1.

Взяться за написание истории нашей семьи меня заставило чувство сыновнего долга перед памятью моего отца, поводом послужило то, что прочитав за последнее время много разных статей об истории корейского народа, силой обстоятельств оказавшихся на территории Узбекистана в далеком 1937 году, я не нашел ни одной публикации или упоминания  о моем отце. Надо сразу сказать,  что он был незаурядной личностью, обладал большими организаторскими способностями, большой силы воли. Он был Вторым, а затем и Первым секретарем Верхне-Чирчикского района (сейчас Юкори-Чирчикский район) в течение более 10 лет. В состав  этого района входили почти все знаменитые корейские колхозы Узбекистана «Политотдел», «Правда», «Свердлова», «Узбекистан», «Ленинский путь» где председателями колхозов были Герои Социалистического труда Хван Ман-Гым, Цой И.А., Ким Д.А., Цой А.Р., Эм Т.В.

2.

 Мой отец Ким Моисей Васильевич родился 23 марта 1917 года в Приморском крае, Анучинском районе. После переселения в Узбекистан жил в  с. Той-Тепа Средне-Чирчикского района Ташкентской области. Работал учителем в средней школе №2, начальником управления кинофикации, инструктором Средне-Чирчикского райкома партии, затем в 1947 году был избран Вторым секретарем райкома партии. В 1950 году за высокие достижения в труде, организаторскую работу награжден Орденом Знак Почета. С 1949 по 1951 годы учился в двухгодичной средней партийной школе. После окончания учебы в 1951 году был избран Вторым секретарем Верхне-Чирчикского райкома партии. В тяжелых условиях восстанавливали и создавали заново сельскохозяйственное производство. Условия, в которых создавались и становились высокорентабельными колхозы написано в различных публикациях, в частности в статьях о колхозе им. Свердлова»( «Синенгоу»), входившим в состав Верхне-Чирчикского района Ташкентской области. В 1957 году за успехи в сельском хозяйстве Верхне-Чирчикского района отец был награжден Орденом Ленина. В  1959 году на партийной конференции был избран Первым секретарем Верхне-Чирчикского райкома партии. Под его руководством район стал одним из высокорентабельных хозяйств не только Узбекистана, но и всего   Советского Союза.   За высокие достижения в труде район был неоднократно представлен на Выставке Достижений Народного хозяйства. В 1961 году Ким М. В. был награжден большой золотой медалью ВДНХ СССР. Затем работал председателем райисполкома в этом же районе.

3.

В 1964 году был направлен директором совхоза «Октябрь» Чимбайского района Каракалпакской АССР. За один год был построен современный поселок, школа, детский сад, посажен и убран урожай риса. Проработав более 3 лет отец вернулся в Ташкент. Работал на различных должностях. В 1973 году возглавил новую созданную службу в Министерстве автомобильного транспорта по обслуживанию населения – Узтрансэкспедиция, ею за короткое время были созданы областные отделы во всех городах и районах Узбекистана,  которые занимались транспортно-экспедиционным обслуживанием населения (услуги по предоставлению транспорта, перевозок различных грузов, обслуживание свадебных торжеств, бронирование гостиниц, авиабилетов и др.). За долголетнюю и безупречную работу  в Министерстве автомобильного транспорта был награжден знаком «Почетный автомобилист Узбекистана».  Ушел на заслуженный отдых в возрасте 75  лет.

Закончил высшую партийную школу при ЦК КПСС.

4.

Делегат партийных съездов Узбекской ССР,  член ЦК, член ревизионной комиссии. Награжден и другими правительственными наградами. Хорошо знал  председателя колхоза «Полярная звезда» Ким Пен Хва. Написал  в соавторстве с Файзуллой Исхаковым в 1972 книгу о колхозе и его знаменитых людях  «Люди счастливой судьбы». В 1961 году написал книгу о Верхне-Чирчикском районе «На подъеме», вышедшую на узбекском и русским языках. В книге приводятся данные о росте сельскохозяйственного производства в районе, организаторской роли партийных органов в укреплении и становлении высокорентабельных колхозов, получения высоких урожаев хлопка, кенафа, риса, пшеницы и других сельхозкультур, развития животноводства. Также рассказывается о  передовиках производства – председателе колхоза «Политотдел» Хван Ман Гыме,   кукурузоводе Ли Любови – Герое Социалистического труда, и о других знатных людях района. На всех участка работы, куда бы  его  не направляли, работал ответственно,  организовывал трудящихся на выполнение заданий, занимался воспитанием молодого поколения, передавая им свой опыт и знания.  Думаю,  что люди старшего поколения еще помнят  замечательного человека, учителя, наставника  Моисея Васильевича Кима.

 5.

Ким Эдуард Моисеевич.

На прилагаемых фото:

1. На землях колхоза «Политотдел» слева Хван Ман Гым, справа М.В.Ким
2. Ким М.В. (слева) на рисовом поле Каракалпакастана
3. Н.С.Хрущев в колхозе «Политотдел», слева Ким М.В., в центре Хван Ман Гым, Любовь Ли.
4. Ким Моисей Вассильевич
5. Ким М.В. у  входа в райком партии.

Федор Михайлович Керенский, отец будущего главы Временного правительства Александра Керенского, родился в 1842 г. в семье приходского священника Керенского уезда Пензенской губернии. По окончании школы он продолжил образование в Пензенской духовной семинарии. Выйдя из ее стен, стал учителем приходской школы. По воспоминаниям А. Ф. Керенского, когда в результате изнурительного труда он сумел накопить достаточно денег, то поступил в Казанский университет, считавшийся одним из лучших в России¹. В Казани он познакомился со своей будущей женой — Надеждой Александровной Адлер, дочерью начальника топографического отделения при штабе Казанского военного округа.

Не чувствуя призвания к церковному служению, он посвятил себя педагогике и классической филологии. В 39 лет Федор Михайлович возглавил мужскую гимназию (ту самую, в которой учился В. И. Ульянов (Ленин)) и среднюю школу для девочек в Симбирске.
В начале 1889 г. Керенский получил назначение в Туркестан на должность главного инспектора училищ края^I «Собираясь в дальнюю дорогу из Симбирска, — впоследствии писал его сын Александр, — мы ни на мгновение не допускали мысли, что будем жить в “оккупированной” стране. Ташкент был просто-напросто далеким уголком России»².

