнав, в чем заключается Божественная воля, нетрудно объяснить смысл Божьего провидения. А смысл его состоит в знании наилучшего существования (блага). Приводимый Авиценной пример, разъясняет это наилучшее (благо): «Какими должны быть органы людей, чтобы они были наилучшими для человека» [41].

Говоря о Боге, как о разумном существе, ибн Сина употребляет к нему термин «Перводвигатель», подражая этим самым своему учителю – Аристотелю. Но выводит он этот термин вовсе не из самого существа Божия, а из отношения всего существующего к своему Творцу. Поскольку, Бог является любимым и желанным существом, то становится ясным стремление людей (по мере своих сил) подражать Ему, в тайной надежде уподобиться своему Идеалу[42]. 

«У Необходимосущего не может быть атрибутов субстанциальных или акцидентальных. [Необходимосущее] не может обойтись без множества атрибутов связи и тех, которые связаны с другой вещью, или тех, из которых возникает другая вещь, поскольку оно связано со многими вещами, и все вещи существуют благодаря ему. Это относительные атрибуты»[43]

Об Божественных именах

Ибн Сина, рассуждая о Боге, придерживается апофатического подхода, и потому называет лишь два имени, которые могут быть достойными сущности Бога. Это Любовь и Истина. Первое из этих имен служит определением сущности Бога, а второе служит характеристикой к первому.

Называя Бога «самым справедливым Судией»[44], как это принято в мусульманском богословии, Авиценна делает оговорку, о том, что в Нем нет ненависти и гнева: «Бог – слава его величию! Ненависть необходимо вызывает деление и разрушение в том, в чем она существует. Бог – слава его величию! – не был бы совершенным в познании начала, и это было бы ужасно и представляло бы безбожие»[45].

Бог – Творец мира

В истории философии, принято считать Авиценну дуалистом, признающим вечное существование материи. Это ошибочное мнение было продиктовано государственной идеологией. Ни у одного автора, рассматривающего философию ибн Сины, при описании этого вопроса мы не встретим ни одной ссылки на произведения этого великого ученого, где он бы конкретно говорил о совечности существующего мира Богу. Мы должны избавиться от этого ложного мнения, путем сближения с первоисточником. Итак, как же мыслил творение мира знаменитый арабский философ?

Во-первых, надо сказать следующее: ибн Сина признавал совечной Богу лишь идею создания мира, Его Божественный замысел:

                                 «Поступку, чтобы пользу произвел,

                                 Дан смысл, как подлежащему глагол,

                                 Творца деянье в том и в этом мире

                                 Не замысла ль венчает ореол?[46]»

Но здесь следует сделать оговорку. Что значит слово «совечность»? По логике Авиценны это слово по своему смыслу гораздо беднее слова «вечности», ибо подразумевает в себе некоторую второстепенность. Что же побудило Бога задумать мир? Любовь. Это имя Божества, это Его суть, это Его двигатель.

Размышления ибн Сины о создании мира поражают своей ясностью, логичностью, создается такое впечатление, что они были навеяны каким-то сверхъестественным откровением. В них нет тяжести научных конструкций, это легкость изложения сути материала, граничащая с прозрением. Только посудите, какой смелый ход  в словах о совечности Богу замысла творения, но еще больше вызывает удивление другой момент, как этот замысел материализовался. Лишь только Бог представил Свой замысел чем-то отделенным от Себя, как он начал приобретать форму, то есть у замысла появился образ[47]. Это просто восхитительно, ведь, по сути, это самое правдоподобное объяснение всего существующего. Эта гениальная мысль, именно о таком образе творения мира, была впервые высказана преподобным Максимом Исповедником (582 – 662), но дело в том, что его произведения стали известны Западу, да и всему миру гораздо позднее трудов Авиценны, и потому славу придется делить на двоих, и вот почему. Авиценна пришел к этой мысли абсолютно независимо от Максима Исповедника, ведь он не знал греческого, и потому не был знаком с творчеством этого великого философа и богослова. Но мы не исключаем того факта, что эта мысль  была навеяна ибн Сине от чтения богословских книг неоплатонического содержания.     

От Единого Бога могло произойти по логике вещей лишь «единое». Этим единым стал так называемый «Первый разум», под которым следует понимать некий эксперимент по созданию первого разумного существа. Но уже в этом первосозданном существе возникает с необходимостью двойственность, которая с одной стороны предполагает необходимый замысел Бога, а с другой возможное существование:

 «Все, существование чего не является необходимым, несмотря на то, что оно происходит от Необходимосущего, не является единым, в нем самом по себе есть двойственность: состояние возможности в  нем  самом и состояние  необходимости  по  отношению к первому [существу]. Таким образом, он в себе имеет одно состояние, а по отношению к Необходимосущему – другое»[48].

Итак, подведем итог: первым творением Бога явилось создание себе подобного разумного существа, жизнь которого и положила начало творения всего существующего мира: «Существо, происходящее из первопричины, сначала бывает единым существом, и в этом первоначально едином по отношению к первичному существу появляется множество»[49]. Но так как наш с вами мир еще не был создан, можно предположить, что сначала был создан небесный мир, или сфера. А наполняющие его существа стали называться ангелами. Вот как описывает их создание Авиценна:

«Те существа, которые с самого начала созданы совершенными и являются чистым разумом, не подобны нам, ибо мы всегда нуждаемся в посторонних вещах, тяготеем к низменным вещам и привязаны к ним, а они [высшие существа] обращены к своему собственному умопостигаемому совершенству. Созерцая совершенство и великолепие Необходимосущего, отражаемое в зеркале их субстанции, они обладают высшим наслаждением и счастьем»[50].

Из данного отрывка становится ясным немаловажный факт, что создание всех живых существ было связано с Первообразом, то есть мы отражаем в себе образ вечно живого Бога. Но также мы видим и отличительные признаки между родом ангелов и родом людей. Вот как убеждает нас в необходимости «иерархии живых существ» ибн Сина:

«Невозможно, чтобы все [существа] были одинаковой степени, чтобы их бытие имело одинаковое достоинство и находилось на одной ступени по отношению к Необходимосущему, это должно осуществляться в [порядке] предшествования и следования, ибо все более совершенное и существо чего более истинно, ближе к нему (Необходимосущему)»[51].

Некоторые исследователи[52] творчества Авиценны пытаются усмотреть в его поступенной иерархии существ идею эманации Божества. Вот что пишет по создавшейся проблеме А.В. Сагадеев: «Учение об эманации не играет никакой роли в произведениях ибн Сины, зато на первый план выступает концепция «теофаний», т.е. самопроявлений Божественного начала»[53]. Несмотря на иерархию, все сотворенное Богом является совершенным в своем роде: «О, Боже, твои совершенны творенья»[54].

Сотворение мира не является случайным явлением, или же какой-то ошибкой: «Существующий порядок не является результатом случайности, напротив, для каждого сочетания имеются силы, которые создают сочетание, порождающее то, что ему соответствует»[55].

О божественном движении

 Движение Божества в своей сути отлично от всего возможносущего, т.е. сотворенного во времени. Бог по природе своей находится в круговом, замкнутом движении («Круговое движение, которое не происходит извне, происходит по воле, а не по одной природе» [56]), а все существующее в природе, да и сама природа движется прямолинейно: «То тело, которому по природе не присуще прямолинейное движение, не подвержено возникновению и разрушению»[57].

Круговое движение Божества свидетельствует о его разумной природе[58].

Благодарю всех за внимание!

Ташкент,

23 декабря, 2010 года

Глава из книги «АНТРЕ. История одной коллекции».

У Кеки были фантастические уши. Огромные, отдельно произрастающие с затылка, всегда красные, как вареники с вишнями, такие, словно его каждый день поздравляли с днем рождения. Когда-то виновника торжества дергали за уши ровно столько раз, сколько лет ему исполнялось. Уши потом горели несколько дней.

Кека в кепке — это анекдот, который пересказывать хотелось каждому встречному, прибавляя каждый раз что-то необыкновенное. Как светились уши на солнце, как плакали маленькие дети, увидев дядю с будто приклеенными огромными ушами, из которых росли пучки жестких волос.

Клоун из кошмаров.

Кека свое несовершенство чувствовал очень остро. И всегда и во всем хотел победы. Он выигрывал в ошички*, нарды, стоклеточные шашки и «очко». Он быстрее всех собирал вишню, делал отличную наливку, лучше всех чинил керосинки и керогазы. На этом таланты Кеки не заканчивались, еще он умел свистеть, и у него были лучшие голуби в округе. Взрослые, которых он зазывал на поле сражения, каждый вечер, шли, как на заклание, предчувствуя проигрыш. А играл он, между прочим, всегда на деньги.

Выходил на тропу победы во всеоружии (так и хочется написать — с томагавком), в пижаме (мода была такая) и в галошах на босу ногу. В карманах куртки имелся кисет с табаком, коробка спичек, бумажник и простой карандаш.

Он был человеком очень обстоятельным, долги записывал.

И никогда их не прощал.

Наш двор населяли разные народы — русские, украинцы, узбеки, евреи, крымские татары, поволжские немцы и один поляк, пан Милашевский. Он был из Армии генерала Владислава Андерса, командующего польской армией, которая формировалась на территории Средней Азии, и должен был воевать вместе с советскими частями на Восточном фронте, но Андерс настоял на выводе польской армии в Иран.

Пан Милашевский, случайно оказавшийся в водовороте событий и нелепых зигзагов судьбы, навсегда застрял в Ташкенте, хотя домой собирался до последнего дня своей жизни. И выпив, читал по себе поминальную молитву: «Марек был образцом терпения и искренней веры в промысел Божий».

Жили мы дружно, хотя взрослые очень много ругались, — громкими, визгливыми и противными голосами. Ссоры вспыхивали просто так, ни с того ни с сего, из-за мангалки, помойки, фининспектора, который точно знал, что в нашем дворе тайно шьются брюки из коломянки. И, конечно, из-за музыканта Алика Войциховского, который играл на трубе в цирке. Когда он напивался, а напивался он часто, теща тетя Лиза в дом его не пускала. Она выкидывала в палисадник старую раскладушку, на которой он и спал, свернувшись клубочком. Под утро обычно холодало. Одеяла она не давала ему принципиально. А он, проснувшись, тоже принципиально, начинал играть на трубе. Все буквально сходили с ума, когда часов в семь утра, а то и раньше, двор оглашался плюющимися звуками «Выходного марша» из фильма «Цирк».

 Дуть, видимо, ему было тяжело, дыхалки не хватало после принятого накануне. И тогда он переходил на вокал: «Да, я шут, я циркач, так что же? — орал он. — Пусть меня так зовут вельможи, как они от меня далеки-далеки, никогда не подам им руки», — показывал тете Лизе фигу и хохотал, как Мефистофель.

— Когда это кончится, Лиза! — не выдерживал кто-нибудь, стоя в очереди в дощатую уборную, которую называли «кабинетом задумчивости». Одну, между прочим, на тридцать человек.

— С моей смертью, не раньше! — кричала она с веранды.

— Этот же не умрет никогда!

— А вы что, мадам, не любите музыку? — пытаясь прокашляться, иронично кричал Алик. — Позовите Аню, Аню позовите! Мою жену!

— Твоя жена, между прочим, моя дочь, — ядовито парировала тетя Лиза. Она знала толк в скандале. Это был ее любимый жанр, освоенный виртуозно, ее личное Бородино!

— Нет! Она не ваша дочь, она хороший человек!

— Люди добрые, вы послушайте, моя дочь уже не моя!

Так пропить мозг!

Но это все была ерунда, так, разминка, физзарядка перед долгим днем, как говорится, упражнения для тонуса жизни. Потом Алик шел завтракать в семью, а днем тетя Лиза рассказывала, сколько получает ее зять, он все-таки закончил консерваторию, и не у кого-нибудь, а у самого Тимофея (она говорила Тимофэй) Докшицера в Москве, имел две работы и знал классический репертуар. Цирковой оркестр тетя Лиза презирала, что с него возьмешь, контрамарки, да кому они нужны, эти бумажки. Нам были нужны эти цветные бумажки, но детей ведь за людей не считают до поры до времени. Приличные люди в филармонию ходят Ойстраха слушать, а не в цирк, где один разврат, актерки — ни кожи, ни рожи, одни жилы, искусство называется — голую задницу всем показывать и с семейными музыкантами романы крутить с хитрыми намерениями.

А вот похоронным оркестром гордилась. Похороны, говорила она, это хороший кусок хлеба с маслом. Плохих людей без музыки провожают, а хороших — с почтением. И, действительно, только заслышав звуки похоронного оркестра, мы с дикими криками: «Хоронят!» выбегали на улицу и бежали за музыкантами чуть ли не до кладбища. Все пространство от неба до земли заполнялось звуками красоты и печали. Даже трудно было дышать. Кроме траурного марша Шопена, крошечного фрагмента из «Реквиема» Моцарта, еще играли и «Адажио» Альбинони. Покойник нас не интересовал вообще — ни сострадания, ни слезинки. Одно удовольствие, как в цирке.

Мы все тогда мечтали умереть с музыкой.

Однажды, уже потом, через целую жизнь, приехав в родной город, я пошла на кладбище навестить папу и маму.

На абсолютно пустой аллее старый человек играл на трубе.

— «Адажио» Альбинони, мадам? — спросил он вежливо и тихо. Я мгновенно его узнала.

— Спасибо, нет, — и протянула сто рублей.

Денег Алик не принял.

— Я не нищий, мадам, я музыкант, учился у Докшицера в Москве. Мои все здесь лежат, а я им играю, вот и все. Поиграл бы и вашим родственникам, мне все равно.

А тогда все еще были живы. И Алик приносил из цирка вкусное печенье, и тетя Лиза угощала нас, каждому по одному строго в руки. «Безе» было воздушным и очень маленьким.

Время было такое, есть хотелось все время. Иногда от Начальника выносили целое блюдо недоеденного плова и лепешки. Мы, конечно, налетали, как галки, но это почему-то считалось стыдным. Начальник ведал вопросами религии.

Иногда в наш двор проникали, будто проходили сквозь стены, черноглазые, смуглые тени в халатах, в зеленых бархатных тюбетейках, обвитые белыми чалмами. В руках у них обычно бывали какие-то свертки, узлы. И стоя перед закрытыми дверями на почтительном расстоянии, перед ступеньками, ведущими к заветной цели, они что-то просили негромко и протяжно. Дверь открывалась, словно они произносили магическое заклинание. Пришельцы скользили за эту дверь. И снова воцарялась тишина. Так же тихо они уходили, в руках, кроме хрустящих деревянных четок, уже ничего не было.  Никогда.

Двор мужественно нас подкармливал. Иногда на всех детей покупались огненные пирожки из требухи, которые в народе назывались «ухо, горло, нос». «Копыта и хвост» — добавляли мы сами от себя. Приходилось просто подпрыгивать, чтобы удержать горячий пирожок в руках.

С этими пирожками связано еще одно воспоминание, правда, уже школьное. Ломоносов глотает слюнки, глядя на толстую укутанную бабу, которая орет на весь Невский: «Подходи, налетай! Пирожки с луком, перцем, собачьим сердцем».  Мальчик еще не был памятником и примером, он был маленьким и голодным, и мы его тогда очень жалели, как будто он из нашего двора.

Но больше всего мы любили православную Пасху. Весна. Тюльпаны. Верба. Чистые полотенца с вышитыми красными петухами. Куличи. Яйца на блюде вокруг проросшей пшеницы, всегда двенадцать, по числу Апостолов. Вот когда мы наедались до отвала. Наши рахитичные животы раздувались, как арбузы. Марь Васильна, жена Кеки, специально для нас пекла маленькие куличики в банках из-под сгущенного молока. Своих детей у них не было. Куличики стояли у нее на столике в палисаднике, солдаты в белых шапках. А потом можно было самим выбрать  яйца, кому какое нравится. Красные всегда были нарасхват, потом шли зеленые, желтые, в самую последнюю очередь — мраморно-коричневые, которые красили луковой

шелухой.

Странным теперь кажется, что так было — в азиатском городе в маленьком дворике, на улице «Двенадцать тополей» идет битва за красное пасхальное яйцо. Бьются не на жизнь, а на смерть октябрята и пионеры, которые точно знают, что никакого Бога нет и воскреснуть в нашей стране нормальный человек не может. «Христосик» слово ругательное — слабый значит, блаженный. А потом наступал «звездный час» Кеки. Он выходил на арену двора, напевая: «Блеск, шик, иммер элегант»*, пританцовывая и предвкушая. Положив в кепку только одно синее яйцо, высший пилотаж, он предлагал нам сразиться — игра называлась «битки». Принцип такой — два человека берут по яйцу и ударяют ими друг о друга, у кого скорлупа проломится — тот проиграл. Сколько слез было пролито, сколько раз мы давали друг другу страшные клятвы — бежать, как только он появится, но ноги прирастали к земле. Чего мы только ни делали, чтобы обыграть Кеку, на какие шли хитрости, пускались во все тяжкие. И целиком зажимали яйцо в руке, и подставляли тупой конец, казалось, что биться «попкой» надежнее, и поплевывали на руки, и молились даже. Не было нам удачи, мы проигрывали. Кека гордо удалялся с полной кепкой разноцветных, как радуга, яиц.

А Марь Васильна потом страшно ругалась.

— Этот (она никогда не называла его по имени), опять у детей все яйца отнял, — говорила она тете Лизе, — ирод рода человеческого…

— Да, не музыкант! Душа молчит! — сострадала ей от всего своего справедливого сердца тетя Лиза.

— Это все от ушей.

Кека умер буднично — уснул и не проснулся.

Алик организовал своих. Отработав, как родному дяде, оркестр долго поминал и буйствовал во дворе. Соседям, как людям приличным, стол накрыли в доме.

И тут я увидела на комоде синее стеклянное яйцо, выглядевшее, как мертвый камень, гладкое и тяжелое. Кто-то открыл дверь, впуская пыльную струю света, радужные лучи вонзились в синее яйцо, как прожектора. Оно загорелось, хрустально засверкало, стало огромным и неподвижным. А через мгновение на стену прыгнул дрожащий солнечный зайчик, приглашая сыграть в какую-то неведомую мне игру, где правил не будет никогда и нигде. Даже в небесной канцелярии, куда мы так часто обращаемся в бессилье.

Шпрехшталмейстер только объявит, что исполняется смертельный номер. Выжившие будут жить дальше.

 * Ошички — игра бараньими косточками.

*«Шик, блеск, красота». Из «Куплетов цирковых велосипедистов», написанных композитором И. Дунаевским на стихи Лебедева-Кумача для кинофильма «Цирк». Первоисточник — комические куплеты Валентина Петровича Валентинова – автора обозрений, оперетт-мозаик, режиссера и переводчика.