К 1903 г., за четырнадцать лет пребывания Керенского на посту главного инспектора, в Туркестанском крае насчитывалось 12 средних учебных заведений, 19 городских училищ, одно ремесленное училище, 80 русско-туземных школ и 800 медресе³.
В 1910 г. Федор Михайлович вышел в отставку в чине действительного статского советника. Он не принадлежал к так называемой плеяде «старых туркестанцев», не был востоковедом, свою карьеру после окончания университета начинал в Европейской России. Возможно, потому его отношения с подчиненными складывались не всегда гладко. Наиболее отчетливо это проявилось в случае с востоковедом и краеведом действительным статским советником Николаем Петровичем Остроумовым.

Керенского и Остроумова многое связывало. Впервые их судьбы пересеклись в студенческую пору в Казани. Как и Ф. М. Керенский, Н. П. Остроумов был из духовного сословия, но учился не в университете, а в Казанской духовной академии. По окончании академии преподавал татарский язык и исламоведение. В 1877 г. он переехал в Ташкент, где сделал достаточно успешную карьеру в качестве директора народных училищ, затем учительской семинарии и наконец директора мужской классической гимназии, где учился Александр Керенский.
С 1883 по 1917 г. Николай Петрович был бессменным редактором «Туркестанской туземной газеты», единственного официального печатного органа Туркестанской администрации, издававшегося на тюркском языке.

Глубоко преданный интересам монархии и православия, Н. П. Остроумов тем не менее довольно критически высказывался о различных отрицательных сторонах деятельности русской администрации и некоторых ее представителей в крае⁴. Во время отсутствия Ф. М. Керенского в крае его обязанности, как правило, поручались именно Николаю Петровичу, но найти общий язык двум ярким и неординарным личностям, по-видимому, так и не удалось.

Мы предлагаем вниманию читателей фрагменты двух работ Н. П. Остроумова, написанных им в 1927-1928 гг. по материалам его дневниковых записей 1889-1910 гг., — «Общие замечания об учебно-административной деятельности Ф. М. Керенского как главного инспектора учебных заведений в Туркестанском крае»⁵ и «Федор Михайлович Керенский. Третий главный инспектор училищ в Туркестанском крае»⁶, которые дают представление об их взаимоотношениях.

ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте // Вопросы истории. – 1990. – № 6. – С. 117.
2. Там же. – С. 123.
3. Центральный государственный архив Республики Узбекистан (ЦГА РУз.), ф. И-47, оп.1, д. 2551, л. 213-222.
4. Алексеев И. Л. Н. П. Остроумов о проблемах управления мусульманским населением Туркестанского края // Сборник Русского исторического общества. – М., 2002. – Т. 5. – С. 89-96.
5. ЦГА РУз., ф. 1009, оп. 1, д. 69, л. 1-29.
6. Там же, д. 85, л. 1-77.

В «Белом архиве» от 1926-го года некий Ф.Гнесин написал о Октябрьской революции в Ташкенте. Просто фантастика, как он ухитрился все запутать и переврать. То у него броневики, посланные для разоружения крепостной роты, лишь дали «две очереди по карнизу». О том, что на самом деле кзаарму обстреливали целый час на уровне плеча и лишь случайно никто не пострадал, ни слова. Ни слова также об аресте генералом Коровниченко членом Ташкентского и Краевог Советов. Наоборот, все началось с разоружения большевистских военных частей — 23-го (!) октября. То отряд «одерживает верх», а глупый Коровниченко решил вступить в перемирие с противником. Конечно, перемирие заключалось и заключается только затем, чтобы выиграть время, и Коровниченко сам перемирие нарушил.

То наконец офицеры решили выбрать нового командующего взамен этой тряпки, а Коровниченко сказал, что это будет нарушение присяги и предложил сдаться, что несчастные контрреволюционеры и сделали. На самом деле крепость обороняла кучка юнкеров, а сами офицеры, наплевав на присягу, Коровниченко арестовали. Вдобавок в манифестанции местных народов в защиту Кокандской автономии, которая прошла в конце года в Ташкенте, участвовало не несколько тысяч человек, а 150 ТЫСЯЧ САРТОВ. Да город столько бы и не вместил. Конечно, налетели большевики с пулеметами и положили 150 человек. Из 150 тысяч, да.

А потом Ф.Гнесин сбежал в Новочеркасск, где доложил эту бурду генералу Алексееву. А заодно сказал, что среди туркестанских большевиков есть германские руководители. Алексеев не удивился, и сказал: «Так и должно быть, всё от них».

Особенно умиляет дата под публикацией — «Ростов н/Дону. 18 мая 1918 г.» То есть, «германские руководители» торчат в Ростове уже 10 дней. Как это соотносится с их помощью большевикам — неясно.

В общем, неудивительно, что такая публика так бездарно проиграла большевикам.

Оказывается в Сети есть хорошая книга о нем, написанная его дочерью. Копировать сложно из-за объёма, предлагаю прочесть в источнике: биография ученого практически и есть история биологии как науки в Узбекистане.

Есть несколько версий истории отлучения Великого Князя Николая Константиновича от двора и причин его несчастий. Нам, жителям города Ташкента, для которого он много сделал за свою ссыльную жизнь в его культурном развитии, его фигура очень симпатична. А как на его историю и ташкентское бытие смотрели из российских столиц, люди знавшие что к чему в российском царстве – государстве? Итак, хочу предложить Вам фрагмент из книги «Петербург в 1903 – 1910 годах» Сергея Рудольфовича Минцлова, написанной около ста лет назад…

Вначале хочу показать портрет ВК НК во всей красе в 1873 году

после окончания военной академии и получения звания полковника

 Итак, книга «Петербург в 1903 – 1910 годах» Сергея Рудольфовича Минцлова:

Небольшие комментарии из книги:

Недавно мы видели на сайте громовскую пробку от пива. Похоже это тот самый Громов – почему, правда, его князь кличет Яшкой… но это мелочи.

Хорошо известный в Туркестанском крае Александр Егорович Громов, возвратившись в Ташкент после ахал-текинской экспедиции, во время которой он был поставщиком самых разнообразных предметов, с капиталом до 500 000 рублей, задумал ряд торгово-промышленных предприятий, в числе которых первое место занимало производство спиртных напитков, но так как он по характеру своему совершенно был непригоден для мирных занятий промышленника-торговца, то скоро, лет через 5-6, прогорел и выехал из края бедняком.

А.Е. Громов старый скобелевский ветеран, который быстрыми и смелыми действиями сумел в ахал-текинскую экспедицию доставлять армии и продовольствие и верблюдов. У А. Е. Громова всегда было свежее мясо, и когда полки в этом нуждались, он доставлял его в каком угодно количестве. За участие в русско-японской войне А. Е. Громов награжден чином действительного статского советника и орденом св. Владимира третьей степени с мечами (Громовым завод был куплен в 1883 году у Пинхаса Абдрахманова и действовал 5-6 лет)…

Композитор и дирижер Вильгельм Наполеонович Гартевельд (1859–1927) родился в Швеции, но основную часть творческой жизни провел в России. Собирал тюремно–каторжные и бродяжнические песни, а также песни российских инородцев. Открыл для публики «Славное море, священный Байкал», «Жило 12 разбойников», «По диким степям Забайкалья». Выпустив две книги, посвященные Сибири («В стране возмездия», «Каторга и бродяги Сибири»), Гартевельд уделил внимание и Туркестану. Его книга «Среди сыпучих песков и отрубленных голов. Путевые очерки Туркестана (1913)», вышедшая в 1914 году, стала одним из последних предвоенных описаний этого края…

Вашему вниманию предлагаются главы, посвященные Бухаре. В качестве иллюстраций использованы фотографии С. М. Прокудина–Горского, Леона Бло и других авторов, сделанные в начале XX века.

Далее читать в источнике. Спасибо В. Хану за ссылку.

Производство пива Первый пивоваренный завод был открыт товариществом в 1874 году, который вскоре перешел в собственность Н. И. Иванова.

В 1877 году заводов было 2 (Н. И. Иванова и Е. Х. Жемчужниковой).

В 1886 году пивоваренных заводов в Ташкенте было уже 5, из них действовало 3 – Н. И. Иванова, Е. И. Ильина (был открыт в 1880 году) и А. Е. Громова (был открыт в 1883 году), и два не действовали – Жемчужниковой (был открыт в 1875 году и впоследствии перешел к генерал-лейтенанту Александру Михайловичу Яфимовичу) и Майорова. Завод А. Е. Громова впоследствии был продан туземному еврею Юсуфу Давыдову. (Считаем не лишним сообщить сведения о стоимости в то время некоторых заводов. Так, например, винокуренный завод Н. И. Иванова стоил 120000 рублей, фруктово-водочный его же – 50000 рублей, пивоваренный завод его же – 200000 рублей, винокуренный завод А. Е. Громова – 120000 рублей и пивоваренный завод его же 80000 рублей).

В 1909 году пивоваренных заводов было 4 – товарищества н-ков Н. И. Иванова, А. М. Яфимовича, н-ци Е. И. Ильина и туземного еврея Юсуфа давыдова (начал действовать с 1904 года).

На четырех пивоваренных заводах в том же году было выварено пива 338620 ведер, в том числе товариществом наследников Н. И. Иванова 113000 ведер, Яфимовичем – 65000 ведер, наследницей Ильина – 32620 ведер и Юсуфом давыдовым 128000 ведер. На всех пивоваренных заводах в 1909 году употреблено солода 48625 пудов.

Текст отсюда http://www.oldtashkent.ru/?action=pages&podrazdelid=40&podrid=8 Фотографии мои.

Недавно я обнаружил в русской Википедии в статье «Тезиковка» правку, которая была похожа на вандализм, но, по-видимому, таковым вандализмом не была, а явилась просто следствием незнания автора приписки того, как правильно писать примечания или тексты обсуждений к статьям в Википедии. Этот довольно обширный текст я просто перенес из основной статьи (отменив «вандальные» изменения) на вкладку «Обсуждение», но потом, внимательно прочитав текст автора, решил, что он прямо просится к вам на страницы вашего альманаха «Письма о Ташкенте». Ниже я привожу этот текст. Если вы сочтете возможным опубликовать его у себя на страницах альманаха, буду очень рад этому:

* * *

Прочла статью о Тезиковке и о купце Тезикове Иване. Меня очень волнует эта тема, так как Иван Тезиков — мой прадед. И мне очень неприятно было читать о том, что он не существовал в действительности. Вот эта самая фотография «Купец Тезиков.Ташкент» хранится в нашей семье, а также фотография его сына Михаила (моего деда) и фото семьи Ивана Тезикова.

Мой отец Тезиков Семён Михайлович рассказывал о днях своего детства, которые он проводил с семьёй как раз на этой даче площадью около 2 гектаров, как он бегал по поручению его матери Елизаветы на близлежащий рынок за филейкой.

Сад был большой с плодовыми деревьями, урожая из этого сада хватало не только самим Тезиковым, но и многим жителям по соседству. Вот как описывает отец историю переселения своих предков в это место:«Первое описание приезда в Ташкент моих родных я встретил в книжке писательницы Сырдарьинской, выпущенной Ташкентским издательством примерно в двадцатых годах 20-го века, после чего её уже я не встречал.

По рассказам моих родных мой дед получил денежную ссуду от царского правительства для освоения свободных земель вокруг города Ташкента. Так они поселились в низовьях небольшой речки Салар, впадающей в большую реку Сырдарью. Переселение происходило частично на верблюдах, так как в то время железной дороги ещё не было. На этом месте моим отцом был построен двухэтажный жилой дом, а рядом с ним небольшой кустарного типа кожевенный завод. Это место стало называться среди местных жителей Тезиковский кожзавод, который имел водяную мельницу. Кожевенное сырьё сдавали местные жители

Затем в городе Ташкенте был открыт рядом с Воскресенским базаром магазин по продаже кож. Отец мой Михаил Иванович помер в 1912 году. За ним ушли его брат Семён Иванович и остальные родственники. Все они похоронены на Ташкентском кладбище рядом с кладбищенской церковью. Был у них фамильный склеп, который во время войны был разрушен мародерами, мечтавшими найти в нем драгоценности или богатство.»

Фабричку бабушка Елизавета после смерти деда Михаила сдала добровольно, боясь принудительной конфискации. Работала она потом в Управлении водного хозяйства гор.Ташкента. Были рассказы и его брата Андрея Михайловича и его двоюродной сестры Ирины Николаевны Семилетковой (отец которой Николай Иванович Семилетков был директором Ташкентского отделения Всероссийского банка в начале 20 века), но в советское время небезопасно было оглашать все данные о своих предках, поэтому памятные записи никто из них не вёл, а я по молодости лет всего не запомнила.

В заключение хочется сказать, что описание о прадеде в основном соответствует действительности.