     Любимым  занятием  Мурата-ака,  в  течение  последних  нескольких  месяцев,     было  сидеть   на  травке  или    курпаче,     и  наблюдать  за  жизнью   Кукчи  у  обмелевшей,   но   все  ещё  бегущей  куда  -  то   речушки    вдоль  улицы  Маннона   Уйгура,     через  дворик  уютной  кукчинской    мечети,    мимо   трамвайных   и   автобусных   остановок   «Дарбаза»,  «Аклан»,    «Кукча»,   «Шофоиз»,   «Кукча  -  Актепе»   «Хандамир»,    «Таккачи»     и  т.д.,  не  названия  а   услада   слуха  и  сердца   для   тех,     кто  был  рожден  в  этих   местах,  вырос  в  этих  местах,   учился,   работал   и   женился.      Мурат  — ока  называл  жизнью  все,  что  он  видел  вокруг  себя  за  эти  несколько  часов  проведенных  на   трамвайной  остановке   Кукча,  посидев   немного  на  базарчике,   Мурат — ока  переходил  в  чайхану,  разместившуюся   на  месте  бывшего  летнего  кинотеатра  «Янги  Хаёт»,    там  рядом  с  офисом    махаллинской  комиссии  была  маленькая,  захудалая,  грязненькая   чайхана,   но  Мурата  — ока  это  абсолютно  не  смущало.

    
Он  радовался  каждому  солнечному  дню,    также  как  и  пасмурному,  в  каждой   погоде  он  видел  свои      плюсы.       Ежедневно,     он   приходил  на кукчинский  базар   бахчевых,   который  стихийно  возникал,  каждый   год   ранним   летом,   напротив    сороковой    школы  и   тянулся  вдоль   забора   на   месте  бывшего  зимнего  кинотеатра,  а ныне   территории   расширенного   кукчинского   кладбища,         там  он  садился  на  «курпачишку» (  стёганное  одеяло,   сделанное  под   матрас)  знакомого    продавца  дынь  и  арбузов,      и  наблюдал  за  народом  приходящим  на  базар,  проходящим  мимо,     садившимся  в  трамвай  и  автобусы,    заходящим  в  продуктовый    магазин  за  покупками.   За  несколько   недель   своих  наблюдений   за  жизнью  кукчинцев,    Мурат — ока  мог   безошибочно   определить  сколько  и  чего  купит  сегодня  такая  -  то  женщина ( его соседка),     а  вот  её  муж  сегодня  вечером   после  работы,  наверняка  прикупит  бутылочку   крепенького  и  понесет  его  домой,  на  улице  он  пить  не   будет,  это  не  такой   человек  чтобы  пить  по  углам    или   в  чайхане,    он  просто  сегодня  будет  ждать  гостей,   например,  свояка  с  женой  из  соседней  улицы.

Мурат  — ока,  очень  любил  наблюдать  за  сорванцами   пытающимися  стянуть   дыни  и  арбузы,   он,  вспоминая  своё  далекое  детство,    радовался  их  каждой  удачной  выбранной  дыне  или  арбузу,  но  потом  спохватившись,  он  начинал  укорять  пацанов,   чтобы  они  не  тащили  дыни  без  спроса,  а  лучше  бы   спросили  разрешения  у  продавца.    Но  современные  продавцы были  » теперича,   не  те  то,  что  давеча»,      и  они если  ловили  пацанов  пытавшихся  стащить  дыньку  или  арбуз,  то  норовили  даже  побить  их,      Мурат  — ока  уже  заплатил  несколько  раз  продавцам  бахчевых  за  украденные  пацанами   дыню  или  арбуз,  лишь  бы  те не  гонялись   за  ребятами,    позоря   в  первую  очередь  себя.    Да,  нравы    несколько  изменились.     Но  ничего,  и  это  пройдет.  Если  не  считать  нескольких  мелких  инцидентов   продавцов  бахчевых  с  пацанами,   то  Мурат — ока  был  доволен  тем,   что  он  обозревал  вокруг  себя,    был  доволен    и   своими    беседами    с  кукчинцами,    он  видел  изменения  в  жизни   своих  земляков,    видел  как  изменилась  Кукча,   сколько  новых  и  современных  домов  воздвигли  на  месте  старых  участков   в  махалле,    вот  только  его  сороковая  школа  стояла  без  изменений,  да   ещё   кукчинский  молочный  базар  переехал  на  две  остановки  дальше  по   улице  Маннона  Уйгура,   ближе  к Литературному  институту),    он  даже  иногда  комментировал   продавцу  бахчевых   про   изменения в   архитектуре   Кукчи   и   фасадов   современных   зданий,   сравнивая  их  с   аналогичными  изменениями  в  Питере,    Мурат  объяснял  хозяину  «курпачишки»   то,     что  разница  если  и  есть   в  современных  застройках,  то  небольшая,    просто  в  каждом  регионе   свои  критерии  красоты,  а  вот  соответствуют  ли  они  каким  либо  мировым  стандартам,  то  это  уже    будут   судить   следующие  поколения,      продавец  бахчевых  Эргаш  -ока,   только,    дивился  наблюдательности   Мурата   — ока.

Мурат  — ока  не  делал  секрета  из  своей  наблюдательности,   он   тридцать  пять  лет  отслужил  на  флоте,   начинал  матросом  -  радиометристом,    отслеживая    в  мониторе    действия  иностранных ( читай  американских)    кораблей  и  самолетов,   через  полтора  года  службы  радиометристом,     он  уже  мог  по  расположению    точки  на радаре  определить  что  это  за   корабль,    естественно   его  опыт    базировался  на  глубоком  анализе   ежедневных  данных   и  наблюдений  за  действиями   кораблей  противника,      затем   он  закончил  ВВМУРЭ (  Высшее  Военно  Морское  Училище  Радиоэлектроники  имени  Попова)   в  Ленинграде,   служил   на  эсминцах  и  крейсерах,   дослужился  до  звания  капитана  второго  ранга,  был  начальником  РТС (  Радиотехнической  Службы)  и  старпомом   на  крейсере,  а также  командиром   эскадренного   миноносца (эсминца).    У  Мурата  — ока была  возможность   стать    капитаном  первого  ранга,  ему  предлагали  повышение,   но  для  этого   надо  было  снова   переехать    в   Североморск,  а  его  супруга  Любаша,  никак  не  хотела  уезжать  из  Петергофа   где  они  жили,     в  суровое  Заполярье,   уж  очень  мать  у  Любаши  хворала,  сказывались  блокадные  годы,   да  никого  и  не было   у  неё   кроме  дочери,      тесть     Мурата  -  ока  умер  рано,    всего   через   несколько  лет    после их  с  Любашей  свадьбы,  но    успел   понянчить   внучку,   свою  любимицу   и  красавицу  Луизу.   После  смерти  мужа   у    Зинаиды   Анатольевны,   матери  Любаши   остались,  только,    дочь,    зять     Мурат   и   внучка   Луиза,   сын   у   Любы   с  Муратом     тогда  ещё  не  родился.       Мурат   -  ока,  первый  раз    увидел  свою  Любашу  во  время  увольнения,  это  случилось  в  Кронштадте,    в   Базовом  Матросском  Клубе ( БМК),   тогда  ещё  двадцатилетний    Мурат ,     старшина  второй  статьи   срочной  службы     флагманского    крейсера    Северного  Флота    «Мурманск».

 
Корабль ,  на  котором  служил  Мурат    пришёл       из  Североморска   на  Балтику     в  кронштадтский   судоремонтный  завод,    для    проведения  планового  ремонта,  начиная  с  очистки  днища  корабля   в  сухом  доке,  и  замены  многих  видов  оборудования,   так   как    по  плану  Министерства  Обороны  и   Генштаба  ВМФ  СССР,  этот  флагманский   крейсер   готовили  для  дальних  походов    в  составе  эскадры  военных  кораблей,  и  общим    выходом  эскадры    в  дальний  поход   из  Североморска  в  январе  следующего  года,  и  эскадре  следовало    выходя  из  Кольского  Залива   идти   мимо  острова  Кильдин,   потом   вокруг  Скандинавского  полуострова,   потом  по  Атлантическому   океану  через  Бермудский  треугольник ,  и  вдоль  Африки    до   Экватора,   а  затем   совершив маневр  под  названием  » Поворот  всем  вдруг»,    надо  было   развернуться  и  пойти  в  Средиземное  море    через  Гибралтар,    мимо  Геркулесовых  Столбов    с  заходом   иностранные  порты (  Алжир  и Египет)    для  проведения   нескольких   морских   учений  в  Средиземном  море,   при  содействии  атомных  подводных  лодок,   и   проводить  эти    учения,  надо  было  специально,  на  виду  у  Шестого  Флота  США (Знай  наших).      Корабли  Шестого  Флота  США  постоянно  сопровождали  советские  военные  корабли    не  только  в  Атлантике  и  Средиземном  море,  но  и  во  всех  других   океанах  и  морях  нашей   планеты.

   
Во  время  увольнения  Мурата,  студентка    пединститута  Люба  Медведева ,  проходящая  практику  в  одной  из библиотек   Кронштадта,  также       пришла    на  танцы  в  БМК  со  своей    родственницей  Настей,  и  когда   её  пригласил   на  танец  какой -  то     матросик,  то  она  обратила  внимание  на  его  длинные  и   темные  от  природы  ресницы,    потом  она  танцевала  с  другими  моряками,  а  когда  после  танцев   Мурат  попросил  разрешения  проводить  её,  то  она не  сразу  согласилась,   так  как  до  этого    у   Любы  попросил   разрешения       проводить   её,    курсант   военно — морского  училища.  Но  курсант,   где -  то  задерживался,   вернее  его  специально  задержали  друзья  Мурата  с  крейсера,   они    стали  расспрашивать  курсанта  о  житье  -  бытье  в  училище,  мол,  стоит  ли  им  тоже  поступать  в  это  училище,    как,   мол,  там  с  увольнениями,  а  самое  главное,  они  подробно  спрашивали  про      распределение   после  окончания   учёбы,  и  т.д..    Пока  курсант  отвечал  на  вопросы,  Мурат  увел  Любу  из  радиуса   видимости    БМК.    До  конца  увольнения  оставалось  ещё  полтора  часа,  а   до  судоремонтного  завода    где  стоял  корабль,  было  пятнадцать  минут  ходу,  Мурат  шёл  и  молчал,  он  никак  не  мог  найти  подходящую  тему  для  разговора  с  девушкой,  а   она  ему  очень  понравилась,   неожиданно  он  брякнул  ей,  что  она  похожа  на  Василису  Прекрасную из   фильма,   что  у  неё  такие  же  длинные  и  русые  косы.    Люба  смутилась,  она  не  привыкла  к  комплиментам,    и  чтобы  преодолеть   смущенность,    Люба  сама  начала  задавать  Мурату  вопросы,   она  спросила  его  откуда  он родом,   кем  он  служит,   нравится  ли  ему  морская  служба,  да  и   само  море,   Мурат  с  радостью  начал  рассказывать  о  Ташкенте,   но  в  этот  момент   они  уже  подошли  к  дому  родственницы  Любы,  где  она  жила  во  время  прохождения  студенческой  практики.

Мурат  набравшись  смелости  спросил  у  Любы   её   почтовый     адрес,  чтобы  иногда  писать  ей  письма,  так  как  в  увольнение  его  могут  и  не  отпустить  в  следующую   субботу   или  воскресенье,    а  если   ему,  все  таки   дадут  увольнительную,  то  он  хочет    пригласить   её  в  кафе  -  мороженое,  Люба  неожиданно  для  себя,    дала  ему  свой   Петергофский  адрес   и  телефон  своей   кронштадтской родственницы.    Мурат  окрыленный    радостью  от  предстоящих  встреч,  добежал  до  корабля  за    сорок  пять  минут  до  окончания  увольнения,   он  мог  бы  ещё,  не  торопясь,  спокойно,    полчаса    погулять  с  Любой  или  постоять  у  её  калитки.   Но  эта  мысль  пришла  ему  в  голову,  когда  он   уже  доложил  вахтенному  офицеру   корабля,    о  своем  прибытии  на  корабль.   Через  неделю,  в  следующую  субботу,  сразу  после  окончания   большой  приборки  на  корабле  и  флотского   обеда  с   компотом,    ему  дали  увольнительную,  и   Мурат ,    сойдя  с  палубы  крейсера    на  берег,  тотчас  бросился  бежать  к  дому  где  жила  Люба.     По  дороге  он  обогнал  какую — то  девушку  с  русой   косой,    но  пробежав  метров  двадцать  его  вдруг  осенило,  и  он  оглянувшись  увидел  Любу  возвращающуюся  домой  после  практики.    Мурат  покраснев  как  мальчишка  подошёл   к  Любе  и  сказал,  что  бежал  к  ней,  и  так  спешил,  что   увлекшись   не  узнал  её  и   пробежал  мимо.      Любе  понравилось,    что  этот   моряк  с  длинными  ресницами   так  торопился  к  ней.    Люба  сказала,  что  она  переоденется  и  через  полчаса  выйдет  к  нему.    Мурат  оставшись  у  калитки  закурил,   и  в  этот  момент   из  дома   вышли  родственницы   Любы,   её  двоюродная  тетя  Вера  с  дочкой  Настей  и   пригласили  Мурата  в  дом,   и  пока  Люба  собиралась,   тетя  Вера  расспрашивала  Мурата  о  службе,  Мурат  сообщил  тете  Вере,  что  он  собирается  поступать  в  военно  морское  училище   и  связать  свою  жизнь  с  флотом.    Тетя  Вера  одобрила  его  выбор,  сказав, что  моряки  никогда  не  голодали  и  не  будут  голодать,  у  блокадницы  тети  Веры  были свои  представления  о  хорошей  жизни.  Напоив   Мурата   чаем ,  угостив    печеньями   и   конфетами,     пока  Люба  собиралась  в   другой  комнате,      тетя  Вера   попросила  Мурата  не  обижать  её  племянницу,   сообщив,  что  Люба  скромная  и  порядочная  девушка,   а  уж  кто  женится  на  ней,  тот  будет   всегда  доволен  такой  женой.

В  этот    июньский   вечер   в  Кронштадте,  на  берегу  Балтийского  моря  Мурат  и  Люба  гуляли  до  самой  ночи,  которая  никак  не  спешила  прийти,  чтобы  дать  городу   свои  полчаса.    Мурат  рассказывал    Любе  о  своих  планах  на  учебу,   о  своем   флагманском  крейсере  Северного  Флота,  о  том  как  они  ходили  на    остров  Диксон,  о  походах  и  учениях  в   море  Лаптевых,  о  проливе  Вилькицкого,  о  ледовых  торосах  в  Карском  море,   о  Новой  Земле   и,  естественно,    о  Ташкенте,   о  родной  махалле  Кукча,  где  каждый  второй,  как  минимум,      комментатор  по  международным   вопросам,   а  каждый  первый,    претендент   на  пост  министра  иностранных  дел,     о  своих  родителях,  об  отце  фронтовике,  ныне  работающим      экономистом  на    «Лампочке»  ( Ламповом заводе),  о  матери,  преподавательнице  в  институте,  о дяде,  который  заставил  его  закончить  школу,  так   как   Мурат  не  хотел  учиться,  а  пойти  работать  на  завод.     Мурат  рассказывал  о  своих  друзьях  поступивших  в  институты,   а  он   сам,     отнесясь  к  этому  вопросу  несерьезно,  провалил   экзамены   в  ташкентский   институт связи,  и  поэтому    был  призван  на  службу  в  ВМФ.    Люба  больше  молчала,  она  не  хотела  рассказывать  о  своей  маме  и  тете  Вере  перенесших  блокаду,    и  спасшимся ,  только,   благодаря    военному  врачу,    будущему  мужу  тети  Веры  и  отцу  Насти,     посадившему  девушек   на  самолет  с  раненными  и    отправив   их     в   Оренбургский  военный  госпиталь,     из   окруженного  немцами   Ленинграда,   холодной  зимой  1943  года.  Потом  военврач   Константин  Иванович   Обухов  сам  прилетел  в  Оренбург  и  там  же,  через  полгода     женился  на  Верочке,    неожиданно  расцветшей   в  Оренбургских   степях  и    на   татарских  беляшах   Хадичи  -  опы,    хозяйки  дома   где  они  квартировали.
Обо  всем  этом  Мурат  узнает  позже,  став    курсантом  ВВМУРЭ  имени  Попова,  и  мужем  Любаши.

Тесть  Мурата,   руководитель  проектной  группы   ленинградского  «Метростроя»    Василий  Матвеевич    своего  зятя,      иногда,  будучи  в  хорошем  настроении,   называл     Вано  Мурадели,  в   честь  одноименного  композитора.
После  первого  настоящего  свидания  с  Любашей,  старшина  второй  статьи  Мурат  Ходжаев  не  был  в  увольнении   две  недели,     на  корабле  был  аврал,  эти  две  недели  показались  Мурату  вечностью,  но  тем  радостнее  была   следующая  встреча  с  Любой,      они  гуляли  по  городу,  по  берегу  Балтийского  моря,    даже  искупались  в  теплой   морской   воде,  потом  ели  мороженое,  потом   они  успели  попить  чай  у  тети  Веры,  а  потом  были  ещё  мучительные  две  недели  до  следующего  увольнения,   после  которого   Мурат      поехал   сдавать  экзамены  в  училище,  а  Люба  домой  в  Петергоф.
Из    семи  моряков    флагманского  крейсера   сдававших  вступительные  экзамены    в  училище,   поступили   четверо,   уровень  подготовки   специалистов        моряков  в  Радиотехнической  Службе    флагманского   крейсера   Северного  Флота,    под  руководством  капитана  третьего  ранга  Криницкого  был  на  высоте,  и  естественно,  что  были  особые   льготы  для  моряков  срочной   службы   при  поступлении  в  военные  училища,  чем  ребята  и  воспользовались.
    