Хотелось бы вставить сюда сохранившиеся фото семьи и сына Тезикова Ивана, но не знаю, как…

Vodoleyiren

Ссылка на источник: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%D0%B1%D1%81%D1%83%D0%B6%D0%B4%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5:%D0%A2%D0%B5%D0%B7%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%BA%D0%B0

* * *

Столица Республики Узбекистан — Ташкент, крупнейший промышленный, научный и культурный центр Средней Азии. Название «Ташкент» впервые зарегистрировано в письменных источниках начала XI в. Согласно версии Абу Райхана Беруни, оно восходит к тюркскому «таш» — камень и «кент» — город, т. е. само слово Ташкент переводится как «Каменный город». Однако есть основания полагать, что первый компонент этого названия более древний и восходит к слову «Чач», впоследствии переделанному арабами, ввиду отсутствия в их языке и письменности буквы Ч — в «шаш», а тюрками, ввиду созвучия отдельных букв — в «таш» — камень.

Наиболее раннее упоминание названия Чач, выявленное сейчас наукой, относится к 262 г. н. э. Это горы Чача, которые наряду с другими областями Средней Азии упоминаются в надписи царя Шапура I (241-272) на Каабе Зороастра. Думается, что Чач — это усеченная форма от более полного названия — Чачан или Чачани. В такой форме оно приведено на чеканенных в этой области самых ранних монетах, начало выпуска которых датируется серединой III в. н. э. Надпись на них гласит: «Чачского народа (или общины) правитель Ванван» или Ванун (по версии В. Л. Лившица).

К IV в. н. э. относится серебряное блюдо из села Керчево (западная Сибирь) с согдийской надписью, свидетельствующей о принадлежности этого блюда владетелю Чача (в надписи — общины или народа Чача). Название Чач, по-видимому, этого же времени, имеется и на другом серебряном блюде, найденном в погребении вблизи границы Китая с Вьетнамом.

Название Чач в усеченной форме от Чачани, Чачан широко употребляется на бронзовых монетах, чеканенных в этой области в VI — первой половине VIII в. Оно приведено и в знаменитом письме посла согдийского правителя Деваштича Фатуфарна. Со второй половины VIII в. наименование Чач уже не употребляется, вместо него вводится эквивалентное ему Шаш, которое вместе с тем арабы прилагали больше к области, нежели к какому-то городу.

Для Ташкента IX — X вв. известно иное название — Бинкат, этимология первого компонента которого «бин» так же, как и Чач, неясна, вероятно, это древнесогдийские слова. Наиболее раннее употребление его относится к началу IX в., о чем свидетельствуют надписи на фельсах, чеканенных саманидским наместником области Шаш — Йахией б. Асадом, самые ранние фельсы его относятся к 820 г.

Есть основания полагать, что Бинкатом стал называться новый город, который, начиная со второй половины VIII в., начал постепенно складываться в районе теперешнего Чорсу и прилегающих к нему районах, после запустения «старого» города — Чача, располагавшегося прежде в районе вокзала — на городище Мингурюк.

Современное название Ташкент появляется в начале XI в., а может быть, еще ранее, однако это не означает, что более древние названия этого города — Бинкат, Чач — уже вышли из употребления. Так, на джагатаидских монетах XIII в. зафиксированы все три названия — Бинкат, Ташкент и Шаш. Однако постепенно название Ташкент вытесняет все остальные. На занимаемой им огромной территории в разных частях расположены многочисленные древние и средневековые городища и архитектурные памятники — материальные свидетельства длительного исторического пути развития от небольшого поселения I тыс. до н.э. Шаштепа до современного города.

Сведения письменных источников об истории Ташкента, в особенности древнего и раннесредневекового периода, незначительны, однако исследования разновременных археологических памятников, которых здесь выявлено более ста, позволяют уже сейчас во многом проследить основные этапы возникновения, становления и развития городской жизни на территории современного Ташкента.

Для Ташкента, как и для многих других древних городов Средней Азии, характерны урбанистические перемещения в пространстве и времени. Его первоначальное ядро (Шаштепа) возникло в одном месте — на южной окраине Ташкента. Древний и раннесредневековый город (Минг-Урюк) в другом — в районе железнодорожного вокзала. Средневековый город Бинкат, в третьем месте — на территории старого города. Именно здесь, благодаря благоприятным климатическим условиям, наличию водных источников происходило формирование Ташкента и последующее разрастание его во всех направлениях. 30 — 40 тыс. лет назад на берегах протока Бозсу и Каракамыш располагались стоянки первобытных общин эпохи верхнего палеолита (40 -10 тыс. лет до н.э.), а 10 тыс. лет назад здесь же обитали люди эпохи среднего камня (мезолита).

В районе Чильдухтаронтепа и на р. Каракамыш обнаружены могильник и стоянка скотоводов эпохи бронзы. В восточной части города изучены могильники 2,5-тысячелетней давности.

О широком освоении Ташкентского оазиса в древности известно и по сведениям письменных источников (Геродот — VI в. до н.э., Бехистунская надпись Дария -I- VI вв. до н. э.), называвших его население «саки, которые за Согдом», «заяксартские (засырдарьинские) саки» и «саки, варящие хаому», в «Авесте» их называют обитателями легендарной страны Туран — воинами-турами. Не исключено, что именно здесь находилась священная Канха Авесты Кангдиз, что находит свое подтверждение в названии городища Канки вблизи Аккургана.

Исследование городища Шаштепа на арыке Джун дало возможность проследить этапы культурной эволюции и урбанизации Ташкента. Исходный этап урбанизации — VI в. до н. э. В это время здесь возникает древнеземледельческое общинное поселение с жилищами полуземляночного типа.

II этап — III — начало II в. до н. э. — переходный. На III этапе (I в. до н. э.) зафиксировано здание крестообразной планировки, окруженное оборонительной стеной, имеющей внутренние сводчатые коридоры с выходами в башню, которая придает сооружению круглый абрис. Здание имело общественный характер с культовой окраской. Планировочно и функционально оно связано с почитанием солнца и огненной стихии, а также, возможно, астральных символов.

Период I — II вв. н. э. характеризуется запустением цитадели Шаштепа. Следующий период был временем сложения строительно-фортификационного массива цитадели с новой прямоугольной планировкой здания. Таким образом, выявленная здесь периодизация позволила определить динамику урбанистического освоения определенной части будущего Ташкента. Археологические данные дополняют нумизматические материалы и немногочисленные сведения письменных источников.

Благодаря исследованиям древних и раннесредневековых монет Чача получены важные сведения о начале монетной чеканки в этой области, о проникновении сюда согдийской письменности и языка, характере и особенностях династийной власти в Чаче и ее связи с Кангюйским домом, одним из владений которого был Юни или Чже Ши.