А  ещё   двое  ребят   из  троих  не  сдавших  экзамены,     пересдали   их  на  следующий  год  и  таким  образом  тоже  стали  курсантами.    Учеба  давалась  Мурату  легко    кроме   физики,     сказывалась   слабая   школьная  база  по
   физике (кукчинские  пропуски  уроков, а  это  значит,  -   игры  в  лянгу и  футбол,  бесплатные  дыни  и  арбузы  с  кукчинского  базара,  курение  за  углом  школы  и   ещё   много  -  много   других  приятных  дел,    которым,   однако,      всё  время  мешали  эти  дурацкие   уроки ),   но  Мурат  просидев  почти весь  первый  курс  в  библиотеке   училища,  нагнал   однокурсников.     На  втором  курсе  Мурат  написал  родителям  о  своем  намерении  жениться  на  Любаше.            На  его   с   Любашей   свадьбу,   приехали  родители,  сестры  и  братья,  а  также  дядя  с женой.  Свадьбу  провели   в доме   Любаши  под  крики  «горько»,  с  водкой,  коньяком,  разными  марками   вин   и  шампанским.  Мама  Мурата  Мунновар  — опа  и  отец  Акбарходжа   — ока    высказали  свою  любовь   и     поддержку  молодым,  а  куда  им   было  деваться,   их   сын    стал  самостоятельным,    скоро  будет   морским  офицером,   а  невестка  Люба  произвела  на  них    хорошее  впечатление,  также,    как  и    её   интеллигентные   родители,  ставшими  сватами.    Родители  Любы,    Василий  Матвеевич   и  Зинаида  Анатольевна,    сразу  предупредили  молодых   и  сватов  о  том,  что   Мурат  и  Люба    будут  жить  с  ними,     так   как  Люба  у  них  единственная  дочь,   и  они  не  хотят  её  никуда  отпускать.  На  третьем курсе,    командир  училища    разрешил  Мурату   ночевать  дома    три  раза  в  неделю.     А  на  четвертом  и  пятом  курсах  учебы  в  училище,    Мурат   ночевал  дома  до  пяти  дней  в  неделю.   После окончания  училища,   Мурата  распределили  служить  на  эсминец  базирующийся  в  Таллине,   где  они  с  Любой  прожили   семь  лет,  потом  его  перевели    служить  на  Север,  а  Люба  с  дочкой  и  сыном,  рожденным  в  Таллине,    остались  дома  в  Петергофе.      Прослужив  в  Североморске  пять  лет,  Мурат  написал  рапорт  о  переводе  на  Балтийский  Флот,    так  как  хотел  быть  ближе  к  семье.  Но  оказалось,  что   в  Ленинградском   штабе  ВМФ   все  должности  были   уже   заняты (хотя  Мурату  и  обещали  найти  место  в  Штабе),   и  поэтому    Мурату  снова  пришлось  служить  на  корабле,      он  уже   был  капитаном  третьего  ранга,  и   вместо   начальника  Радиотехнической  Службы,  его  назначили  старшим  помощником  командира   крейсера,  выражаясь  по  флотски,  старпомом.    Прослужив  год   на  крейсере,    Мурат    получил  звание   «капдва»,  то  есть   капитана  второго  ранга,  и  его  перевели  командиром   корабля  на  эсминец.       Люба  работала  учительницей   в  школе,   и      освободившись   в  районе  трех   часов  дня,   занималась  домом  и  ждала  Мурата  со  службы,     а     Мурат,    если  не  видел  свою  Любашу   несколько  дней
    из — за  учений  или   несения  вахты    на  корабле,  то  начинал  безумно  скучать  по  ней  и  детям.
Они  несколько  раз  съездили  в  Ташкент ,  сперва   проведать  родителей  Мурата  и  родственников,  а  затем  на  поминки  отца ,  а  потом  и  на  поминки  матери  Мурата.

Служба   у  Мурата   протекала   разнообразно,   были    частые   учения   в самых  разных  точках    морей    и  океанов,    отрабатывали  стрельбы  из  главного  калибра,  из  зениток,    помогали  подлодкам   координировать  цель,  для  последующего  его поражения      ракетами  из  подводного  положения,    были  учения  по   химической   тревоге  на  выживаемость  в    штормовых  условиях,   и  много  -   много   других  учений   и  боевых  тревог,    были  частые     походы  в  Средиземное  море  и  Атлантику,      заходили  в  порты  Норвегии,   Алжира,    Египта,  Сирии,     Мальты  и  Гвинеи.  Очень  часто  отрабатывали   боевые  и    химические   тревоги   отрабатывали   даже   когда  корабль  стоял  у  пирса,        кстати,       начальник  химической  службы    флагманского  корабля,   знаменитый   на  всю  Балтику   капитан  третьего  ранга   Гоги  Тенгизович   Талаквадзе,     был    большим   любителем   застолья,    юморист  и  оригинал,  он     со  своим  обаятельным  грузинским   акцентом    рассказывал    сотни  историй   и    анекдотов  из  жизни  грузинского  народа,    и    как — то  раз,     капитан  третьего  ранга   Талаквадзе   с  глубокого  похмелья,   не  протрезвев   как  следует,  да  к  тому  же,  на  свое  несчастье,   был  вахтенным    офицером  корабля,   и    во  время    утреннего   построения  всего  личного  состава   на  верхней  палубе,  в  момент   праздничного    подъёма  флага,      в   честь       Праздника  Великой   Октябрьской   Социалистической  Революции -  7   Ноября,     в  присутствии   самого   главкома   Военно   Морского  Флота  адмирала   флота   Горшкова,    начальника  Штаба  ВМФ,    партийных  чиновников,     и  многих  -  многих   других  адмиралов,  а  также  корреспондентов   телевидения,  газет  и  журналов,      вместо  команды,   -  » На  флаг,  гюйс,   стеньговые  флаги  и  флаги  расцвечивания,  смирнооооо»!,   (  все   эти  флаги  и  гюйс  поднимаются  на  мачтах  кораблей,     только,    в  дни   больших   праздников) ,   капитан  третьего   ранга   Гоги  Тенгизович   Талаквадзе    подал   в  микрофон  команду,   «  На  флаг,  гюйс  и  до  фуя  маленьких  флажков,  смирнооооооо»!
Свой  поступок   Талаквадзе  мотивировал  тем,  что  забыл  все  слова  из  — за    чрезмерного   принятия    спиртного  на  грудь   накануне  праздника.

Бедного  Талаквадзе  разжаловали  до    капитана  -  лейтенанта,  и  влепили  месяц   офицерской  гаупвахты,  а  после  гаупвахты  Талаквадзе  отправили  служить  на  Северный  Флот,  где  он  и  служил   на  точно  таком  же   крейсере    до  самой  пенсии,    а  потом  уехал  к  себе  в  Зугдиди.     Все  моряки    Балтийского    Флота ,  а  затем  и  Северного,      любили  Гоги  Тенгизовича   Талаквадзе  за  его  юмор,   грузинское  гостеприимство   и    доброту  характера,     а  после  этой  его  выходки  он  стал  знаменитым  на  всех  флотах  СССР.
 

Командующий   ВМФ  СССР   адмирал  флота   Горшков,    уже  потом,  сам,    не  раз     смеялся  над  этой   и  другими   высказываниями    Талаквадзе.    Звание  капитана  третьего  ранга  Талаквадзе  восстановили  через  два  года.  На  пенсию  он  ушёл  капитаном  второго  ранга.

Мурат  и Люба  были    необыкновенно      красивой  парой,     Любаша  выросшая  на  примере  скромного   житья  своих  интеллигентных   родителей,    никогда  не  претендовала  на  всякие  дорогие  излишества,    она  была  счастлива  тем,  что  у  неё  есть    любимый  муж  и  двое  детей,   что  их  семья  ни  в  чем  не  нуждается,  и  что  её  муж  всегда   заботится  о  них.  Когда  Мурат  на  сэкономленные  суточные  (что  -  то  около  двенадцати  долларов  в  день)  во  время  заходов   советских   военных   кораблей    с  дружественным  визитом  в  иностранные  порты,  привез  ей   из   Алжира   необыкновенно  красивую золотую   цепочку    и    знак  её  Зодиака   итальянской  работы,   то  Любаша  даже  стеснялась  надевать     цепочку   с  медальоном  на  работу,  ведь  в  школе  где  она  преподавала,     ни  у  кого   из  учителей  не  было  даже  подобия   такой.  Люба    всегда   волновалась     за    Мурата,   особенно   когда       он   уходил   надолго  в    морской   поход,    писала  ему  длинные  -  предлинные  письма (  письма   и  прессу  морякам   подвозила  плавбаза  вместе  с  продуктами,  и   почта  вместе  с  прессой   шла  до  адресатов  месяц,    как  минимум),    считала  дни  до  его  возвращения,   готовила  к  его  возвращению  его  любимые  блюда,   а  в  день  возвращения  мужа,    Любаша   всегда   переправлялась  на  пароме  в  Кронштадт,     и  там  на  причале,  вместе  с  другими  женами   моряков,       встречала    корабль   Мурата   возвращающегося   в  родной  порт   из   дальнего   похода,  она  встречала  Мурата   в  течение  всей  его  службы  на  Балтике,  за  исключением    периода   службы      на  Северном  Флоте.   А  как  она  болела  за  него ,  когда  команда  Мурата  играла  в  футбол  или  волейбол   на  первенство  Балтийского  Флота,    и  вместе  с  мужем  огорчалась  поражениям  его  команды.

       Мурат,    в  отличие  от  восточных  мужей,     никогда  и  никуда  не  ходил  без  Любаши.    У  моряков  было  принято  отмечать  все  события   вместе  с  женами,    ведь  после  многомесячных   дальних  походов,  морякам  не  хотелось  расставаться  со  своими   любимыми   женами   даже  на  одну  минуту.    По  этому  поводу   есть  флотская  поговорка,  -  «Жена  моряка  -   всегда  невеста».      А  боцман     корабля    Северного  Флота,    где  одно  время  служил  Мурат,    бывший  кубанский  казак,    а  ныне   главный   боцман    флагманского  крейсера    мичман    Ермаков,    так   шутил  по  поводу   организации   встречи  женами   моряков    своих  мужей  из  дальних  походов,     -  «Жена  моряка  должна  встречать  мужа  держа  в одной  руке  рюмку  водки,  в  другой  руке  вилку  с  селедкой  и  подол  в  зубах».  Боцман  Ермаков,  своими    шутками  и  прибаутками  прививал   молодым   морякам  любовь  к  флоту,  а  через  флот  и  к  Родине,  боцман,    через  юмористические   поговорки  и    шутки  -  прибаутки,     подчеркивал  превосходство  военных   моряков  перед   сухопутными  войсками (  все  относительно,  каждый  род  войск  имеет  свои  определенные  преимущества  и  поводы  для  гордости),    новичкам  пришедшим  служить  на  корабль,   то  есть  салагам,  Боцман  поправляя  их  выправку  в  строю  шутил,   что  моряк     всегда   должен   быть  опрятен,   подтянут,  и  гладко  выбрит,    так  как  на  моряков   всегда  смотрит  народ,    ведь  старший  матрос  на  флоте,  что  генерал  в  пехоте.  И  когда   юные  салаги  довольно  улыбались,  то  боцман  добавлял,    -  «   А   ФЛОТСКИЙ    КОК,   приравнивается   армейскому   полковнику»,  тогда  салаги  начинали   неудержимо   ржать  над  флотским     юмором  боцмана.

 А  как    хорошо   Любаша   пела    песни,   особенно  ей  удавались   романсы,   а  когда  она  пела   романс  Ахмадуллиной,  -  «  А напоследок  я  скажу»   или  песню  «Ты  поговори  со  мною  мама»,   то
она  исполняла  эти   песни   так  проникновенно,  с  такой   душевной   теплотой,  что   все  слушающие   женщины  начинали  утирать  глаза  платочками,   и даже  некоторые   мужчины   шмыгали   носами  и  отворачиваясь   от  жен,     ненароком   дотрагивались  до   глаз,  а    Мурат  неплохо  пел   песни  Энгельберда  Хампердинка   и  отлично  копировал  Луи  Армстронга.

 Мурат  никогда  не  знал  других  женщин,  он  никогда   не   имел  не  то  что  романов,  а  даже  простых  дружеских  отношений  с  женщинами,   Любаша   и  Мурат  никогда  не  ревновали  друг  друга,  они  были  настолько  уверены  в  друг  друге,  что  им  и  в  голову  не  приходили  подобные  мысли.   Они  были   вместе   уже    больше  тридцати  лет,   а  чувства  у  них  сохранились  такими  же  как  в  первые  годы,   и   даже  бывая  в  гостях,  Мурат  с  Любой  иногда  отлучались  на  балкон  или  лоджию  чтобы   поцеловаться  и  остаться  вдвоем  хотя  бы  на  несколько  минут,  так  сильно  они  тянулись  к  друг другу.     Они  вместе  ездили  в   подмосковные  санатории  по  путевкам  выданным  в  Штабе Флота,  иногда  им  выдавали  путевки  в  Ялту,   иногда  в  Минеральные  Воды  или  Кисловодск,    но   почти  ежегодно  они  старались    вместе  ездить  отдыхать,  хотя  бы,     дней  на  двадцать,  оставив  детей  у  мамы,  а  остальную  часть,     длинного  военно -  морского отпуска,    они  проводили   вместе    с  детьми.  Но  бывало  и  такое,  что  Мурата  отзывали  из  отпуска,  тогда  они  срочно  возвращались  домой,  и  Любаша  готовила  мужа  в  очередной   дальний  поход    или   на  очередные  учения.

Потихонечку   уплывали  годы,    смывая    волосы  с  головы  Мурата,   и  окрашивая     русые   волосы  Любаши,     в  цвета  седого  Балтийского  моря.    Дочка  Мурата  и  Любы   выросла,  закончила  ЛГУ,     вышла  замуж  за   врача  дантиста  из   северного  городка  Стрежевой,   что  в  Томской  области,    и   с  мужем    уехала  туда  жить,   квартира  на  Лиговке  в  Питере,  полученная  Муратом  за  время  службы  на  Флоте,   и  приготовленная  в  наследство  дочери ,  теперь  пустовала,    Любаша  категорически  отказывалась  покидать   родительский  дом  и  переезжать  на  Лиговку,   да  и   сам   Мурат,    настолько    сроднился  с  квартирой  родителей  Любаши,    что   и  ему  не  хотелось  никуда   переезжать,   сын  был  пока  ещё   при  них,  но  как  потом  все  у  него  сложится,  было  ведомо,  только,     Всевышнему.    Своего   внука  Мурат  видел   нечасто,  пару   раз   дочка  привозила   «мелкого»  на  лето,  да  и  они  с  Любашей  и  сыном  разок  съездили  к  ним,    малыш    радовал   Мурата  своим   улыбчивым  взглядом,    и  если  у  него  ломалась   игрушка,  то   малыш  сам старался  его  отремонтировать,  то  есть,   действовал   по  принципу,   если   ломать ,  так  уж   до  конца,      Мурат  шутил,  что     внук  у  него,    мужик  самостоятельный  и    уже   вырабатывается    характер   настоящего   моряка.  Через  несколько  лет    Луиза  родила  и  второго  внука.
Всё  это  вспоминал  Мурат,    сидя   в  чайхане    на  Кукче,  вспоминал  свою  тещу   Зинаиду  Анатольевну,     которая   перед  смертью    благодарила  его  за  его  любовь  к  её  дочери,   Мурат   начал  называть  свою  тещу    мамой  ещё  до  свадьбы,  сразу  же   с  того  дня,  как  он  попросил  руки  Любаши.
Теще  Мурата  очень  нравилось   в  нем    то,  что   когда    Мурат  бывал  дома,  то  сам  ездил  или  ходил  на  рынок,  а  также    в  магазины  за  продуктами,   освобождая  таким  образом  своих  женщин  от  таскания  тяжестей,  а  иногда  и  готовил  им  плов  или   шурпу.    Мурат  очень  любил  свою  тещу  за  её    удивительный  такт   и  самопожертвование  семье,    за  то,  что  он  никогда  не  слышал  от  неё  не  то  что  грубого  слова,  а  даже  намека  на  грубость,     в  семье    родителей  Любаши   всегда  царила  любовь  к  друг  другу,
      все  вопросы  решались   за  столом,  каждый   в  доме  знал  свои  обязанности  и  выполнял  их  безотлагательно,   никому  и  ничего  не  надо  было  напоминать.

 
 Автомобиль   Мурата    месяцами  пылился   в  гараже,    на  ней  он  ездил,  только,  в   отпуске,   откровенно  говоря,    после  морских  дальних   походов,      океанских    штормов  и  качек,     Мурату  хотелось  не  ездить  по  земле,  а   просто  ходить  по  ней,   и  Мурат,  никак  не  мог  насытиться     ходьбой  по  земле,   они   с   Любой   могли  гулять  пешком  часами,  обходя  все    парки    Петергофа    и   улицы  Питера,   потом  зайти  в  первое  попавшееся  кафе  и  сидеть  за  мороженым   глядя  друг  на  друга  и  украдкой  касаясь  рук   под  столом,  совсем  как  в  год   первых    свиданий    курсанта  Мурата  и  студентки  Любы.       Мурат  не  был  великим   рукастым,  но  отремонтировать  утюг,  прибить  гвозди,  поменять  замок  в  дверях,    покрасить  двери  и  окна,     и    приклеить  обои  умел.   Но  все  эти  работы  по  дому  Любаша  выполняла  и   сама,  ведь  Мурата  не  бывало  дома   по  несколько  месяцев.

 Думая   и  вспоминая     свою   Любашу,    Мурат    аж  застонал,  чайханщик  Собир  — ока  подбежал  к  Мурату  и  спросил  все  ли  в  порядке,  Мурат  кивнул,  а  сам  опять  предался  воспоминаниям.          Его  ненаглядная   Любаша,     тяжело  заболела  несколько  лет  тому  назад,  Мурат  уже  был  на  пенсии,    он  делал  все  что  мог,   показывал  Любашу  самым  лучшим  медицинским  светилам  Питера  и  Балтийского  Флота,  но  болезнь  за  три  года   унесла  его  ЛЮБОВЬ.    Мурат  ничего  не  помнил   про   те   последние  дни    Любаши,
   хотя   он  все  время  был  рядом  с ней,  и  по  её    просьбе    читал  ей  вслух  её  любимую   книгу   «Сага  о  Форсайтах»,    за  неделю  до  кончины  Любаши,    из  Стрежевого     приехали  дочь  с  зятем  и  уже  большими  внуками,  и   только    присутствие   детей  и  внуков  помогло    Мурату  справиться  с  собой,  он  не  хотел  жить без своей  Любаши.     После  её  похорон,  он   ночами      стонал  в  подушку.     Дочка  специально  оставляла  ему  на  целый  день  внуков,   чтобы  Мурат  как  — то  забылся  смотря  за  ним,  а      сама  уезжала  на  кладбище  к  матери  и  плакала   там.     Бравый   флотский   офицер,   капитан  второго  ранга,    морской  волчара  Мурат,     за  месяц  после  смерти  супруги  превратился   в  старика  — пенсионера.    Дочка  с  зятем  хотели   забрать  Мурата  в   город    Стрежевой,    чтобы  он  пожил  с  ними.