Наиболее древние монеты Чача представлены медным чеканом довольно крупных по размерам монет. На лицевой их стороне изображен бюст правителя вправо со своеобразной прической волос, ниспадающими отдельными прядями и с покатым лбом, выступающим крупным носом, тонкими длинными усами и большими миндалевидными глазами. На оборотной стороне помещена весьма характерная для Чача тамга в окружении согдийской надписи. Изучение большого количества этих монет свидетельствует об их принадлежности к Кангюйскому периоду, о весьма развитых денежных отношениях, об интенсивной рыночной торговле и появлении согдийской письменности в этом владении.

Чач, находившийся на одной из главных трасс Великого шелкового пути, несомненно, должен был испытать большое влияние согдийцев, которые уже, вероятно, после походов Александра Македонского стали переселяться в Сериндию (Восточный Туркестан) через эту область. Данный процесс еще более ускорился в первой половине I тыс. н. э., о чем свидетельствуют многие исследования, и в особенности «Старые письма», датированные II в. н. э. или началом IV в. н. э. ДУКТ их письма в некоторой степени близок к таковому же на древнечачских монетах. Если подтвердится более ранняя, чем III — IV вв., датировка этих монет, то можно будет говорить о распространении в Чаче согдийской письменности и согдийского языка уже в начале I тыс. н. э. Во всяком случае на наиболее ранних экземплярах этих монет наличествует четкий развитой курсив, возможно, свидетельство того, что до появления его на монетах согдийская письменность в Чаче имела длительный путь развития.

Интересные данные можно почерпнуть из этих монет для династической истории Чача первой половины I тыс. н. э. В частности, так же, как на монетах Хорезма, на монетах Чача проставлен один и тот же династический знак. Но если на монетах Хорезма и, к примеру, Кушан он при общем сходстве варьирует в деталях, т. е. для каждого, вероятно, правителя он был индивидуальным, то на монетах Чача этот знак остается неизменным на протяжении нескольких веков. Это — свидетельство того, что в первой половине — начале второй половины I тысячелетия Чач, в отличие от раннего средневековья, был единым владением, охватывающим, вероятно, большую часть Ташкентского оазиса, а его правители все это время осознавали свою принадлежность к одной династии и к одному роду. Эта династия, вероятнее всего, была кангюйского происхождения, что можно вывести из монетных данных и свидетельств китайских письменных источников.

Династический знак, присутствующий на монетах Чача, относится к числу кангюйских тамг, которые при общем сходстве варьируют в нижней своей части и значительно отличаются от тамг Кушанских правителей. Памятники этого периода — городища и замки (более 100 наименований) разбросаны по всему городу. Наиболее крупные из них — Актепа, Кугаит-тепа, Ханабад-тепа и самое большое -городище Минг-Урюк достаточно хорошо изучены.

Древний город Минг-Урюк. Его площадь составляла около 40 га — от вокзала до сквера. Это его считают местом обитания легендарного правителя Турана — Афрасиаба. Город включал крепость-цитадель, окруженную оборонительной стеной, шахристан, дворцовый комплекс и ремесленную округу. В цитадели Минг-Урюк жил правитель и там же было культовое помещение. В пределах стен шахристана жили не только городская знать, но и ремесленники, купцы. Жилые постройки, торговые лавки и мастерские представляли единое целое, только узкие улочки пересекали кварталы. Парадные залы дворца правителя были украшены монументальной настенной росписью. Город пережил несколько столетий (со II в. до н.э. до X в. н.э.), но наивысшего расцвета он достиг в V — VIII вв., когда политическое положение Чача (так называли Ташкент в средневековых китайских источниках) было достаточно устойчивым. Его представители наряду с послами и торговыми гостями других областей ехали ко дворцу согдийского правителя (что отражено в настенной живописи дворца на Афрасиабе в Самарканде), а также в Китай и другие страны.

Врожденная любовь народа к музыке, поэзии и танцу нашла отражение в китайских раннесредневековых источниках жителей Средней Азии, в том числе и Шаша, что внесло большой вклад во внедрение в Японии и Китае новых для этих стран музыкальных инструментов и театрального искусства. Особой популярностью музыканты и танцоры из Средней Азии пользовались в эпоху династии Тан (VII — VIII вв.). Среди них были выходцы из Бухары, Самарканда, Чача, Кучи. Музыка Самарканда входила в официальный придворный репертуар.

Из китайских, арабских, согдийских источников — монетных находок — известно, что в Шаше был наместник — тудун и правитель хваб, то же административное устройство, что и в Согде. В столице Шаша имелся монетный двор. Сильное шашское владение было в оппозиции к Халифату и вступило в коалицию против него. Дружины его золотопоясых рыцарей — маликзадаган — выступали в битвах за независимость страны.

Шашский регион в канун арабского нашествия достиг расцвета во всех областях экономики и культуры. Обнаруженные в Ташкенте замки-храмы, некрополи свидетельтвуют о наличии различных религиозных верований. Там, как сообщают китайские хроники, поклонялись духу Дэси, огню, земному духу, небесному божеству, духу неба, предкам. Беруни указывал, что согдийцы поклонялись огню, и у них был распространен культ мертвых и Сиявуша — умирающего и воскресшего бога растительности.

Оссуарный погребальный обряд, отмеченный в Согде и Шаше, позволяет говорить о распространении зороастризма, не ставшего, однако, государственной религией, но включившего в себя местные языческие культы, которые уживались с культом огня.

В VIII в. Чач сильно пострадал от арабских завоевателей. Арабы, стремясь сломить непокорных жителей, разоряли селения, разрушали ирригационную систему, оставляя после себя руины и пепелища.

Наибольшее сопротивление арабам оказывали жители Чача, Тюркского каганата, отдельных владений Согда. В VIII — начале IX в. окончательно пустеют раннесредневековые города, замки, усадьбы. Войдя в состав халифата, Средняя Азия теснейшим образом была связана с Передней Азией, что способствовало развитию ее торговли, культурной и созидательной деятельности.

Во вновь захваченных городах арабы часто селились за их пределами, сооружая «рабаты» — пограничные укрепления «борцов за веру». В IX — X вв. возле таких рабатов вырастали крупные феодальные города. Строило новые города местное население, применяя свой строительный опыт и навыки.