  Но  Мурат    отказался,    наоборот,  он    сказал  им,  что  старшего  сына  Луизы,  уже  пора  отдавать  учиться  в  нахимовское  училище,  и  поэтому  парня  надо  оставить  у  него,     Луиза  с  мужем  обещали   прислать  парня  следующей  весной.   Мурат,   опустошенный  полностью   от  потери  своей  супруги,    никак  не  мог  привыкнуть  к  жизни  без  Любаши,   единственное  что  он  делал  ежедневно    и  тщательно,   это  ухаживал  за  цветами,  заботливо     выращенными   его  Любашей.   Мурат  и  Любаша   прожили  вместе  около   сорока  лет  в  любви  и  согласии,    никогда  не  ссорились,   и  называли  друг  друга    только   ласковыми  именами,     Любаша  называла   мужа ,  — «Мой  Мурик»,  а  он  её  иначе  чем  Любашей,   Любонькой,     Любимой  и  не  звал,    бывало,    что  он  не  видел  её  по  году,   это   когда  он   служил  на  Севере,   тогда  Мурат     неимоверно  скучал  по  супруге,   звонил  через день,  писал  ей  письма,    в   такой  период  жизни  он    начинал   ненавидеть  море  и  корабли,   ему  хотелось  «повесить на  море  замок»  и  умчаться  к  Любаше,    но  побыв  в  отпуске  пару  месяцев,  он  снова   скучал  по  морю  и   службе.    Мурат  был   настоящим   флотским   офицером,   без  всяких    ложных  деклараций  о  Родине  и  партии,    он  просто  любил  военную  службу  и   верно  служил  Отечеству,     Мурат   с  удовольствием   обучал  молодых  моряков  морскому  делу,   не  забывая  повторять   им  старую  царскую   поговорку,  что  у  России  всего  два  друга,  это   Армия  и  Флот.    Служба  на  флоте  у  моряков   всегда  ассоциировалась  не  СССР,  а  именно  с  Россией,  и   это      происходило  во  все  годы      советской   власти.      Наверняка,     это  случалось  ещё  оттого,  что    у  России  было  очень  много    великих  флотоводцев,     много  славных  побед,      существовало    неимоверное  количество    флотских  легенд  и  историй   сохранившихся  со  времен  Нахимова,  Ушакова,  Макарова     и   других   легендарных      флотоводцев    до  наших  дней.     Была    богатая  история   российского  флота,     были    великие  победы,  заставившие   уважать  русский  флот  и  русских  моряков,  как  друзей,  так  и  противников,  да  были  и  поражения,   но  русский  флот    имел  намного  больше  побед   чем  поражений.     В  Советское   время,  состав   флота  был  интернационален,    на  флоте  были  представлены   призывники  из  всех  республик  СССР,   как  и   все  национальности  проживающие  на  территории  СССР,   и  их  всегда  называли  русскими  моряками,     как  американцы,  так  и   народы   всех  остальных  стран,  и   даже    военные  моряки  из   прибалтийских  республик,    которые  всегда  были  русофобами,     в  дальних   заграничных  походах,     во  время  увольнения  на  берег ( это  было  в  Тронхейме,  Норвегия),  эти  прибалтийские   ребята,       с  гордостью  и  прибалтийским    акцентом    говорили  местным  жителям,  что  они  русские  моряки.

Сын  Мурата   Денис,  увы,  не  пошёл  по  стопам  своего  отца,   Денис  ударился  в бизнес,   имел  несколько  магазинов  и  небольшую  столовую    в  заводском  районе  Питера,    про  службу  на  флоте,  Денис  и  слышать  не  желал,    но  подтрунивать  над   преданностью  и  патриотизмом  своего  отца   он  и  не  думал,  наоборот,  он  считал,  что  таких  как  его  отец  верных    Родине    офицеров,  в  настоящее  время  мало   осталось.    Денис,   как -  то  после  смерти  матери,     заикнулся  о  том,  чтобы  продать  старую  отцовскую  иномарку  «Ауди»,  и  взамен  купить   отцу   новую,    но    Мурат  -  ока   на  предложение  сына  ответил  отказом,  и  побледнев  схватился  за  сердце,    эта  старенькая  «Ауди»   была  подарена  ему  его  Любашей   в  девяностые  годы,  когда  на  флоте  почти  не  платили  зарплату,   многие  офицеры  уволились  со  службы,  а  Мурат  терпел,  и  повторял,  что  все  наладится,  что  страна   обязательно   возьмется  за  восстановление  Флота.
 Любаша  в  это  время  работала  в  частной  гимназии,  имела  хорошую  зарплату,    и   поднакопив,   она  на  пятидесятилетие  Мурата  подарила  ему   «Ауди»,  автомобиль  был  уже  в  возрасте,  но  в  отличном  состоянии,   и   Мурат    смущенный  и  радостный  от       такого    внимания  и  заботы  к  себе,     проявленного  его   женой,     просто   расцвел   и  тут  же  обняв  свою  Любашу,  уткнулся   в  её  волосы,  скрывая  слёзы   радости.

Уже   потом,    Денис,  чтобы  не  обидеть  папу,    купил  рядом  ещё  один  гараж,  а  туда  пригнал   новую  «Ауди»  той  же  модели,  что  и  старая.
Отец,    будучи  в  это  время  в  Ташкенте,  ещё  не  знал  о  подарке  сына.  Денис  и  Луиза  уговорили  отца  съездить    в  Ташкент,  отдохнуть ,  проведать  родственников  и  знакомых,   друзей  у  Мурата  уже  не  осталось,    связь  с  ними  была   давно  утеряна.
 Но  соседи   на  Кукче  узнали  Мурата,   зазывали  в  гости,   и  хотя    Мурат  отвык  от   обычаев  махалли,  но  иногда  отваживался  принять  приглашение  и  потом   радовался  как  ребенок  тому,   что  не  разучился  понимать  родную   узбекскую  речь.
В  доме  на  Кукче  у   брата,  вернее  в  родительском  доме,  где  нынче  жил  его  старший   брат   Равшан  с  семьей,   и    где  остановился  Мурат,  не  все  было  в  порядке,    за  спиной  у  Мурата  происходили  какие  -  то  тайны  Кукчинского    Двора,      жена  брата   скупая   и   ехидная    Дильбар  — опа,   не  скрывала  своего  негативного  отношения  в  Мурату,    это  проявлялось  в  её  колких,    всегда   с  какой  -  то  подоплекой    шутках,  Мурат  не  понимал  в  чем  дело,  а    Равшан  — ока,    его  брат,     как  -  то  неприязненно   молчал.      Когда  Мурат  в  очередной  раз    поехал  к   младшей  сестре   проживающей  с  семьей  на    Актепе,    и     с  мужем  которой  у  него  установились    неплохие  отношения,     их  старшего  сына   Тимура,    Мурат   в  своё   время     определил   на  учебу  в   Нахимовское  училище,     к  данному  моменту    ставшему    курсантом    последнего  курса    военно  -  морского  училища,   за  это  сестра  с  мужем  были  бесконечно  благодарны  Мурату,  он   спросил  у   сестры  о  каком  -  то  недобром  молчании  старшего  брата,   вот   тогда  и  рассказала    сестра   Мурату,  что  жена  старшего  брата   Дильбар  — опа   злится  на  Мурата  за  то,  что  родители   по  завещанию   наследовали  половину  дома  Мурату,   и  теперь  она  всем  родственникам   жалуется,   мол,    если  этот   Урусвой ( обрусевший)  Мурат  -  ока  останется  жить  в  Ташкенте,  то  он  отберет  у  них  половину  дома,  а  у   них  семья  большая,   три  сына  и  три  дочери,    им  самим  места  не  хватает.   Лукавила  Дильбар  — опа,   её  муж  Равшан — ока,  уже    два  года   строил  большой  трехэтажный  дом   в  махалле  «Тутзор»,  что  находится   недалеко  от  улицы      Генерала  Узакова ( продолжение  Софийской).          Мурат  совсем  забыл  об  этом  наследстве,  он   никогда  и  не  думал  претендовать  на  него,   но  ему  пришла  неплохая  идея,   видя,    как   зять  Пулат,        муж  младшей  сестры    «бомбит»  целыми  днями   на  стареньком,  тридцатилетнем   «Жигуленке»,      чтобы   хоть  как  -  нибудь   прокормить  семью,   а  потом  по  несколько  дней  ремонтирует  его,  да  ещё   и   дежурит   по  ночам   в   каком  -  то  учреждении   охраняя  его,   то  Мурат  решил  сообщить   денежному  тузу  Равшану  — ока,  чтобы  тот  купил  новую  машину     Пулату,    а  он   тогда  откажется  от  своих  прав  на  наследство.    С  этого  дня  Мурат  переехал  жить  к  сестре,  и   оттуда,  ежедневно,     пешком  ходил  в  свою  махаллю  на  Кукче.  А   после  обеда   его  оттуда  забирал   Пулат.     Прошло  уже  пять  месяцев   со  дня  приезда  Мурата  в  Ташкент,  многое   изменилось  в  городе  за  время  отсутствия  Мурата  -  ока,   город  похорошел  как  молодая  девица  на  выданье,    Мурат  встречался  со  своими  двумя  флотскими  сослуживцами  по  срочной  службе,    ребята  сразу   узнали  друг  друга,    посидели,  повспоминали,  Мурат  рассказал  им  о  состоянии  дел  на  флоте,    прошло  больше  сорока  лет,  а  у  ребят  из  Ташкента,    до  сих  пор  болит  душа  за  «Флота  Расейские»,  и   они,  до  сих  пор    гордятся  тем,  что  служили  именно  на  флоте,   а  не  носили  сапоги  как  солдаты,  вот  что  значит  флотская   пропаганда  об  особенности  моряков и    флотского    образа  жизни.

Старший  брат  Мурата    Равшан  — ока,    скрепя  сердце   купил  зятю   новенькую   «Нексию»,  и  Мурат  в  тот  же  день  подарил  свою  долю  наследства  Равшану.    Обалдевший   Пулат  в  честь  такого  неожиданного  подарка,     принес  в  жертву  барана   и   организовал  для  родственников  небольшой   сабантуй.    Мурат  — ока  потихонечку  начал  собираться  домой,  в  Ташкенте  он  отошел   немного  после  смерти  своей  Любаши,    общение  с  родственниками,  правда  не  со  всеми,  было  для  него  бальзамом  на  сердце,   он  радовался  ежедневным  разговорам  на  узбекском  языке,  и  хотя  он  уже  подзабыл  родной  язык,  но   многое   вспомнил  и  восстановил  в  памяти,   и  даже  решил  начать  разговаривать  с  сыном  на  узбекском  языке (Благие  намерения).    Мурата  все  сильнее  тянуло  в  Питер,   к морю,    к  кораблям  родного  Балтийского  моря,   но  больше  всего    его  тянуло  в дом  где  он   был   по  настоящему   счастлив  со  своей  супругой,    Мурат   даже  вспомнил  строчки  из стихов   Бродского,    -  «На  Васильевский  остров,  я   вернусь  умирать»,    ему  хотелось  поскорей      начать   ухаживать  за  цветами  Любаши,    посетить  её  могилу   и  рассказать  там  о  своей  поездке  в  Ташкент,    хотелось  увидеть  дочку,  зятя  и   внуков,    и  поскорей  женить  Дениса,  сыну  было  уже  тридцать  лет,  а  он  и  не  думал  жениться,   Мурат   было  приглядел  в  Ташкенте  одну    шуструю  девчушку ,   внучку  соседки,  но  знал,  что  Денис   никогда   не  согласится  жениться  без  любви,   и  вздохнув,     Мурат  решительно  отказался  от   всяких  мыслей  о  сватовстве.    Мурат   сразу  вспомнил  себя,     ведь  он  — то   женился   в  двадцать  один  год,  один  раз   и  на  всю  жизнь,  а  вот  почему  не  женится  Денис   он  не  понимал.        Не  знал  Мурат  -  ока,  что  Денис   уже  встретил  свою  любовь ,  и  что  через  год  его  обрадуют  рождением  внучки,  так  похожей  на  бабушку  Любу.
 Жизнь  продолжается,  Мурату  — оке  надо  нянчить  дочку  сына,   отдать  старшего  внука  учиться  в  нахимовское  училище,   так  что,  ещё    рано    Мурату  — оке  идти  на  Васильевский  остров.

              Кронштадт  -   Кукча   -   Петергоф.

О сохраняющейся неопределенности вопроса о подлинности известных текстов «Уложений» Амира Темура свидетельствует мнение известного историка, автора перевода на русский язык труда Шараф ад-Дина Алий Йазди «Зафар-наме» д.и.н. Ашрафа Ахмедова (его позиция изложена в комментариях к книге Хукхэм Х. «Амир Темур», находящейся в производстве в издательстве SMI-ASIA). Резюме его позиции следующее:

- в книгохранилищах мира сохранилось более 300 списков рукописей данного исторического памятника. Однако до сих пор не выполнена работа по сопоставлению и критическому анализу этих рукописей с целью реконструкции исходного текста. Без этого не возможно выявить реальные искажения и ошибки поздних переписок, а значит сделать окончательный вывод о подлинности или подложности данного труда;

- известные переводы на русский язык (1894, 1934, 1999) сделаны с кокандской рукописи Набиджан-махдума, которую еще акад. Ахмедов Б. называл «дефектной» и «неполной», литографированного бомбейского издания 1890 г., воспроизводящего текст изданный в 1783 г. майором Деви, а также французского издания Ланглэ 1787 г., перевод на узбекский язык опирает на текст перевода на староузбекский язык, выполненный в 1858 г. хорезмийцем Пахлаван Нияз-Диваном (по оценке Ахмедова А.

– вольный перевод с заурядного персидского текста); — ни в одном случае до настоящего времени не привлекались 8 рукописей «Уложения» из библиотеки Института востоковедения АН Республики Узбекистан сохранилось 8 рукописей «Уложения» за № 7783, 1503, 2730, 38, 3714, 1989, 8201, 9386. В 4 из 8 рукописей ИВ АН РУз содержится полный текст, включающий:

1) собственно «Уложения» (Тузукат или Тузук) по этой части обычно называют всю книгу;

2) «Предприятия и решения» (Тадбирату кенгашха);

3) «Изречения Темура» (Малфузоти Темури или Ваки’ати Темури). В издании Дэви 1783 г., а также переводах на русский и узбекский языки последняя часть отсутствует. В рукописях 2730 и 38 в конце второй части имеется текст о подготовке похода в Китай, который отсутствует в тексте Дэви;

- для полноценного научного результата необходимо привлечь к анализу наиболее древние списки, упомянутые Стори Ч.А. в т. II «Персидской литературы» (С. 792-795): Bankipur (Индия), VI, 516, с датой 1071/1660-61г.; Rieu (Британский Музей), II, 843а (1081/1671 г.), 855б (1066/1656 г.); Brown Suppt. (Англия), 1245 (1126/1714 г.); Lindesiana, c. 226, № 114 (1133/1720-21 г.); Bodleian (Окcфорд), 2448 (1129/1717 г.); Ethe (Англия), 197 (1077/1666 г.) 198 (1092/1681 г.); Calkutta Madrasah (Индия), 176 (3) (XVII в.);

- Ахмедов А.А. допускает, что «Уложения» могли быть продиктованы самим Темуром в последние годы жизни (поскольку в тексте источника не представлены последние десятилетия жизни правителя, то тогда надо полагать, что первоисточник сохранился не полностью) и записаны его секретарями как на тюркском языке, так и на фарси. В пользу того, что исходный источник, действительно, написан на рубеже XIV-XV вв. на тюркском языке свидетельствует по мнению Ахмедова А.А. наличие в тексте множества чагатайских терминов, характерных для текстов Мавераннахра и Ирана того времени;

- исчезновение первоисточника из «историографического поля» Средней Азии в XV-XVI вв. возможно связано с неразберихой в государственных делах, возникших после неожиданной смерти Амира Темура в Отраре, когда мог пострадать дворцовый архив. Обнаружение первоисточника в Йемене в XVII в. (т.е. спустя более двух столетий), по мнению Ахмедова А.А., не удивительно, такое в истории нахождение письменных памятников не редкость (так оригинал рукописи IX в. Ахмада ал-Фергани был обнаружен в Марроко);

- многочисленные противоречия и неточности текста «Уложений» Ахмедов А.А. объясняет намеренной редакцией, выполненной по заказу Шах-Джахана в середине XVII в., а также редакционными правками XVIII в.

Нашел старое, смутное фото ребят с института (трудно надеется на качественное фото, в этом застолье) и если сочтешь возможным, помести. Генеральный директор ТАПОиЧ, Герой Соц.Труда, профессор К. С. Поспелов был самым простым и интеллигентным руководителем за все время существования завода. Однако, за короткое время правления Ташкентским авиазаводом (1963-1969г) он сделал гигантские шаги в развитие науки и производства не только на предприятии, но и в республике. К С. Поспелов рос без отца, но смог в 1937 г. окончить Казанский авиационный институт. Он среди первых осваивал и внедрял в стране самолет Б-29 (впоследствии ТУ-4), самолет ДС-3 (впоследствии Ли-2), переводя дюймы в см. и мм. в чертежах, с внедрением плазовой обработки деталей самолета. Начинал работать он под руководством авиаконструктора В. М. Мясищева и затем, возглавил конструкторское бюро. В Ташкенте, К. С. Поспелов освоил и запустил в серию самый, большой самолет в мире, в то время, Ан-22 «Антей», в республике открыл два авиационных завода, в Фергане и в Андижане, оздоровительные лагеря и дома отдыха. 

Во время землетрясения в  Ташкенте, в 800 толчков в течение полугода, он смог обеспечить жильем всех пострадавших и  бесперебойную работу на заводе.

Будучи Главным инженером с 1955г., он создал самолетостроительный факультет при ТашПИ, сам начал читать лекции, чем  обеспечил приток квалифицированных кадров в авиационную промышленность Узбекистана, в 1966г. им был организован информационно-вычислительный центр при заводе. Им, также, были организованы курсы аспирантов при факультете, куда пригласили и меня, за что я ему был благодарен, после успешной защиты на степень КТН в Ташкенте и в Москве, на ВАКе.

Однако, при его характере, ему не всегда везло в жизни. Он не выносил споры, ругань на производстве, даже, демонстративно засыпал на крупных передрязгах, избегал руководства, чем напоминал моего учителя О. К. Антонова. Это не проходило ему даром, в частности, после освоения и запуска им, на ТАПОиЧ, самолета Ан-22 в производство, его не включили в число лауреатов на Государственную премию, куда вошло более десятка претендентов, и, даже, не пригласили на презентацию самолета Ан-22 на авиасалон в Ле-Бурже, в Париж, куда выехала большая делегация работников МАП. Покинул он Ташкент незаметно. Как говорят: - »это — издержки производства». 

На фото представлен прощальный банкет, в узком кругу, на самолетостроительном факультете, который организовал сплоченный им коллектив преподавателей. Перечислю по памяти, слева направо, И. Якубов, ДТН, зав. кафедрой аэродинамики, затем, сидит автор повествования, стоит с фужером КТН, зав.кафедрой технологии сборки, А. Я. Черняк, мой технический руководитель диссертации и лучший друг жизни, затем, кажется, зав лаборатории,  преподаватель Варнавский и замыкает ряд, КТН, А .Свердлин. Обидно, но здесь, уже, не так важно, виновник торжества К. С. Поспелов, сидит к нам спиной, и рядом,  декан факультета А .Г. Каракозова. При случае,можно прислать фото в улучшенном виде.

С уважением, Радик.  

Я навсегда запомнила больного Х. На флюорографии у этого молодого парня я увидела несколько маленьких свежих очажков на верхушке легкого. Самое начало туберкулезного процесса, если сразу начать химиотерапию, можно вылечить без всяких последствий. Но лечить тогда полагалось только в больнице, чтобы следить за правильным приемом лекарств, обследовать, вовремя обнаружить побочные эффекты, если появятся. Но, как заставить человека, у которого ничего не болит, лечь на несколько месяцев в стационар и пить горстями таблетки три раза в день?.Уж и объясняли, и убеждали и в открытую говорили о печальных последствиях отказа от лечения,  отправили в Ташкент на консультацию, чтобы доказать, что не ошибаемся в диагнозе. Нет! Полежал с месяц и сбежал. А у фтизиатра два смертных греха: больной «оторвался» от лечения, и в семье заразился кто-то еще. Пришлось перенести лечение на дом. Моя патронажная медсестра Надежда Кулиди едет в совхоз, где живет Х. Ну, едет, это сильно сказано, половину пути, а то и больше, приходится идти пешком, рейсовые автобусы не во все совхозы заезжают, да и попасть на них не всегда удается. Надя везет лекарства на месяц, витамины, хлорамин для дезинфекции помещения и белья, все бесплатно.

А еще просит регулярно приезжать ко мне на прием и обследование не только самого Х., но и всех его домочадцев. Пару раз Надю стерпели, но потом просто выгнали. Отправляемся вдвоем. Тщетно стараемся разглядеть в летнем мареве попутку. Ничего. Идем пешком, погружая по щиколотку ноги в прохладную пыль. Добравшись до нужного совхоза, ищем водопроводную колонку, чтобы охладить красные, потные физиономии, вымыть ноги и обувь. Нам надо иметь внушительный вид. На сей раз уговоры подействовали, и Х. согласился приехать на рентген и анализы. А уж как мы его встречали в диспансере! Вошел с королевским видом, с чувством, что делает нам, бедным, великое одолжение и, увидев, что народу полно, заявил: «Ждать не буду, времени нет, с работы еле отпросился». Он еще и работает! Надя кинулась со всех ног сопровождать его по кабинетам вне очереди, лишь бы успеть все сделать побыстрее. К счастью, не все такие, но с этим больным мы помучились.

Прошло время, я уже вернулась в Ташкент. На очередном ночном дежурстве обхожу палаты. И вдруг один из тяжелейших больных говорит мне: «Доктор! Вы не помните меня?» Я не сразу вспомнила. Ну ничего не осталось от того молодого, красивого, сильного и самоуверенного парня. Истощен, как на фото из Освенцима, бритая голова, заостренные черты лица. В чем дело я поняла без объяснений. Он пренебрег наставлениями врачей, не поверил. Не хватило терпения на долгие месяцы лечения, поездки из далекого совхоза в райцентр на контрольные исследования, на профилактические курсы надоевших лекарств. Ну нет, нет, другого выхода! Нет еще чудодейственного средства, которое можно было бы проглотить однажды и встать наутро здоровым! А теперь пропущено и время хирургического лечения. Он обречен. И вина за это до сих пор тяготит меня.

Мужчины туберкулезом болеют в несколько раз чаще: вредные привычки, большие нагрузки на работе, не любят лечиться и обследоваться, да и в тюрьмах их больше. Но как же трудно болеть женщинам! Большинство из наших пациенток – молодые мамы. Ну как оставить малолеток на несколько месяцев одних? Даже городским трудно, а сколько в Ташкенте лечится сельских! В народе туберкулеза стыдятся. Нередко диагноз разрушает семьи. Приезжает однажды такой районный муж и спрашивает:

 - Скажите точно, сколько времени моя жена будет лечиться? Я долго не могу ждать, я сказал, что она на курорте. Если родственники и соседи узнают, в какой больнице лежит, нашей семье позор будет! Если не вылечите за два месяца, я разведусь, мне здоровая жена нужна.

Такой вот ультиматум. Но как радостно, когда вылечишь, передашь ее, похорошевшую, в руки сурового супруга и знаешь, как счастливы будут дети, когда она вернется домой!

Обычно больные стараются не вспоминать о перенесенном туберкулезе, не хотят, чтобы об этом знали сослуживцы и знакомые. Это забвение нередко распространяется и на врачей, их лечивших. Так сказать, ненужное воспоминание. Но бывает, через много лет к тебе на улице бросается какой-то человек и глаза его сияют благодарностью. Бывший больной! Я не всех помню по именам, больше по рентгенограммам, но для того, чтобы как можно больше заболевших стало «бывшими» стоило жить!

Стоило, Танечка, еще как стоило. Вся твоя жизнь — как драгоценный бриллиант: сверкает и переливается всеми цветами радуги. И низкий тебе поклон за то, что ты делала тогда и делаешь сейчас. Желаю тебе завершить свой нелегкий труд, а то, что тебя поминают добром десятки людей — это безмерное счастье!

Улугбек фактически был моим соседом. Жил он совсем недалеко — сначала  на Обсерваторской, потом ближе к Финкельштейна. Как-то постоянный житель сайта Саша Морозов прислал на сайт снимок — какой-то праздник у доктора Шаматова. На снимке есть и смешной малыш Улугбек. Я уговорила его написать об отце. Собственно он писал о своей семье, но про его маму я расскажу в другом очерке. О мамах. А эти воспоминания. — о горячо любимом отце.

«2 сентября 1915 года, в селе Пскент, что недалеко от Ташкента – около 50 км, — в семье кузнеца Мирахмеда, родился второй сын. Ему дали имя – Насретдин. В арабской транскрипции это звучало как – Наср – эт- дин. В буквальном переводе “Наср» – эпоха, «эт» – приставка, «Дин» – вера. Шла первая мировая война, но принятому тогда закону, коренные жители колоний России, (а Ташкентское генерал-губернаторство, как и Бухарский эмират, Кокандское и Хивинское ханства, считались колониями), не призывались на воинскую службу, и могли использоваться только для вспомогательных, исключительно добровольческих отрядов. Хотя мой дед и был кузнецом: уважаемая и почетная профессия, — семья жила очень бедно. Как рассказывал папа, где-то с 5-6 лет, его отправляли пасти скот. При этом на целый день ему давали одну лепешку и пригоршню изюма зимой и весной, и только осенью вместо изюма давали  кисточку винограда. Этим он и довольствовался. Еды в доме никогда не хватало. После установления советской власти, деда, как грамотного пролетария, выбрали в сельсовет. К тому времени семья продолжала расти. Всего у моего отца было  пятеро братьев и одна сестра. Один из братьев- Асомиддин, родившийся сразу после моего отца, погиб во время Великой Отечественной Войны. Он был стрелком- радистом на бомбардировщике.

В связи с установкой властей на подготовку местных кадров и для набора студентов, отца в 1929 г. взяли на учебу в рабфак при Среднеазиатском госуниверситете. Проучившись 2 года на рабфаке, отец был зачислен студентом медицинского факультета САГУ. Окончил его и получил диплом врача в 1936 г. По распределению был направлен на два года в одну из сельских больниц в Ферганской долине.

Об этом периоде его жизни знаю очень немного. При отправке сына на рабфак семье пришлось пойти на большие траты: ему купили картонный чемоданчик, две рубашки и  брюки. Пришлось купить и ботинки. При жизни в общежитии, в силу тогдашней всеобщей бедности, приходилось бояться воровства. Ведь годы 1929 -1930 были очень голодными, в стране вымирало Поволжье, Украина. / Именно в один такой голодный год на Украине умерла и моя бабушка, мать отца/.В Ташкент хлынули потоки беженцев из голодающих районов. Чемодан на ночь привязывался веревками снизу к сетке панцирной железной кровати, брюки укладывались под матрас, а в обувь вставляли ножки кровати. Брюки в то время стоили две стипендии студента. Почему я об этом пишу? Потому что случилась беда: отца обокрали. Ночью стащили единственные брюки и обувь. А как без одежды идти на занятия?

Выручил его – старинный друг, сосед по комнате Акрам Дадабаев, будущий академик, селекционер хлопка. Он отдал ему свои вторые брюки и помог купить обувь. В отличие от большинства студентов, живших в то время в общежитии, он был из Ташкента. Семья считалась относительно зажиточной.

О периоде жизни в Ферганской долине, я знаю лишь по рассказам отца. Он говорил, что  приобрел там огромный опыт во всех сферах медицины, поскольку приходилось лечить больных со всеми видами заболеваний. Отец очень тепло отзывался о своем учителе по хирургии — профессоре Масумове, ведь ему пришлось делать очень много полостных операций, и этот опыт пригодился ему и на фронте. Проработав два года в Ферганской долине, отец получил перевод в детский туберкулезный санаторий в Ореховой роще, что под Ташкентом. Сейчас это территория города, в районе массива Высоковольтный. Там он повстречал мою маму. Она была школьницей, а бабушка работала в пекарне санатория. В 1939 г. они поженились. Отцу было 24 года, а маме 16 лет. После свадьбы отец с мамой в первый раз в жизни поехали на курорт в Сочи. Жизнь в стране явно налаживалась, и дипломированный врач уже мог себе позволить не только одни брюки, но даже целый костюм, и ботинки Ленинградской фабрики «Скороход», а маме даже подарить серьги с маленькими бриллиантиками. Осенью 1939 г. отца призвали в армию, сначала в западный военный округ. Он участвовал в освобождении Западной Украины и Белоруссии, а потом его перебросили в Ленинградский военный округ. В это время, в 1940 г. и родился мой старший брат – Озод, по паспорту Азад. Поздней осенью 1940 г. началась финская война. Отец рассказывал, что ему сильно «повезло»:  в один из первых дней наступления на Выборг, он попал под минометный обстрел, и получил тяжелое ранение обеих ног. Его санитарным поездом отправили в Ленинград, где сделали операцию, а затем повезли в Свердловск на долечивание в стационаре. Весной, ближе к лету 1941 г., когда он уже ходил с палочкой,  выехал на реабилитацию, в санаторий под Самаркандом. Ему разрешили взять семью. Так, что, заехав в Ташкент, отец с женой и почти годовалым сыном отправился в санаторий под Самаркандом. Там его и застало начало войны с фашистами. Из санатория отца выписали в конце 1941 г., и он отправился на фронт, на Украину.

Очень трудно писать о времени, до своего рождения. Кажется, это напоминает попытку собрать расколовшуюся вазу, или пазл в современном варианте. Странно как-то, когда, казалось бы, разрозненные сведения соединяются в стройную цепочку. Итак, Великая Отечественная война. По всей вероятности, война для отца началась в самом конце 1941 г или начале 1942 г. Знаю только,  что в самом начале он отступал с частями Степного или Воронежского фронта к Сталинграду. В Сталинграде он служил в медсанбате в одной из дивизий 62-ой армии Чуйкова. Медсанбат размещался в землянках, отрытых на крутом правом берегу Волги. Когда немцы вышли к Волге в нескольких местах, от расположения медсанбата, до позиций врага было не больше 200 метров. Иногда врачам и сестрам приходилось помогать войскам отбивать атаки немцев с оружием в руках. Там отец получил свой орден Красной звезды, а впоследствии медаль «За оборону Сталинграда». Возможно, там же ему и вручили первый орден «Отечественной войны». Во время обороны Сталинграда,  когда шли самые тяжелые бои, он вступил в партию. Тогда так поступали многие. Потому что искренне верили. После Сталинграда он в составе Тринадцатой армии участвовал в освобождении Киева. Тринадцатая армия, входила в состав Первого Украинского фронта. Снова тяжелые бои: были форсирование Вислы – Сандомирский плацдарм. Потом взятие Бреслау, ну, и естественно, Берлинская операция. Хотя Первый Украинский фронт не атаковал Зееловские высоты, но осуществлял охват Берлинской группировки с юга. Война не закончилась для отца 9-го мая. 10-го мая он вместе с частями танковой армии Рыбалко, совершил марш-бросок на Прагу. А из Праги при марше на Остраву, их часть попала под минометный обстрел отступавшей в Австрию дивизии СС. Это случилось уже 12 или 13 мая. В грузовик, в котором ехал отец, попала мина. Отец получил тяжелые ранения обеих ног. Его прооперировали в полевом госпитале и хотели отправить на санитарном поезде в Союз, однако его ординарец Миша, прошедший с ним всю войну от Сталинграда, усадил отца в трофейный «опель-капитан» и повез сам. Сначала в Москву, где отцу сделали еще несколько операций, а потом — в Свердловск, в госпиталь на долечивание. Домой отец вернулся в конце 1946 или в начале 1947 г. Его привез его верный ординарец Миша, на том самом «опеле». При расставании отец подарил ему трофейное охотничье ружье «зауэр», полученное в подарок от одного немецкого генерала, которого он оперировал. С войны он пришел майором запаса с тремя орденами и несколькими медалями, но на костылях. Костыли он смог оставить только через полгода, после возвращения. Этот «опель» был первой папиной машиной, однако прослужил он, видимо, недолго, может год, а может и меньше. По рассказам, он разбил его при поездке в Самарканд. В Самарканде у него были друзья нашей семьи, еще с довоенных времен – семья Хамраевых. Сын главы этой семьи, был отправлен в Ташкент с отцом еще школьником, какое-то время жил в нашей семье, как сын, потом после поступления в мединститут, переехал в общежитие. В дальнейшем он стал первым учеником моего отца. Одним из первых кандидатов, а впоследствии докторов наук, подготовленных моим отцом.

Вот еще несколько военных эпизодов,  рассказанных отцом. Отец часто говорил, что на войне всем правит случай. В Сталинграде получил ранение один из его товарищей врачей медсанбата. Его прооперировали и отправили на левый берег Волги. Переправа осуществлялась по ночам, днем немцы полностью простреливали всю реку. Отец рассказывал о последнем разговоре с другом. Его товарищ все сокрушался, что для него уже все страшное позади, а вот отцу еще придется воевать в прижатых к берегу войсках. Его отправили на катере ночью, а буквально через некоторое время, отец узнал, что катер разбомбили на переправе, и никто не спасся.  Второй случай произошел, когда они перебазировались в волжских степях. Он ехал в кабине грузовика по степи, шофер был не очень опытный, и вел машину на малой скорости. В это время, командир медсанбата – полковник, раздраженный медленной ездой, пересел из своего виллиса на медленно едущий грузовик, и приказал отцу перебраться в кузов. Он сам встал на подножку и стал указывать шоферу дорогу. В результате грузовик напоролся на противопехотную мину. Шофер получил тяжелое ранение – защитил мотор, полковника убило на месте, а отец получил легкое ранение.

И еще одна история: многие старшие офицеры по демобилизации, возвращались из Германии, на трофейных машинах, нагрузив их под завязку трофейным барахлом.

Очень часто их убивали и грабили уже свои пограничники, зарившиеся на большое количества добра, которое они везли. Отцу повезло, из-за того, что он был ранен и ехал в машине лежа, всех вещей был один большой чемодан, и пограничники не стали грабить раненого офицера, у которого с собой почти ничего не было.

 После лечения отец вернулся в Ташкент в 1946 или 1947гг.  Сначала семья жила в Ореховой роще, где работали мама и бабушка, затем отец устроился на работу в госпиталь восстановительной хирургии на улице  Каблукова. Семья переехала к одному из врачей госпиталя, близкому другу нашей семьи – Рохат Ахмеджановой (тетя Рая), которая жила на Обсерваторской. Там, по словам брата, семья жила год – полтора.  Потом получили ордер, сначала на одну, а затем и на две комнаты в ЖАКТовском дворе на Каблукова. Номер дома я не помню, зато помнит Саша Морозов.  Недалеко от угла Каблукова и Финкельштейна.

Семья жила там до 1955 г.

Все это время отец работал в госпитале, сначала лечащим врачом, потом руководителем отделения, а после защиты кандидатской диссертации в 1952-53 гг. его назначили директором. Мама в это же время окончила стоматологический техникум по специальности стоматолог, и получила диплом врача. Из друзей семьи – врачей в этот период, тех, которых помню, были профессор Аджимоллаев, рентгенолог, и тетя Рая Ахмеджанова.

В 1954 или 55 г отец был участником всесоюзного съезда травматологов-ортопедов в Москве. Он решил продолжать занятия научной деятельностью, работать над докторской диссертацией. Этому воспротивился научный руководитель госпиталя, возможно к тому времени уже института – профессор Берлинер. Поэтому в 1956 г отец уволился и поступил в докторантуру 1-го московского мед. Института. Его руководителем был зав. кафедрой травматологии – проф. Чернавский Виктор Алексеевич. 

В 1955 г. мы переехали с Каблукова в строящийся дом – участок 6 соток, полученный еще в 1952 г, по адресу Первый  переулок Белинского, дом 12. Дом был в махалле за Кировским райкомом партии. Тогда Энгельса кончалась на пересечении с Урицкого, а дальше шел Чимкентский тракт. От конца Энгельса надо было проехать еще  две остановки на 2-ом трамвае а затем переулками добираться до дома: всего  километра полтора. Сейчас эта махалля носит имя «Улугбек».  Нашим соседом был зам. главного архитектора города Агдам Мухамедшин, автор проекта Ташкентских курантов. 

В августе 1956 г. папа, мама, я и годовалая сестренка отправились в Москву. Поселили нас в общежитии Академии медицинских наук по адресу – Большая Якиманка д.40, напротив французского посольства. Мама устроилась на работу на полторы ставки в Первую Градскую больницу (на Ленинском проспекте) а отец работал в клиниках при кафедре 1-го Московского меда, докторантом. В этот период завязалась дружба нашей семьи с  руководителем диссертации отца и с семьями Волкова Мстислава Васильевича, впоследствии академика – директора ЦИТО им Приорова — и Студеникина Митрофан Яковлевича – тоже впоследствии академика – директора Института педиатрии в г. Москве. Но конечно самыми большими друзьями для нас стала семья – проф Чернавского В.А. В 1959 г отец защитил диссертацию по тематике «Кинетика восстановления костной ткани». В то время им была использована новая методика использования меченых атомов для оценки динамики процессов в костной ткани. Однако эта была работа с изотопами кальция и другими, а методов защиты от радиоактивного излучения практически не было. В результате у него развилась сильная бронхиальная астма, которой он болел до конца жизни. В 1959 г. мы вернулись в Ташкент. Работать в институте травматологии отцу не дали. Профессор Берлинер не желал иметь в институте второго профессора. Поэтому, помыкавшись некоторое время, работая в платных поликлиниках, отец сумел убедить ректора Ташкенского института усовершенствования врачей организовать кафедру травматологии и ортопедии. Отец был выбран по конкурсу на должность заведующего кафедрой. Институт ТашИИУВ располагался на ул. генерала Петрова, недалеко от старой автостанции Шастри. Отец проработал в должности заведующего до 1965 г. Его правой рукой на кафедре стал доцент кафедры – Владимир Васильевич Синев, интеллигентнейший человек, прекрасный специалист. Базой кафедры стало травматологическое отделение Первой горбольницы. Это были самые спокойные для отца годы, он начал готовить кадры для областных клиник, и у него появились первые три аспиранта, а затем и первые доктора наук которых он подготовил – Хамраев Шахоб Шамсиевич, Исламеков Уткур и Миразимов Батыр. В виду отсутствия Ученого совета по докторским диссертациям в Ташкенте по этой специальности они защищали диссертации в Москве в Первом меде. Руководителями их диссертаций были Чернавский В.А. и отец.