С IX в. во время правления династии Саманидов начинается новый экономический подъем и городов Шаша. Столица переместилась с Минг-Урюка на запад, на канал Бозсу и Калькауз, где на ранее болотистой, но к IX в. осушенной территории возник новый населенной пункт, превратившийся в скором времени в самый крупный город Шаша, именуемый письменными источниками Бинкатом. В этот период появляется большое количество поселений и феодальных усадеб. Они известны сейчас как тепе Шахнишин, Кукча, Калляхона, Танышыхар.

В многочисленной арабо-персидской географической и исторической литературе (Истахри, Макдиси) приводится красноречивое описание Бинката, столицы Чача. Обнаруженная при раскопках квартала монета, чеканенная в Бинкате от имени Яхьи ибн Асада, наряду с другими археологическими материалами начала IX в., свидетельствует об одном из ранних этапов существования города, а также о том, что город стал строиться на холме площадью около 15 га, между площадью Хадра, арыком Янгоб (Жангоб), улицей Хамзы.

Согласно историческим хроникам, передача области Шаш со столицей Бинкат во владения Яхьи ибн Асада состоялась в 204 г. (819 — 820 гг.). На протяжении всего правления Саманидов Шаш имел большое политическое значение, особенно в связи с разработкой серебряно-свинцовых рудников Илака. О высоком удельном весе Шаша среди других областей Мавераннахра может служить такой факт: весь Согд выплачивал в казну Халифата 326 тыс. дирхемов, а Шаш — 607 тыс. дирхемов. Халифат должен был считаться с ним, тем более, что население Шаша было неспокойно, являясь одновременно «опорой и предметом беспокойства для правительства». Поэтому, когда при халифе Ал-Мунтасире (833 — 842 гг.) жители Бинката обратились к нему с посланием, в котором указывали на бедственное положение из-за отсутствия воды для орошения и просили отпустить необходимые средства для проведения нужного им канала, он не решился отказать им в просьбе и дал распоряжение выделить на проведение канала два миллиона дирхемов, что и было сделано при шашском наместнике Яхье ибн Асаде.

Стабилизация водного режима способствовала быстрому росту города. Из основного канала в сторону города и через него жители провели многочисленные арыки, древние русла которых археологами прослежены в районе шахристана и двух пригородов средневекового Ташкента. На месте основанного арабами укрепления, располагавшегося вблизи родниковых источников (в районе Чорсу), была возведена крепость, где находился дом правителя и тюрьма.

Шахристан. Именно здесь, на территории собственно города, были размещены дворцы правителя и знати. Основным композиционным узлом города становится рыночная площадь — место торговли, ремесленного производства, а нередко и место сражения, отчего в XVIII в. она получила название «Джангох» («Место битвы»). На пересечении двух магистральных улиц, ведущих к воротам, располагались основные монументальные постройки города — мечеть, медресе, здания светского характера. Вдоль улиц тянулась торгово-ремесленная застройка с домами-мастерскими, где изготовляли тонкую керамическую посуду, славившуюся далеко за пределами Шаша.

Соборная мечеть, о которой говорится в источниках, располагалась между цитаделью и шахристаном на площади, служившей, вероятно, и местом торга. Рабад (пригород). В X — XI вв. расширение торгово-ремесленной деятельности вызывало необходимость увеличения площадей за счет пригорода, где были разбросаны отдельные усадьбы крупных землевладельцев. Вся эта территория была включена в состав города и обнесена крепостной стеной. Здесь так же, как и в шахристане, вдоль протоков размещались торговые пассажи, караван-сараи, квартальные мечети и «местные святыни» — мазар шейха Каффаль Шаши, мазар Зайнутдина Куи Арифони.

Чач — Шаш — Бинкат — Ташкент. Каждое из этих названий — история города. Страной «тысячи городов» называли Шаш арабские историки X — XII вв., которые сообщали, что из Шаша вывозятся различные ткани и ковры, изделия из кож. Славились также седла и чачские луки, металлические изделия, продукты животноводства и зерно. С ослаблением могущества Саманидов Чач был захвачен тюрками из династии Караханидов, после чего стал именоваться Ташкентом.

В XIII в. ведущую роль в этом регионе играл Отрар — крайняя точка империи хорезмшахов. Когда Чингизхан обрушил свои войска на область, главный удар пришелся на Отрар. Затем Чингизхан вторгся в Среднюю Азию. Ташкент сдался после трехдневной осады. Наместник Чингизхана Махмуд Ялавач избрал своей резиденцией Ходженд. После непродолжительного периода упадка Ташкент вскоре превратился в большой и многолюдный город.

В XVI в. улус Чагатая распался на две части — территорию Мавераннахра (западная) и Моголистана (восточная). Жителей Моголистана называли моголами — это потомки монголов, которые смешались с тюркскими племенами и приняли ислам. Границей между Мавераннахром и Моголистаном являлись по-прежнему Ташкент и Фергана.

Правители Моголистана вели бесконечную войну с чагатаидами Мавераннахра. Население этих городов самоотверженно боролось за независимость и свободу и даже великому Амиру Темуру стоило немалых усилий и времени покорение Ташкента, который имел для него стратегическое значение. Для всей Средней Азии и для Ташкента в том числе период правления Амира Темура был периодом спокойствия и процветания.

Биограф Амира Темура Шараф ад-Дин Али Йезди называет его сахибкираном — обладателем звезды высочайшего счастья, хумаюном — светлейшим, камкори офтоб давлатитюрк — могущественным солнцем Тюркского государства, рассказывает о благодеяниях Темура, его созидательной государственной деятельности.

Амир Темур придавал Ташкенту большое значение. Он приказал возродить ирригационную систему, провести новые каналы, восстановить разрушенные святые места. Так, возле могилы популярного в Ташкенте суфия Зенгиата и его жены Амбарбиби по распоряжению Темура были возведены два однокамерных мавзолея. Зенгиата, по преданию, был пятым мюридом суфия Ходжа Ахмада Яссави, который считался духовным главой всех тюркских племен Средней Азии. Ташкент имел в это время цитадель и город с несколькими воротами, окруженные крепостной стеной. Воротам, по преданию, были даны новые названия — по имени тех улусов, племен и родов, отрядам которых была поручена их охрана.

В Ташкенте находился один из сборных пунктов огромной армии, с помощью которой в 1404 г. Амир Темур собирался покорить Китай. Но неожиданная смерть не позволила осуществиться его планам. С эпохой Амира Темура связано появление одной из самых чтимых святынь Ташкента — мазара Шейхантаура. Культ его поддерживался шейхом Ходжа Ахраром, крупнейшим политическим деятелем и богачом. Огромная территория от Хадры до Анхора была собственностью вакуфных владений Ходжа Ахрара. На его средства в Ташкенте были якобы отстроены три мечети, два медресе и мост в Кукчинской части города.