После смерти профессора Берлинера в 1962 или 63 г. институт травматологии остался без серьезного научного руководства, и быстро скатился до уровня областной больницы – фраза из отчета московской комиссии, проверявшей институт. Отца вызвали в ЦК партии и предложили возглавить институт. На первое время даже разрешили остаться на полставки руководителем кафедры  ТашИИУВ. Отказаться отец не мог, -партийное задание. Таким образом, с весны 1965 г. он вновь стал директором института травматологии. После землетрясения 1966 г. институт перебазировали на территорию нового ТашМИ на Выставочную. В здании провели ремонт, отец добился, чтобы в здании были установлены два лифта для транспортировки больных на этажи. Построены здания для специализированных лабораторий, бактериологической и иммунологической. Это была первая в республике иммунологическая лаборатория. Кстати благодаря ей мне в свое время спасли жизнь.

После возвращения из Москвы мама устроилась на работу в больницу им. Ташсовета ( в народе – Федоровича), на улице Полторацкого. После тех лет, когда она была основным кормильцем семьи в Москве, работа в больнице была намного легче. Рабочий день 6 часов без обеда с 9 до 15, позволял ей больше времени уделять семье.

Работая директором института, отец добился, что уровень работ института поднялся до всесоюзного. Недаром Всесоюзный съезд травматологов и ортопедов в 1970 был проведен в Ташкенте. Отца избрали членом редколлегии всесоюзного журнала «Травматология и ортопедия», присвоили звание «заслуженный деятель науки Узбекистана». Долгие годы он был главным травматологом республики и членом ученого мед совета при Минздраве.

Секрет успеха был в постоянной и огромной работе. Он наладил связи с ведущими клиниками и институтами всего Союза. Его аспиранты и докторанты вели работу в лучших центрах союза. В ЦИТО (Москва) он сотрудничал с М. В. Волковым, профессорами Юмашевым, Галиной Ивановной Лаврищевой,  проф. Журавлевым и другими. У него были тесные связи с проф. Калнзберзом (Рига), проф. Шумадой (директор Киевского ИТО), проф Гогия (директор Тбилисского ИТО), Илизаровым (Курган) и многими другими центрами, такими, как в Минске, Новосибирске, Донецке и т.д. Он считал, необходимым привлекать к работе с больными и специалистов смежных отраслей. Один из его аспирантов работал над темой иммунологии под руководством проф. Говалло В.И. (Московский центр онкологии), в Киеве, осваивались новейшие методы диагностики и раннего обнаружения склонности к заболеваниям опорно-двигательного аппарата, в том числе и на генном уровне. В Кургане перенимались методы ускоренной реабилитации тяжелых переломов (аппарат Илизарова). В УзНИИТО фактически можно было получить лечение если не на уровне, то по методикам, сходным с теми, что применялись в ведущих центрах Союза. За годы работы отец подготовил 9 докторов наук, 32 кандидата наук. Отец никогда не боялся конкуренции, он считал, что чем выше научный уровень, тем лучше для лечебного учреждения.

Своим основным научным направлением отец избрал детскую травматологию и ортопедию. Это было очень актуально для республики. В силу традиций узбекского народа много браков заключалось между родственниками – двоюродными братьями и сестрами Это вело к многочисленным генетическим заболеваниям: врожденный вывих бедра, кривошея и др. Отец впервые показал, что эти заболевания очень часто имеют генную природу. Он считал, что дети — самый незащищенный и требующий внимания класс больных.  Понимая, что огромного количества тяжелых заболеваний детей можно избежать  в раннем  возрасте, он огромное внимание уделял ранней диагностике. Добился, чтобы при всех роддомах республики детей после рождения осматривал специалист: травматолог-ортопед. Организовал детские ортопедические центры в каждой из областей республики, в крайнем случае, — отделения этого профиля при всех областных больницах. Подготовил специалистов–руководителей этих центров и отделений. Вел пропаганду раннего обнаружения и лечения этих заболеваний у детей, выступая с лекциями по телевидению. Писал книги по этому вопросу.

Поскольку развитие института было возможно только за счет расширения клинической базы (количества профильных отделений) и вакансий для подготовленных специалистов, развертывания широкой лабораторной базы, необходимо было решить вопроса о новом здании института. С 1970 г он начал работать и над этим. Сначала надо было добиться поддержки Минздрава и местного ЦК. Он несколько раз бывал на приеме у Ш. Рашидова, постоянно общался с зав отделом науки ЦК. После получения их поддержки, для организации строительства Института необходимо было решение Госплана СССР и министерства финансов СССР. Требовалось убедить Байбакова (Госплан) и Арбузова (Минфин) в необходимости строительства. В 1971- 1972 гг. отец неоднократно ездил в Москву на прием к этим руководителям. Он добился, чтобы решение было принято и выделены финансы. Категорию института разрешили поднять с третьей до второй, что позволило повысить зарплату сотрудникам.

В 1978 г новое здание института было готово, огромное 6-ти этажное,на пересечении улиц Жуковской и Карла Маркса. Рядом было выстроено здание ортопедического завода.

Однако после смерти Ш.Рашидова, который хорошо знал и ценил отца, после прихода к власти Усубалиева, когда в ЦК утвердилась –андижанская мафия, на ключевые посты в республике стали назначаться выходцы из Ферганской долины. А у отца, как у всякого  упорно работавшего человека врагов хватало. Поэтому в 1980 г, в связи с 65-летием, не дожидаясь юбилея — а за 3 месяца, ему предложили покинуть пост директора. Отец, как мог, сопротивлялся, но сила была на их стороне. Ему оставили пост руководителя отделения детской травматологии и ортопедии, на котором он проработал до 70 лет. Затем, после того как андижанский назначенец полностью провалил работу института, его заменили на одного из  учеников отца — Тоштемира Унгбаева. Однако, нет в этом мире справедливости: ему, новому директору, не захотелось иметь в институте профессора который пользовался бы заслуженным уважением. Поэтому в 1986 г ему предложили должность профессора- консультанта, мотивируя тем, что ему надо больше отдыхать. В этой должности он проработал 1 год. Осенью 1987 г отец погиб в автомобильной катастрофе в окрестностях г. Чирчика, по дороге на дачу в Хумсане.

Однако бог все видит, Унгбаев недолго просидел в кресле директора, в 1991 г. его сняли с поста директора. Директором стал один из первых учеников отца Уткур Исламбеков.  К сожалению, хорошие люди недолго живут, я слышал, что Уткур Султанович умер в 1998-99 г. Кто сейчас директором института я не знаю.

В этом рассказе я хочу выразить признательность людям до конца своих дней оказывавших поддержку отцу – его операционной сестре – Марии Михайловне, Владимиру Васильевичу Синеву, Шахобу Шамсиевичу Хамраеву, Уткуру Султановичу Исламбекову, другу нашей семьи в последние годы работавшему с отцом, Федосееву Юрию Константиновичу и многим другим, которые помнили и любили моего отца.

И в заключение, я хотел изложить некоторые мысли отца касающиеся его профессии:

- врач не должен видеть в пациенте источник дохода;

- врач это всегда человек, который в сотрудничестве с пациентом борется с болезнью, или другим несовершенством или ошибкой природы;

- врач обязан действовать только в интересах пациента, даже если пациент считает, что это ему не подходит, и поэтому врач никогда не сможет быть врачом для самого себя:

- истинный интерес врача при лечении больного должен быть в победе над болезнью и приобретении знания как эту болезнь победить. Именно поэтому деятельность врача в отрыве от науки не может быть полезной;

- интересы больного, для врача должны быть выше собственных интересов.

Именно таким врачами было большинство друзей отца. Поэтому медицина тех времен, даже при отсутствии должного финансирования и высоких зарплат, была на высоте, чего не скажешь о нынешних временах. (должна сказать, что ситуация в медицине складывается неблагоприятно по всей территории бывшего СССР).

Теперь немного о врачах- родственниках. Почти все братья отца — медики, за исключением брата летчика Асомиддина, погибшего в войну, и Зиевиддина, ставшего школьным учителем. Следующий по возрасту за отцом брат — Холмурад, много лет был главврачом Пскентской горбольницы. В 1980 против него устроили клеветническую кампанию в газетах, чтобы тем самым ударить по отцу. Следующий брат – Джалолиддин – стал зубным техником – протезистом, самый младший – Нуритдин – врачом стоматологом. Холмурада уже нет в живых, а двое младших еще работают в Пскенте на родине отца. Муж троюродной сестры мамы, Боки Файзиевич Файзиев тоже был врачом, и до самой смерти был главным врачом Газалкентской горбольницы. И хотя после их кончины прошло много лет, и в Пскенте, и в Газалкенте до сих пор помнят их люди, в чем я сам убедился, побывав в тех местах в 2008 г. Мамин брат Далавой (дядя Дима) тоже окончил стоматологический техникум, вернувшись с войны в 1952 г. (служил с 1943 г., а после воины еще семь лет в оккупационных войсках). После окончания техникума и до самой смерти работал в протезном кабинете Второй поликлиники Четвертого управления Минздрава УзССР. Дядю Диму хоронил весь коллектив поликлиники – так его любили.

Вот, пожалуй, и все. Можно конечно, еще много чего написать о том, как отец ездил ночью к Рашидову на скорой, потому что тот  доверял делать противорадикулитную блокаду только отцу, как он собрал по косточкам сына третьего секретаря ЦК Анисимкина, который разбился на мотоцикле. Как в гости приезжала девочка, которой в 7-летнем возрасте отец сделал операцию на кривошее, приехала через много лет с двумя абсолютно здоровыми детьми. Как к нам всегда приходила в гости тетя Эмма – немка из села Степного, детей которых отец вылечил много лет назад, как мы ездили отдыхать в Пржевальск к дяде Сереже Навалихину и его жене Марии, которому он спас жизнь под Сталинградом, ампутировав ему гангренозную ногу. Да, всех больных и не упомнишь – огромное количество которых прошло через наш дом. Я понимаю, что человеческая память коротка, прошло уже больше 25 лет, как отца не стало, ушло то поколение, которому он помогал, но буду надеяться, что все-таки существует какая-то справедливость, и его душа обрела заслуженный покой».

Как подумаешь, какие люди жили у нас в Ташкенте! И права Таня Вавилова: особенный у нас был район. Особенные там обитали люди. И сколько же хороших людей, сколько хороших врачей я знала. Чем и горжусь. Очень мне повезло в жизни. Вечно помнить буду тех, кого уже нет. А тем, кто жив и здоров — мой низкий поклон и искренняя дружба!

Ваша Татьяна.

Вторая часть рассказа о Ташкентских врачах целиком состоит из воспоминаний. Мне несказанно повезло иметь таких друзей, как Таня Вавилова и Улугбек Шаматов. Таня всю жизнь проработала врачом-фтизиатром. Улугбек — сын известного ташкентского врача, человека талантливого, самоотверженного отважного, и на редкость порядочного. Я счастлива, что они со мной, счастлива, что они поделились со мной своими воспоминаниями.

Кроме того, Таня написала о врачах, почитаемых и уважаемых всем Ташкентом:

«Итак, Танечка, сначала о Козаке. Он был ровесником Гордина и жили они много лет в одном районе. Гордин на Ниязбекской/Урицкой,/, а Козак- на Аккурганской. Оба соседствовали с моими бабушкой и дедушкой, но до войны они жили рядом с Козаком, а потом в доме САКУ, недалеко от Гордина. 

Феодосий Иванович больше детей лечил, но и взрослые к нему обращались. Помню его уже немолодым, грузным, с одышкой. Он маму лечил и от ангины, и от скарлатины,ценился, как великолепный диагност. Они с Гординым лечили весь квартал, от Новой, до Урицкой, и все его знали.

Лет в шесть я сильно заболела. Пришла наша участковая Палкина, имени и фамилии не помню. Жила она в конце нашей Кометной улицы, выглядела очень несчастной и неухоженной. Однако, врачом была неплохим. И больные ей доверяли. А тут она головой покачала, сказала, что не знает, что со мной и посоветовала обратиться к Феодосию Ивановичу. И добавила:

- Зовите Феодосия Ивановича. Лучше него никто не разберется.

Позвали. Помню, пришел он под вечер, когда уже смеркалось. Отдышался, откашлялся, достал деревянный стетоскоп- трубочку, стал меня выстукивать, выслушивать. Смерили температуру — высокая. Достал молоточек, по коленкам постучал. Долго возился, вздыхал, и наконец объявил, что хоть шея у меня не распухла, он уверен, что это свинка. Чтобы увериться окончательно, еще два раза приходил без вызова, и все ждал, когда у меня шея распухнет и диагноз подтвердится. Чем-то лечили меня по его совету, я выздоравливала, но шея так и не распухла. Тогда он на меня обиделся, и уходя, погрозил пальцем:

- Ах, ты, маленькая проказница, ухитрилась заболеть чем-то непонятным!

Прошло какое-то время, и через несколько недель, накануне Первого мая, мама свалилась с высокой температурой, и мы увидели ее толстую «свиную» шею. Свинка!

Дед побежал за Феодосием Ивановичем, они не только соседствовали, но и приятельствовали /дед прорабом был/.

На этот раз доктор Козак повеселел, и вид у него уже с порога был торжествующий. Теперь уже моей маме пришла очередь  обижаться: ей плохо, а доктор радуется!

Мама болела тяжело, но все равно дошила мне праздничное розовое с оборками платье, перешитое из трофейной ночной сорочки — тетиного подарка.

Но на демонстрацию меня наряжал папа. Было раннее утро, мама спала после тяжелой ночи и не доглядела. Ушла я без банта, в старом бумазейном платье, но мы с папой на это внимания не обратили. Только потом мама    жизнь попрекала отца:

- Стоило раз в жизни заболеть, и дочь, как сироту-голодранку на люди вывел.

Работал Феодосий Иванович до глубокой старости, и по вызовам ходил, хотя трудно было. Получил звание заслуженного врача Узбекской ССР, пользовался огромным авторитетом, а «палат каменных» так и не нажил. Взгляни на его могилу. Она так же  скромна, каким был при жизни Козак. Справа от основной дороги на Боткинском, до склепа Гориздро. Не зная, не приметишь. Закрывают ее огромные надгробия современных нуворишей. Но мы с мамой всегда его добром вспоминали, а теперь я храню в сердце память о нем.

Василенко Лев Доминикович к рядовым врачам не относился. Доктор наук, хирург, онколог, зав кафедрой хирургии в ТашМИ, был известен и знаменит на весь Ташкент.

Оперировал мою маму в шестидесятых, уже в пожилом возрасте. А вот бабушка была его пациенткой, когда он только начинал свою карьеру. Медфак ТГУ Василенко закончил в 1923 году, учился и начинал работать с Войно-Ясенецким. А в тридцатых оперировал мою бабушку. Операция была сложной, полостной , тяжелой, но Лев Доминикович не ушел домой, он привык «выхаживать» своих больных.  И никогда не уходил из больницы, пока не минует опасность.

Денег и подарков в те годы врачи в больницах не брали. Когда Василенко выходил бабушку, благодарность она выражала только устно, да еще вспоминала его добром до конца жизни. Счет тогда шел на минуты, затяни Лев Доминикович с операцией, либо еще что, умерла бы.

Вот как хочешь, Татьяна, а наш район был особенный. Столько неординарных людей нигде не жили все вместе, как на наших улицах. В самом начале Обсерваторской, даже еще на Папанина (так поперечная улица называлась, да?) жила мать Льва Доминиковича, по-моему звали ее Мария Михайловна. Дама весьма пожилая, далеко за 80, но какие глаза под густыми ресницами! Какая интеллигентная, умная! Маме очень она нравилась, они когда встречались, долго беседовали. Вот она рассказывала, что Лев Доминикович обладал хорошим музыкальным слухом и играл, если правильно помню, на скрипке. Во всяком случае, когда уже много лет спустя я преподавала на кафедре туберкулеза в мединституте, у нас на терапии преподавала невестка Льва Доминиковича, а на хирургии — его сын. Близких сотрудников они приглашали на семейные праздники, и те были в восторге от необычного приема. Все члены семьи играли или пели, гости тоже не отставали. Вечера напоминали старинные салоны, и традиция эта пришла от старших поколений.»

К этому могу добавить только, что мою маму должен был оперировать именно профессор Василенко, я сейчас вспомнила. Посчитали, что у нее рак желудка. А рентгенолог Борис Николаевич Калмыков и «снял» ее со стола. Вот тот случай, когда врачебная ошибка пошла на пользу больному!

«А теперь я расскажу тебе, почему меня назвали Татьяной, — продолжает Таня. — Ну, во-первых, так захотел папа. У него был обожаемый кумир, Татьяна Александровна Колпакова, легенда тех поколений ирригаторов. Одна из первых в царской России женщин, получивших инженерное образование. Талантливая, бескорыстно посвятившая всю жизнь науке и делу освоения Голодной степи. В составе первой узбекской делегации ездила в Америку и т.д. и т.п. Мои родители работали под ее началом еще в 30-40-е в САНИИРИ. Она руководила строительством Дальверзинской ирригационной системы, и они ездили с ней на полевые работы. Мама тоже любила и уважала ее, рассказывала, как Татьяна Александровна могла сесть на любую незнакомую лошадь и скакать по степи, как казак удалой. Но назвать меня таким банальным именем не желала, ее польская кровь требовала польского же имени – Ирена, Ванда, но … судьба изменила мамины намерения. Роды оказались крайне тяжелыми, а дежурила в роддоме на Жуковской (в неотложке) молодая, не особенно опытная, врач. Она не решалась ни на кесарево, ни на щипцы и дотянула до глубокой ночи, когда и вызвать консультантов было невозможно. Папы в городе не было, он строил Ферганский канал, как у начальника участка, у него была бронь. В роддоме сидел дед, мамин отец. Он понял, что дело плохо и побежал к дочери своего давнего знакомого бывшего офицера, военного врача, насколько я поняла от мамы. Доктор Т.И. Копытовская еще в 20-е годы была главным врачом Родильного приюта на Куйлюкской улице. А жила она на Жуковской 45, близко от неотложки. Да и мама с семьей отца жили тогда на Жуковской 29. Разбудил дед Копытовскую, пришла она на помощь, посмотрела, а уже кроме щипцов ничем не поможешь. Да и то скорей-скорей. Но справились, живы остались и я, и мама. И что же оказалось? Обе докторицы– спасительницы — Татьяны. Если в родах спасала Татьяна Ивановна (?) Копытовская, то после родов, когда у мамы начался сепсис, ее спасала молодая Татьяна, фамилию я, простите, забыла. Она где-то неведомыми путями и БЕСПЛАТНО доставала сульфидин, бесценное тогда лекарство. Антибиотиков не было. Даже медсестрам не доверяла, сама приносила и при ней мама принимала лекарство. Еле выжила. Я родилась в феврале, а выписали нас только в конце марта. И мама, конечно же, сдалась, назвали Татьяной в честь всех трех замечательных ташкентских женщин».

Прочитала я все это, и вспомнила, как мама рассказывала точно такую же историю. Правда, родилась я на год позже, и моя семья только приехала из Сулюкты в Ташкент. Мама рожала где-то на окраине, я точно не знаю, где, и у нее тоже начался сепсис. Была я поздним ребенком, и маме тогда было тридцать восемь лет. Мама умирала, знакомых никаких, в городе они чужие. Не знаю, что нашло на отца, но он ворвался к главврачу и пообещал убить ее, если с мамой что-то случится. Видимо, при этом у него были  такие глаза и лицо, что главврач мгновенно поверила. Так же мгновенно появился американский пенициллин, тогда первый антибиотик, стоивший, как, впрочем и сульфидин, на черном рынке совершенно безумных денег. Главврач выдавала сестре ампулу, и сама следила, чтобы кололи то, что нужно. Маму спасли.

И еще об одном враче пишет Таня, из тех, что потом поминают добром всю жизнь.

«Я помню Марию Яцентьевну Завадскую по первым курсам, когда сначала мы просто дежурили по ночам санитарками и после «отбоя» драили в 1-й хирургии кадетский паркет специальными щетками, надетыми на ногу, а потом изучали общую хирургию на одноименной кафедре Вахидова Васита Вахидовича в начале 60-х. Мария Яцентьевна работала там ассистентом и вела у нас практические занятия. Преподавала очень интересно, именно практику давала. Рассказывала об необычных случаях из своего опыта, причем не так, как некоторые, все об успехах и достижениях своих. От нее я научилась не стесняться говорить студентам и о своих ошибках, учить их на анализе всяких случаев. Эта наука потом мне очень пригодилась в общении со студентами. Мария Яцентьевна на каждом занятии показывала нам больных, которых сама готовила к операции, выхаживала, если совпадало время, брала в операционную. Мы очень любили и ценили ее занятия. В 1-й хирургии, где она тогда работала, пропадала сутками. Казалось, и не уходила никогда домой. Утром придем- она уже на месте, уходим — остается, дежурим — она тоже с нами. Мария Яцентьевна была уже тогда немолода, но за собой следила, и в молодости была наверное красива такой, знаешь, цыганской красотой. Большие темные глаза, очень выразительные, смуглая, волосы каштановые. Помнишь, все тогда были или каштановые или под красное дерево? Она так увлекла нас хирургией, что мы все побежали записываться в кружок, но, конечно, очень скоро поняли, что хирургия требует от женщины именно такой полной отдачи, как это делала Мария Яцентьевна, и на остальную, кроме профессии, жизнь, времени не останется. Недаром она была одинока. Свою жизнь она посвятила любимому делу и осталась честна, никого не обманула, не захотела обделить вниманием ни больных, ни мужа с детьми. А может, все как раз по-другому, не знаю, как получилось, что жила она одна. Работала, пока ноги носили, а погибла нелепо и жестоко. Человек, всю себя отдавший служению людям, спасший так много жизней, оказался без помощи во дворе собственного дома. В темноте не заметила открытого люка и упала в него. Было поздно, безлюдно, вокруг никого. Нашли ее слишком поздно. Помощь опоздала».

Последнее время я думаю: почему, зная значение того или иного слова, мы иногда не вдумаемся в его истинный смысл? Много лет я знала, что такое фтизиатр, но мне как—то в голову не приходило, насколько опасна эта работа. Наверное, едва ли не самая опасная в профессии врача. Посудите сами, фтизиатру ежедневно приходится иметь дело с туберкулезными больными. А зачастую и с бомжами, уголовниками, всяческим деклассированным элементом, поскольку болезнь эта процветает в наших тюрьмах. Эта милая, вовсе не мужественного вида женщина, Таня Вавилова, была фтизиатром. Много лет, причем работала не только в Ташкенте. А куда посылали….

«Быть фтизиатром я никогда не собиралась. Сначала, как все, ходила в хирургию, но быстро поняла, что здоровьем не вышла. Стоять по нескольку часов на операциях не могла, сознание теряла (не от крови, от низкого своего давления). Потом великолепные лекции Федора Федоровича Детенгофа увлекли меня в психиатрию. В ней я разочароваться не успела. В начале 6 курса нас собрали и объявили список тех, кто направляется в субординатуру по фтизиатрии. Страна на пороге ликвидации как туберкулеза, так и чумы, холеры и малярии. «Требуется еще немного, еще чуть-чуть, и это немногое и совсем ненадолго должны делать именно мы.» Ты уже поняла, что я была в списке. Никаких отказов и объяснений, Родина зовет. Но вопросы задавать разрешили. Я сразу и спросила: «А когда и как можно будет из фтизиатрии уйти?». Первым захохотал профессор Гаспарян, зав. кафедрой туберкулеза ТашМи: « Не успела стать фтизиатром, как уже думает поскорее сбежать!». Но самое смешное было впереди – из 90 подготовленных субчиков (так нас звали педагоги) в специальности остались единицы, и одна из них – я. Во вкус вошла на отработке в районе. В советское время надо было расплатиться с государством за бесплатное обучение и 3 года поработать там, куда пошлют. Меня направили  в Сыр-Дарьинскую область, которую хорошо знал мой папа-ирригатор. Выбрали Пахта-Аральский район, тогда он входил в Узбекистан (сейчас в Казахстане).

Ты пишешь о ташкентцах, так не волнуйся, именно о них мой рассказ. В 7 утра с вокзала отправлялся поезд Ташкент-Хаваст. Каждый понедельник в одном из вагонов собирались молодые ташкентские врачи. Проводница всех знала, а с новенькими ее знакомили. Приносила чай и печенье, за которыми мы обменивались новостями и анекдотами. Первый десант высаживался в Сыр-Дарье. Валерия Будянского, славянского главного врача санэпидстанции, на перроне ждал его шофер Федя. Валерий пересаживался на длинную старомодную машину «скорой помощи», которую уже тогда можно было видеть только в кино, и спешил в Славянку на «пятиминутку». Я тоже работала в Славянке, но ехала до Бахта, Велико-Алексеевской, как все тогда ее называли по старой памяти, а потом 15 км на рейсовом автобусе. Мне еще немного хотелось поболтать с подружкой Людой Шулятниковой, эндокринологом, которая ехала в Гулистан. Так, на каждой станции кто-то выходил, чтобы в следующий понедельник встретиться снова в вагоне электрички.

Никогда не забуду свой первый рабочий день . Я была поздним, единственным и залюбленным ребенком. Папенькина дочка. Он и привез меня на работу, и мы вместе познакомились с главврачом туберкулезного диспансера. Стоматолог Наджи Гидоятович Султанов учился в Москве и, как я, о фтизиатрии не мечтал. Его тоже позвала Родина. В диспансере не было ни одного врача-фтизиатра. Только фельдшеры из расформированного трахомного диспансера. Переквалифицировались. Район в несколько десятков тысяч населения, и больница на сто коек. Теперь нас двое врачей, Султанов и я. Недолго думая, он сразу отправляет меня на прием больных, а сам идет с моим отцом в поселок, решать бытовые проблемы. Вот так я попала с корабля на бал. Не буду вспоминать качество приема – в голове был хаос, какие документы заполнять, и куда на обследование направлять, подсказывала помощница и  верная подруга на долгие годы, патронажная медсестра Надя Кулиди. К вечеру у меня уже была квартира и кое-какая мебель, а через неделю акклиматизации папа уехал и началась взрослая жизнь.

Наджи Гидоятовичу поручили «поднять» диспансер, и только после этого обещали отпустить в стоматологию. Активность по вылавливанию выпускников он развил бешеную, и через несколько недель нас стало четверо. В детское отделение Султанов заманил Любовь Ремизову, вместе со мной окончившую субординатуру в ТашМи, но по детскому туберкулезу, а четвертым стал выпускник Самаркандского института Шалхар Бекзатов. Только один рентгенолог, Яхъя Бекмуратов, имел опыт работы, основная же, лечебная нагрузка и диспансеризация населения района падала на нас, двадцатидвухлетних желторотиков.

Достопримечательностью нашего детского отделения была Сонька М. Соне три года, но она помещается в ползунки полуторагодовалого ребенка. Ее отец год назад умер от открытой формы запущенного туберкулеза легких и заразил свою самую младшую дочь. На руках у матери остались пятеро детей и двое больных стариков. Она механизатор, в хлопковый сезон сутками не слезает со своей хлопкоуборочной машины. Хлопковая страда кормит весь год. Но и потом не освободишься. Уже полгода мама Сони не приезжала к дочери. Совхоз далеко. Соня говорит по-русски плохо, она гречанка. Ее очаровательное личико, обрамляют крупные черные кудри. Его не портят даже всегда открытый рот и сопящий нос. У Сони полипы, вечно гноящееся ухо, из которого дурно пахнет, но такие умные, огромные бархатные глазки! Она все еще ждет маму, каждому кричит : «Мамка!». Вот и Наджи Гидоятовича смутила. Крупный, волосатый он удивленно разводит руками:

- Ну, по всякому меня в жизни называли, но чтобы «мамкой»!!

Но, главное, у Сони осложненный туберкулезный бронхоаденит с ателектазом легкого, и это серьезно. В больнице отличное, почти домашнее питание. Выделяют не 80 коп. на больного, как в общей сети, а 1 руб. 80 коп. На такие деньги, если работать честно, можно и шоколадом, и фруктами побаловать, не только выпечкой и обедами из хорошего мяса. Да и жалеет Соню весь персонал, из дома носят и вещи, и игрушки. Любовь Ремизова находит для нее все необходимые лекарства, да и вообще с медикаментами проблем нет, есть все, и бесплатно, даже для амбулаторных больных. Но нет рентгеновских пленок и хорошей лаборатории. А Соньке пора определять активность процесса и  тактику дальнейшего лечения. Надо везти обследовать в Ташкент, а мама не появляется, хотя к ней на переговоры много раз направляли сестер. И тут, можно сказать, повезло. Мне приходит путевка на курсы  усовершенствования в Ташкент, в головной институт туберкулеза. Я решаю сама отвезти Соню.

Когда я с маленькой девочкой появилась на нашей старинной улочке, лица соседей вытянулись от удивления, но вопросы задавали не сразу, и маме, не мне. Днем я бегала с Соней по кафедрам ТашМИ, показывала специалистам, оформляла документы на лечение в детское отделение тубинститута. А вечером… Вечером к нам началось настоящее паломничество соседей. Люди шли и несли все, что они считали необходимым для Сони. А на второй или третий день пришла очень симпатичная пара, узбеки с соседней улицы. Прямо с порога они заявили, что подумали и хотят удочерить девочку. Долго я объясняла, что у Сони есть мать, что девочка тяжело больна и отстает в физическом развитии, что, наконец, и я бы взяла ее, но могут понадобиться такие средства на ее восстановление и образование,  которых у меня нет. Ушли, взяв с меня слово, что как только девочку выпишут, я им сообщу и дам адрес матери для переговоров.

 Месяца три Соня провела в стационаре, а я носила передачи и все серьезнее думала об удочерении девочки. Наконец настал день выписки. Я пришла за ней с большим узлом новых вещей. Но ко мне вышла санитарка и сказала: «А Соню мама забрала!». Оказалось, заведующий отделением, возмущенный поведением мамы, дал в совхоз грозную телеграмму. Кроме того, закончилась уборочная страда, комбайны встали на ремонт. Соня увидела свою маму со второго этажа, когда та входила в вестибюль, и с душераздирающим криком кинулась к ней «Мама! Мама!». Так долго не видела и узнала! Слушая рассказ санитарки, я еле сдерживала слезы, не зная от чего плачу – от счастья за Соньку или потому, что больше не увижу ее.

Славянка и близлежащие совхозы — настоящий Вавилон. Место ссылки, скопище людей самых разных национальностей, но меньше  всего коренных, казахов. Они жили в отдаленных от центра совхозах. В разные времена и по разным поводам сюда ссылали на поселение политических русских и раскулаченных украинцев, немцев с Поволжья и греков-понтийцев из Абхазии. Турки и азербайджанцы, ингуши и осетины, татары, да всех не перечислишь. Средоточие боли, горечи и несправедливости. Долгий путь в товарных вагонах с наскоро собранным узлом вещей, комендантский час, запрет на общение с другими поселенцами, — сколько историй я слышала в репрессированных семьях! Чем не питательная среда для самой социальной из всех болезней. С незапамятных времен туберкулез приходит с войнами и революциями из тюрем, с чердаков и подвалов. Конечно, к 60-м годам они жили «как все», освоили местные сельхозкультуры. Греки вместо винограда и апельсинов научились выращивать хлопок. Многие скопили денег и переселились из бараков в собственные дома. Но туберкулез все еще ходил по семьям. В те страшные сороковые многие потеряли родителей и сами от них заразились, а потом передали инфекцию своим детям, да и любому, кто рядом. Мы все дышим одним воздухом, а путь передачи —  воздушно-капельный. Заболеваемость в районе была очень высокой. Остановить заразу можно только поголовной диспансеризацией всего населения. Вот этим мы и занялись в первую очередь. Любовь Ремизова с бригадой медсестер пошла по школам и детсадам делать туберкулиновые пробы. А мы с Шалхаром Бегзатовым получили из областного диспансера передвижной флюорограф и поехали по совхозам обследовать взрослое население. Но оказалось, мало выявить больных, поставить на учет, сидеть ночами, чтобы заполнить сотни карточек и историй болезни. Самое трудное даже не вылечить, а убедить людей лечиться. Съездить в Ташкент на консультацию для подтверждения диагноза и то не все соглашались. Туберкулез -  коварнейшая болезнь, подкрадывается исподволь, долгое время человек не замечает, что болен, и не верит в пугающий диагноз. Не всегда наше санитарное просвещение давало плоды, и бывало, отказ от лечения заканчивался трагично.

Но здесь следует уточнить, что этот шпионаж был научным, поскольку английские разведчики старались в максимальной мере ответственно и объективно, не только широко, но и достаточно глубоко вскрыть суть происходящих в Русском Туркестане процессов. И потому они имели о них “приблизительно верное представление, основывавшееся на зорком “взгляде со стороны”12. Неудивительно, что шпионы-англичане, прибывавшие в Русский Туркестан из Британской Индии, оставили после себя немало сочинении о Средней Азии, представлявших не только “фискальный” интерес, но и глубоко научный13.

Вместе с тем, следует отметить, что в это же время английские разведслужбы в Британской Индии не отказывались и от практики тайного проникновения офицеров-разведчиков в пределы Русского Туркестана для выполнения тех или иных спецзаданий. Так, в 1891 г. русские военные выдворили с территории Восточного Памира капитана англо-индийских разведслужб Ф. Янгхазбенда, явившегося туда для “предварительного” раздела региона между цинским Китаем и Афганистаном14

* * * *

Цитата из этой работы.

Рекомендована к публикации после обсуждения с блоггерами в клубе Charrington:

(Военно-политический очерк) А.И. Соколов.

1. Распространение советской власти

Захват власти большевиками в Туркестане совершился лишь в середине 1918 года.
Высшее управление краем сосредотачивалось в руках Командующего войсками округа, известного полковника Коровниченко (произведенного Керенским в полковники из чина поручика и назначенного комендантом Царскосельского дворца для охраны царской семьи).
Дух «керенщины», царившей в войсках округа, и наличие сильной большевистской агитации быстро привели войсковые части в состояние полной небоеспособности из-за упадка воинского духа и дисциплины.

Активные действия большевиков в Ташкенте, направленные к захвату власти, не встретили должного отпора, и только офицеры да интеллигентная часть солдат и учащаяся молодежь вступили в открытую вооруженную борьбу с ними. Борьба охватила крупные города Туркестана: Скобелев, Андижан, Коканд, Самарканд, Асхабад и Красноводск. Вследствие отсутствия поддержки населения и численного перевеса большевиков, усилившихся значительным притоком преступного элемента, противобольшевистские силы вынуждены были рассеяться, понеся значительные потери. Полковник Коровничеко был убит. Были произведены массовые аресты и многочисленные казни. С января и по май 1918 года советская власть переживала период постепенного укрепления. Местами вспыхивали восстания, но они подавлялись с необычайной жестокостью. По сведениям существовавшей в Ташкенте тайной антибольшевистской организации, было расстреляно и заколото большевиками за этот период до восьми тысяч человек. Советская власть крепла при молчаливом попустительстве местного туземного населения, не понимавшего сущности происходивших событий, а, главное, открытой междоусобной борьбы живших ранее русских людей. Психология туземцев всегда была преисполнена уважением к царской власти, так что кредитом этой власти можно пользоваться и теперь. Туземцы считали «большевой» (большевиков) «басмачами» (разбойниками), а всех, кто против «большевой» – «Николайадам» (царский человек).

2. Возникновение Туркестанской советской федеративной республики

С момента захвата власти большевиками возник «Туревком» (Туркестанский революционный комитет), который занялся наслаждением административного аппарата: в первую очередь были созданы «Ревкомы» (революционные комитеты) и «Исполкомы» (исполнительные комитеты) и заложены во все учреждения и ассоциации пресловутые «коммунистические ячейки», выполнявшие шпионские функции. На первом же коммунистическом съезде в Ташкенте, в начале февраля, было постановлено самоопределиться на правах федерации, и, таким образом, возникла Туркестанская советская федеративная республика. Возник Турцик (Туркестанский центральный исполнительный комитет), председателем которого был назначен Колесов.

3. Возникновение Оренбургского фронта

Оренбургское войско, имея свое войсковое правительство, было оппозиционно советской власти, которая, учитывая это и будучи слаба, избегала конфликтов с ним. В апреле 1918 года в Оренбурге вспыхнуло вооруженное восстание, советская власть была свергнута, и оренбургские казаки, возглавляемые своим атаманом, генералом Дутовым, вступили в вооруженную борьбу с большевиками. Бои велись по линии железной дороги Самара – Оренбург. Таким образом, прекратилось железнодорожное сообщение Туркестана с Советской Россией, и Туркестан оказался отрезанным. Слабость сил Советского Туркестана лишила его возможности вступить в борьбу с оренбуржцами. Лишь небольшая часть красных, выдвинутая к Челкару и на ст. Эмба (230 верст южнее Оренбурга), охраняла единственный путь в Туркестан со стороны Оренбургской и Уральской области. Турцик поял всю опасность такого разобщения с Советской Россией и одновременно с тревожной радиограммой, умолявшей Ленина «пробить пробку», приступил к спешному формированию красной армии.

4. Возникновение Семиреченского фронта

Возникшее в Сибири в начале июня 1918 года антибольшевистское движение обеспокоило Турцик, ибо вскоре после этого в Семиреченской области вспыхнули восстания, а в ноябре в горах Тарбогатай и Алатау появились партизанские отряды есаула Анненкова, создавшего угрозу большевикам в направлении Ковал – Верный.
В декабре этого же года на севере Семиреченской области сосредоточился направленный из Сибири 2-й отдельный Степной корпус (Сибирской армии), который образовал между озером Балхаш и хребтом Алатау так называемый Семиреченский фронт и, угрожая вторжением в юго-западные пределы Семиречья, привлек на себя все наличные большевистские силы.