После смерти Амира Темура Ташкент снова стал ареной борьбы между Моголистаном и Мавераннахром. В начале 20-х гг. XV в. Улугбек во главе многочисленного войска вступил в Ташкент. В последующие годы, при поддержке ташкентского шейха Ходжа Ахрара, городом управляли Темуриды. Сохранились в Ташкенте интересные памятники архитектуры XV — XVI вв.

Комплекс Шейхантаура. Над могилой шейха Хавенд Тахура, который был родственником высокочтимого шейха Ходжа Ахрара, в XV в. был построен мавзолей. Здание неоднократно перестраивалось, сохранив план и пропорции XV в. Мавзолей имеет портал со стрельчатыми нишами в устоях, вход под стрельчатой аркой, за порталом два помещения. Большее из них перекрыто куполом на двенадцатигранном барабане, меньшее — на восьмигранном. Рядом находится мавзолей Калдыргачбия, тоже предка Ходжа Ахрара. Они объединялись поминальной мечетью (Ауратмечеть). Западнее расположен мавзолей Юнусхана Моголистанского — одного из потомков Чингизхана. Мавзолей построен в 1486 г. после смерти Юнусхана его сыновьями.

Мавзолей Юнусхана таит много загадок — в нем не обнаружено захоронения Юнусхана. а прекрасные резные двери оказались музыкальными — между их створками был искусно встроен старинный музыкальный инструмент — чанг. В начале XVI в. Ташкент входил в состав узбекского государства Шейбанидов. В этот период были построены мавзолеи и медресе Баракхана, мавзолей Абу-Бекра Каффаль Шаши, медресе Кукельдаш.

Комплекс построек, включающий медресе и мавзолей Баракхана, расположен в северной части города, около главной пятничной (ныне действующей) мечети Джума. Медресе имеет традиционную планировку с худжрами вокруг двора, с большой перекрытой куполом дарсханой в глубине двора и встроенные в здание мавзолеи. Один из них принадлежал Баракхану, второй — его отцу Суюниджхану. Именно Суюниджхан, внук Улугбека, был тем просвещенным меценатом, который привлекал ученых и поэтов всего Востока. Вход в медресе оформлен стройным, украшенным резной мозаикой порталом, стены дарсханы покрыты росписью с позолотой. В настоящее время здесь располагается Духовное управление мусульман средней Азии.

Во дворе, расположенном напротив зимней мечети (Джума мечеть), в специальной библиотеке хранятся редкие собрания Коранов и Хадисов.

К северу от медресе Баракхана находится мавзолей над могилой Абу Бакра Каффаль Шаши — одного из проповедников суфииства, образованнейшего богослова и поэта. Современный мавзолей построен в 1541г. на месте более древнего захоронения. О былом блестящем оформлении его можно судить по остаткам майоликовых и мозаичных украшений. Живописный берег арыка Калькауз был в то время одним из излюбленных мест богословских диспутов, чтения хафизов, блистательных поэтических турниров.

Медресе Кукельдаш, названное по имени строителя визиря при Баракхане, возведено на высокой платформе из многовековых наслоений на площади Чорсу. Главный фасад оформлен высоким порталом и башнями по углам. Над портальным входом — мозаичный тимпан. Позднее здесь были построены медресе Ходжа Ахрара и мечеть Джами. Мавзолей Зайнаддинбобо (XII, XIV — XVI, XIX вв.) — один из самых интересных и крупных памятников Ташкента. Мавзолей посвящен историческому лицу — Шейху Зайнаддину Куй Арифони — сыну главы багдадских суфиев, «шейха шейхов». По преданию, 600 лет назад, по указанию отца шейха Шихабаддина, Зайнаддин переехал из Багдада в Ташкент, где жил в чилляхоне. После смерти почитатели воздвигли над его могилой маленький мавзолей (чортак), который позже Амир Темур перестроил. Самое древнее строение XII — XIII вв. — подземная чилляхона. Ниже существующего здания был чортак XIV в. Стены внизу — XVI в. Верх здания от парусов и выше, а также портал капитально перестроены в конце XIX в.

Во второй половине XVI в. Ташкент был присоединен к владениям Абдуллахана II Бухарского, который после длительной осады в 1580 г. приказал разрушить стены и поджечь город. В течение последующих нескольких лет город был под властью казахского хана Тевеккеля, а затем вошел снова в состав Бухары. В памяти народа надолго сохранились воспоминания о жестокой резне, которую учинил жителям Ташкента Имам-Кулихан Бухарский за восстание и убийство своего сына — наместника Ташкента.

В XVIII в. в результате постоянных войн, восстаний в стране наблюдался общий хозяйственный упадок. Жизнь горожан сосредоточилась в пределах крепостных стен, зафиксированных на карте 1890 г. Город состоял из четырех частей (даха) — Шейхантаур, Сибзар, Кукча, Бешагач. Во главе каждой из частей стоял свой хаким — правитель. Один из них — хаким Шейхантаурской даха, происходил из местных ходжей и считался потомком Шейхантаура в шестнадцатом поколении. Юнусходжа сумел взять власть в свои руки после недолгой борьбы с другими хакимами. Его урда (крепость) находилась южнее Балянд-мечети и занимала часть махалли Биринчи Алмазар, прежде называвшейся Иски-Урда. Рядом располагался большой сад. В местности, известной сегодня как Юнусабад, находилась резиденция Юнусходжи. По его распоряжению Ташкент вновь обнесли крепостной стеной, восстановили ворота. Ташкентские войска одержали победу над казахами, и Юнусходже стали подчиняться все города и селения, входившие ранее в состав владений Старшей казахской орды. Однако в 1807 г. после поражения в борьбе с кокандским ханом Юнусходжа погиб. За проявленное неповиновение кокандский Олим Залим (Олим Жестокий) разграбил город, присоединив его к своим владениям. С тех пор около двадцати лет Ташкентом управляли Беклярбеки. Старую Урду разрушили, а новую построили на берегу Анхора. Ее название сохранилось до наших дней в наименовании остановки «Урда».

В XIX в. наблюдался определенный экономический подъем. К середине этого столетия в Ташкенте насчитывалось шестьдесят тысяч жителей. Отремонтированная внешняя стена окружностью 14 км имела 12 ворот: Лабзак, Тахтапуль, Карасарай, Сагбан, Джагатай, Кукча, Самарканд, Камалан. Бешагач, Коймак, Коканд и Кашгар. В исторической топографии сложилась радиально-кольцевая планировочная структура старого города.