5. Восстание Осипова

В мирное время в Туркестане было расположено 6 отдельных стрелковых бригад (3 корпуса) с соответствующей конницей, артиллерией, техническими вспомогательными частями. ВО время войны, помимо оставленных выступившими в поход частями запасных формирований, там были размещены запасные части и других войсковых соединений, находившихся в походе.
Поэтому многие воинские чины, главным образом бывшие на войне офицеры, были связаны с Туркестаном имущественными и семейными отношениями. Естественно, после демобилизации армии большевиками значительная часть военнослужащих вернулась туда, чтобы где-нибудь устроиться или заняться хозяйством. Но политический гнет, отсутствие самых элементарных правовых гарантий, отстранение культурных и общественных сил, отсутствие защиты личных прав и имущества граждан и т.д. – все это создало невыносимые условия жизни, и у многих породило ненависть к власти и желание от нее избавиться. Так как всякое выступление подавлялось жесточайшим террором, то возникли тайные организации, стремившиеся подготовить выступление путем проникновения в советские органы, дабы быть вблизи источников управления. В январе 1919 года вспыхнуло в Ташкенте восстание, возглавлявшееся состоявшим на службе у большевиков полковником Осиповым объединившим вокруг себя антибольшевистские силы. Советская власть в Ташкенте была свергнута. Одновременно были предположены восстания и в других главнейших городах Туркестана, но они запоздали. Большевики же оправились и, благодаря отсутствию единомыслия и слабой бдительности восставших, организовались в пределах туземного Ташкента, напали на тюрьму, освободили арестованных и с их помощью вновь захватили власть в свои руки. Неудавшееся выступление Осипова вызвало небывалый террор и повлекло за соою до 6000 казней офицеров и прочих интеллигентных сил (официальная сводка 2-го Степного корпуса). Уцелевшие офицеры и их единомышленники, спасаясь от террора, вынуждены были скрыться в Фергану, на Памир и в Закаспий. Таким образом, неудачно закончилась последняя попытка антибольшевистских сил произвести свержение советской власти посредством разложения ее «изнутри» и «переворота в центре».

6. Закаспийский фронт

В апреле 1919 года в районе Асхабада, Мерва и Кушки произошло значительное скопление военнослужащих и других интеллигентных сил разных профессий, частью возвратившихся из демобилизованной большевиками старой армии и частью скрывшихся от преследования большевиков после Ташкентского выступления.
Недовольство местного населения советской властью, еще неокрепшей и находившейся в руках мало сведущих и мало интеллигентных советских деятелей, послужило для антибольшевистских сил причиной спешной организации и восстания. Почти одновременно восставшими была свергнута советская власть в городах: Асхабаде, Красноводске, Мерве и кр. Кушке и призвало к жизни местное и городское самоуправление. Движение поддерживали материально и оружием англичане. Вооруженными силами до 4 стрелковых полков и 5 туземных конных дивизионов (около 4000 тысяч штыков и 1500 сабель) с артиллерией, значительным количеством пулеметов и вспомогательными войсками, командовал полковник Махнин (офицер мирного времени).
Турцик, обеспокоенный этим движением и связанный значительным расходом вооруженных сил на Оренбургский и Семиреченский фронты, не мог проявить должной энергии к подавлению восстания. Направленные с этой целью незначительные большевистские силы были встречены восставшими восточнее Мерва – у ст. Байрам-Али (бывшее Государево имение) и понесли поражение.
Полковник Махнин, заняв Закаспийскую область и ведя постоянные столкновения с небольшими группами красных, появлявшихся то во внутреннем районе, то с востока, со стороны Самарканда, Чарджуя, Хивы и Бухары, не преследовал наступательных целей, ожидая соединения с антибольшевистскими силами, ведшими борьбу в Семиречье, у Аральского моря и в Фергане.

7. Ферганский фронт

Возникшее в Фергане в мае 1919 года антибольшевистское движение является особо важным фактором в политической жизни советского Туркестана. Главнейшей особенностью этого движения была его наибольшая уступчивость, явившаяся результатом объединения русского и мусульманского населения для совместной борьбы и создания высшего органа управления в лице Временного Правительства Ферганы. Главнейшими данными этого движения являются:

1. Русское население Ферганы, вкрапленное среди мусульман. Оно слагалось из следующих элементов:
а) кадровое офицерство, представлявшее собой надежных работников, мечтавших все дело поставить серьезно, работавших самоотверженно;
б) значительное количество молодежи – бывшие кадеты, юнкера, гимназисты и молодое офицерство времен «керенщины» – имело тяготение к выборному началу и трудно подчинялось авторитету, тем не менее, было предано движению; по характеру своему эта часть отличалась отсутствием выдержки и склонностью к партизанским действиям за свой страх;
в) горожане примыкали по своим воззрениям к старому кадровому офицерству;
г) поселковые крестьяне, материально хорошо обеспеченные, с определенным оттенком кулачества, масса эта в психологическом отношении представляла собой смесь политиканства и эгоизма, жалкой трусости и отсутствия национального самолюбия, будучи естественными противниками коммунизма, они равнодушно смотрели на распространение его, пока коммунизм не задевал их личных интересов, но при первом же посягательстве большевиков на благосостояние крестьян, последние определенно выступали против них и присоединялись к общей массе восставших. К счастью, крестьяне уже были организованы в небольшие вооруженные отряды.

2. Мусульманское население Ферганы было пассивно при распространении большевизма и с недоумением смотрело на борьбу русских между собою. Слабость большевистской власти, безнаказанность преступного элемента и отсутствие охраны имущества и личных прав – породили в Фергане шайки разбойников (басмачей), грабивших жителей. Это обстоятельство явилось для туземцев стимулом самоорганизации для обороны.
Недовольство советской властью разрасталось, выявляясь в виде вооруженных выступлений русского населения. Престиж большевиков среди мусульман упал совершенно. Шайки разбойников увеличивались и, в конце концов, встали на путь борьбы с большевиками. Изменив объект своих действий, басмачи перестали грабить население, чем вызвали к себе сочувствие и даже поддержку. В мае 1919 года образовались значительные по численности отряды, во главе которых стояли видные мусульмане: Мадамин-Бек Ахметбеков, Иргаш, Ишмат, Хамдам и Хал-Ходжа. Первое время отряды эти оперировали по всей Фергане, не имея общего единого руководителя, надобность в котором становилась все больше и больше.

Один из вождей, Мадамин-Бек Ахметбеков, пользовался наибольшими симпатиями населения. Сын родовитого бека Ферганы – Мадамин Ахметбеков получил мусульманское образование в самаркандском «медресе», много путешествовал по Туркестану и Памиру, был в Персии и Кашгарии. Как человек, выделявшийся среди мусульман образованностью, Мадамин тяготел к европейской культуре, постоянно поддерживая тесную дружбу (как это принято в Туркестане) с русскими образованными людьми и особенно военными. Среди знакомых Мадамина был только что вернувшийся с западного фронта «русский тюря» – генерального штаба генерал-майор Муханов. Мадамин-Бек установил с генералом Мухановым тесное общение и по его совету приступил к переформированию отряда на основах правильной организации. В качестве инструкторов были русские офицеры. Закончив организацию, Мадамин-Ьек возобновил борьбу с большевиками. Начав продвижение с юга Ферганы, от Иркештама на Андижан-Скобелев, он достиг значительных успехов; взял в частности укр. Гульча. Имя Мадамин-Бека, как национального героя, привлекло общие симпатии, и другие вожди, движимые честолюбием, стали тоже приглашать к себе русских офицеров, обращаясь за советами к генералу Муханову.

Генерал Александр Владимирович Муханов еще по прежней своей службе в Туркестане был сподвижником покойного генерала Л.Г. Корнилова. Широко образованный генерал Муханов привлекал к себе сердца всех русских людей Ферганы и пользовался большой популярностью среди военнх. Подготовлявшиеся события в Фергане не застали его врасплох. В то время, как мусульмане объединялись вокруг своих вождей, генерал Муханов объединил вокруг себя значительную группу военных, создав ряд организаций, подготовлявшихся к активной борьбе. И в то время, когда среди мусульманских вождей возникли честолюбивые стремления сделаться «народными героями», угрожавшие вовлечь антибольшевистское движение в русло фанатической религиозной борьбы («газеват»), генерал Муханов силою своего влияния сумел подчинить всех мусульманских вождей единому вождю Мадамин-Беку Ахметбекову, направляя возникшее движение против большевиков в русло русской государственности.

Вскоре возникло Временное Правительство Ферганы, руководящую роль в котором принял на себя генерал А.В. Муханов. Всем антибольшевистским отрядам была придана правильная организация. Было мобилизовано русское население (от 21 до 40 лет). В результате образовалась «армия» общей численностью до 12 тысяч – в составе: 8 полков пехоты, 4 полков туземной конницы с двумя батареями артиллерии. Вооружение состояло из винтовок и карабинов, пулеметов было только 12. Запас патронов только до 300 штук на винтовку, снарядов было по 50. Были в незначительном количестве ручные гранаты. Таким образом, вооружение, хотя и было удовлетворительное, но запас патронов мал, и надо было изыскивать способы пополнения.
Одним из них был способ «базироваться» на противнике, то есть захватывать у большевиков.
Командный состав состоял из русских офицеров и инструктированных туземцев. Всеми вооруженными силами командовал Мадамин-Бек, имея при себе группу русских офицеров, на подобие небольшого штаба. В 20-х числах июля Мадамин-Бек взял город Ош и подверг семидневной осаде Андижан. Командующий большевистскими войсками Ферганского фронта Сафонов принужден был бросить фронт и спасаться бегством. В руки Мадамина досталось значительное количество (до 4000 человек) пленных, оружие, патроны и снаряжение. Южная Фергана была освобождена от большевиков.

Несмотря на внешние успехи, положение Правительства Ферганы было тяжелое. Фергана, как известно, довольно богата предметами натурального хозяйства. Чай, сахар, одежду, обувь, воинское снаряжение нужно было доставать у противника или в западном Китае (а огнестрельные припасы только у англичан через Индию или с востока).
В этом отношении правительство приняло ряд мероприятий, войдя с предложением через Российского консула в Кашгаре к Вице-Королю Индии, но удовлетворительных результатов не получило. Попытки связаться с правительством адмирала Колчака долго не удавались.
Наконец, с особым офицером в октябре 1919 года был послан исчерпывающий доклад Верховному Правителю, в котором просилась: а) денежная поддержка, б) оружие и снаряжение, в) присылка уполномоченного от центрального правительства лица с обращением к местному мусульманскому населению и его вождям сохранить единение под русским флагом и г) присылка хотя бы небольшого отряда, как символа единения борьбы Ферганы с борьбой во всероссийском масштабе (что очень важно для мусульманской психологии). Доклад этот в середине декабря был доставлен в Семиречье и сдан командиру 2-ого Степного корпуса, но ввиду занятия красными Семипалатинска и перерыва связи со ставкой не получил дальнейшего движения. Обмен краткими телеграммами из Кашгара через центральный Китай, Дальний Восток и в Сибирь – обуславливался 2-месячным сроком.
Географическая разобщенность Ферганы с Семиреченским и Закаспийским фронтами ставила борьбу в исключительно тяжелые условия.
До середины ноября политическое положение Ферганы, тесно связанное (как и всюду) с успехами вооруженной борьбы, оставалось без изменений.

8. Оценка большевистских сил Туркестана

Выше было указано, что с возникновением вооруженной борьбы в Оренбургском районе большевики приняли решительные меры к формированию армии.
Прежде всего началась усиленная вербовка в коммунисты, при чем получивший «коммунистический» материал, спешно прослушав коммунистические курсы, поступал в качестве кадра (вместе с прибывшим из России элементом) для формирования красной армии. Незначительное количество коммунистов было выделено для насаждения их в пресловутые коммунистические ячейки. Затем был объявлен добровольный призыв, который привлек в красную армию значительное количество пролетарского элемента, соблазнившегося очень хорошим материальным обеспечением красноармейцев. Красноармейские части были, как в отношении дисциплины, так и в отношении боеспособности, значительно ниже старой регулярной армии. Однако, пока происходило комплектование красноармейских частей добровольцами, большевики могли считать ее в политическом отношении довольно надежной. С возникновением Оренбургского, Семиреченского, Закаспийского и Ферганского фронтов потребовались уже значительные силы, и большевикам пришлось прибегнуть к мобилизации русского населения в возрасте от 20 до 25 лет. Большевики мирились с ненадежностью в политическом отношении этого нового пополнения армии и решили парализовать это зло усиленной агитацией и пропагандой в ее частях.

При помощи коммунистических ячеек, как органов сыска, и агитаторов они успешно боролись с возникающими в армии антибольшевистскими эксцессами, но значительное дезертирство (до 20 %) все же служило показателем отсутствия в красной армии политической сплоченности.
Надежды большевиков на пополнение армии мусульманами сильно поколебалось после того, как один из видных мусульманских вождей, сначала подкупленный большевиками, перешел затем со своим отрядом в ряды освободительного движения.
По изученным официальным сводкам летнего периода 1919 года, большевики располагали к 1 июля этого года (окончание последней мобилизации) следующими вооруженными силами:
а) Оренбургский фронт. Командующий Астраханцев, помощник Коновалов, политком Казарин. 5000 штыков, 1750 сабель, 26 орудий и 40 пулеметов. Силы эти сведены в 6 отдельный отрядов.
б) Закаспийский фронт. Командующий Жиляев (бывший сельский учитель), политком Колодкин. 2250 штыков, 250 сабель, 6 орудий и около 10 пулеметов. Силы сведены в 3 отряда.

в) Семиреченский фронт. Командующий – фамилия невыяснена (по одним сведениям, инженер Кобозев, по другим – Сафонов). 10000 штыков, 1500 сабель, около 20 орудий и 30 пулеметов. Силы сведены в 8 полков пехоты и 6 дивизионов конницы.
г) Ферганский фронт. Командующий Сафонов, политком Лифкин. 8000 штыков, 2000 сабель, 20 орудий, 22 пулемета. Силы сведены в 8 полков, 5 дивизионов.
Стратегический резерв в Ташкенте: Ташкентский коммунистический полк (1500 штыков, 12 пулеметов), Крепостной батальон (600 штыков) и другие невыясненные части.
В общей сложности резерв доходил до 10000 штыков.
Командующий войсками туркестанской республики – Белов.
Итак, туркестанская республика располагала вооруженными силами до 30000 пехоты, 5-6 тысяч конницы, до сотни орудий и до 120 пулеметов. Здесь не включена Аму-Дарьинская и Сыр-Дарьинская речная флотилии (численный состав которых не выяснен) и экспедиционные отряды, направленные большевиками в Бухару и Хиву для насаждения большевизма.

9. Экономическая жизнь Туркестана во время борьбы

….

10. Последние этапы борьбы

С момента возникновения вооруженной борьбы с большевиками и до начала сентября 1919 года в Туркестане существенных перемен не было. События, разыгравшиеся в начале сентября на Оренбургском фронте, гибельно отразились и на остальных фронтах Туркестана. Оренбургский фронт красных, как уже говорилось, занимал район: ст. Челкар-Аральское море, где и были расположены красные силы. 2 сентября под Актюбинском произошли неудачные бои Южной армии, находившейся в Оренбургском районе и имевшей противника и с запада, и со стороны Самары-Оренбурга, и с юга, со ст. Челкар-Аральское море. В результате этих боев Южная армия вынуждена была отойти на восток – к Атбасару. С этого дня для красных открылось сообщение с Советской Россией (по железной дороге Самара-Оренбург-Ташкент). Это обстоятельство принесло большевикам значительные выгоды тем, что: а) освободило их силы на Оренбургском фронте для использования таковых на других фронтах, б) дало возможность получить огнестрельные припасы, разные необходимые товары и т.д. и в) установило постоянное общение с центральной советской властью.

Устранение Оренбургской пробки большевики использовали полностью и, укрепив свои силы материально и морально, устремились для ликвидации других фронтов. Первым прекратил существование Закаспийский фронт. В этом районе партизанская борьба все же длилась до лета 1920 года; спорадически то в Мерве, то на Кушке, то в Асхабаде вспыхивали восстания антибольшевистских сил, не имевших надлежащих средств борьбы, денег и объединяющего руководства. Восстания жестоко подавлялись, и восставшие вынуждались скрываться среди населения Закаспия, на Памирах, на Алтайском плоскогорье и в Персии.
В середине ноября большевики сосредоточили значительные силы в Семиречье, имея целью ликвидировать Ферганский и Семиреченский фронты.

В конце ноября они начали активные действия против армии Ферганы. Так как армия эта не имела огнестрельных припасов, денежных и других средств и лишена была возможности получить поддержку, то она и вынуждена была медленно отходить из района Андижан-Ош к укр. Иркештам (на границе с Кашгарией). В южной Фергане борьба длилась некоторое время с переменным успехом, но когда мусульмане и мобилизованные крестьяне стали дезертировать, то было решено временно борьбу прекратить. В начале апреля русские отряды с Мадамин-Беком и генералом Мухановым во главе оставили Фергану и ушли на Памир, имея в виду спуститься на Алтайскую долину. В июне отряд генерала Муханова преградил на Памирах путь экспедиционному отряду красных, направлявшемуся из Ташкента в Индию. Красные вынуждены были отойти и избрали себе новый путь через Кушку и Афганистан. Наиболее устойчивым оказался Семиреченский фронт (2-ой Отдельный степной корпус Сибирского временного Правительства, поддержанный прибывшей в северо-восточное Семиречье Оренбургской армией). Несмотря на концентрацию здесь значительных сил красных и их активность, части Семиреченского фронта сами перешли в наступление, подошли к Копалу и заняли Джаркент.

30 ноября части красных, двигавшиеся из Сибири, взяли Семипалатинск, почему создалась угроза окружения частей Семиреченского фронта. Тяжелые материальные условия позволили бороться только до марта 1920 года. В конце марта Семиреченская армия, образовавшаяся из частей Оренбургской армии, 2-го Степного корпуса и партизан Анненкова, перешла границу в районе Чугучак-Кульджа и была интернирована.
Таким образом, к маю 1920 года большевики ликвидировали вооруженную борьбу враждебных им сил в Туркестане. Но в продолжение всего 1920 года то в Фергане, то в Закаспии, то в Семиречье спорадически вспыхивали крестьянские восстания. С вилами, с топорами, несмотря на жестокие репрессии большевиков, трудовой народ защищает свой кусок хлеба. В августе 1920 года вспыхнуло, например, в одном из больших сел около Верного поголовное восстание крестьян по следующей причине: изыскивая продовольствие для прокормление своего громоздкого аппарата, Турцик издал декрет, в силу которого весь живой и мертвый домашний инвентарь, кроме небольшого количества, оставляемого хозяину, объявлялся собственностью народа. Крестьяне отказались выполнить такой декрет. Через несколько дней село окружает отряд красноармейцев и начинает при помощи местных коммунистов «освобождать» амбары и загоны. С вилами, топорами, а некоторые и с винтовками, крестьяне всею своею массою обрушиваются на отряд, который спасается бегством. Село после этого объявляется вне закона, и туда посылается более сильный отряд. Последний грабит и сжигает его, а крестьяне уходят в «горы» или на новые места. Так было уничтожено за лето 1920 года, только в пределах Верного, до 10 селений.
Политика советской власти не изменяется, и дело экономического разрушения жестоко и неуклонно прогрессирует и ведет к полному обнищанию народа.

Русское обозрение. № 3–4, март–апрель 1921 г., с. 113–120. Отсюда.