Жилую застройку, имевшую внутреннюю структуру микрорайонов, — махалля со своими общественными центрами — прорезала сеть городских магистралей. Главным ядром махаллинского центра была квартальная мечеть (в Шейхантауре их было шестьдесят, на Бешагаче — семьдесят), затем базар и чайхана. В результате длительных поисков средств защиты от жаркого резкоконтинентального климата, землетрясений были выработаны интереснейшие типы жилья с крытыми двухсветными двориками, раздвижными ставнями (ровон), типа «кашгарча».

На карте прошлого столетия фигурирует множество квартальных мечетей, часть из которых была отреставрирована за годы независимости. Таким образом, археолого-топографическим изучением установлено, что Ташкент, как столица обширной области, на протяжении всей своей длительной истории оставался на одном и том же месте. Менялся классовый состав населения, архитектурный облик, каждый период привносил что-то новое.

В начале XX в. Ташкент состоял из двух частей — Старого и Нового города, разделенных арыком Анхор. В центре старого Ташкента сосредоточивались жилые и административные постройки, культовые ансамбли, многочисленные мастерские-лавочки различных ремесленников (кузнецов, чеканщиков, жестянщиков, плотников) и базары, где каждый торговый пассаж принадлежал торговцам определенным товаром. К этим сооружениям примыкали широкие крытые улицы. К северной дороге центра старого Ташкента подходили дороги, ведущие от Чигатайских, Сагбанских, Карасарайских, Тахтапульских ворот. Здесь на площади Эски Джува было несколько квартальных мечетей, медресе Беклярбека и караван-сараи.

На пересечении дорог от Кокандских, Коймас, Бешагачских и Самаркандских ворот (Чорсу) на высоком холме располагались медресе Кукельдаш, медресе Ходжа Ахрара и Джума мечеть. От Чорсу на запад в сторону мечети Намазгох шла целая улица ремесленных мастерских. Немало их было и в головных участках всех радиальных улиц.

Формирование нового центра Ташкента за Анхором началось с 1867 г. по проектам М. Н. Колесникова и А. В. Макарова, в основу которых была положена радиально-кольцевая система. Территориальное и административное объединение старогородской и новогородских частей (1929 г.) привело к изменению прежней планировки с последующей реконструкцией всего города.

Эдвард Ртвеладзе, Лидия Ртвеладзе

XIX век стал эпохой рождения фотоискусства. Фотография рассматривалась как очередной шаг на пути развития изобразительного искусства. Недаром первых фотографов называли светописцами. При этом фотообразы часто перерастали рамки просто документа, и все, снятое на фотопластинку, приобретало значение живого художественного свидетельства современника.

Центральная Азия представляла собой некий полигон для развития фотографии. Великолепная природа, обилие всемирно известных архитектурно-исторических памятников, своеобразный быт коренных жителей — все это предопределило стремление мастеров нового вида искусства донести до зрителя собственное видение этого цельного, экзотического и гармоничного мира. Способствовал этому и рост интереса мирового сообщества к истории и культуре Центральной Азии.

Первые фотографические снимки Ташкента были опубликованы в «Туркестанском альбоме», составленном в 1871 — 1872 гг. востоковедом и этнографом Александром Куном и изданном в количестве семи экземпляров по личному указанию Туркестанского генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана к Политехнической выставке. Ташкентские снимки для альбома были выполнены Н. Нехорошевым (1, с. 107 — 225). Н. Нехорошев, К. Сциборовский, Д. Назаров и С. Николяи стали профессиональными фотографами и организаторами фотоателье в столице Туркестанского края.

К 1910 г. в Ташкенте работали двадцать профессиональных фотографических ателье, суммарный годовой доход которых достигал почти 80 тысяч рублей — сумма по тем временам огромная. Мастера наклеивали выполненные ими фотографии на специальные фирменные паспарту, на обороте которых печатались характерные символические и рекламные изображения и тексты.

Большой известностью как фотограф пользовался учитель рисования ташкентской гимназии Дмитрий Назаров, который в собственном доме на углу Московской и Хивинской улиц содержал ателье. Д. Назаров был выпускником знаменитого Строгановского училища и со студенческих лет стал энтузиастом фотодела. Выполненные им фотографии свидетельствуют о высоком профессионализме автора, обладавшего несомненным индивидуальным творческим почерком. 14 снимков этого ташкентского мастера в 1908 г. были представлены на Всемирной фотовыставке в Марселе (Франция) и удостоены Гран-при.

Однако для менталитета Востока, сохранявшего особую традицию изображения одушевленных объектов, фотопортретирование первоначально казалось неслыханным и запретным делом.

В 1889 г. известный узбекский поэт Фуркат, который во время пребывания в Ташкенте интересовался разными европейскими новшествами, проникавшими в то время в быт Туркестана, побывал в гостях у Д. Назарова. В его ателье поэт ознакомился с устройством фотоаппарата, процессом фотографирования и работой мастера по изготовлению визит-портретов. Все это он подробно описал и опубликовал на узбекском языке в «Туркистон вилоят газетаси». Публикация сразу обратила внимание местного населения на фотографию. Ортодоксы убедились, что фотографирование, безусловно, не подпадает под известный шариатский запрет изображать живые существа, и это открыло дорогу к национальной профессиональной фотографии (2, с. 259 — 260).

В Национальном архиве Республики Узбекистан сохранилось официальное прошение в Сырдарьинское областное правление Туркестанского края от жителя Ташкента (Шейхантаурской махалли Хаузбаг) Ильхомджана Иногамджана Ходжиева следующего содержания: «Имея фотографический аппарат и занимаясь для практики снимков видов и разных лиц, я настолько заинтересовал этим делом местное население старого Ташкента, что ко мне начали являться некоторые из узбеков с заказами, но так как я не имею на это разрешения и не желая навлекать на себя нареканий начальства, мне приходится в ущерб себе просьбы сии отклонять. Ныне же, узнав от русских фотографов, что для этого дела нужно разрешение начальства, я осмеливаюсь обратиться с покорнейшею просьбою выдать мне какое-либо удостоверение на производство означенного промысла» (3). Разрешение было незамедлительно выдано (свидетельство фотографа №739/6249 от 24 апреля 1902 г.). Так возникла первая «национальная фотография Ильхомджана» в старом городе, пользовавшаяся большой популярностью в дореволюционное время. Негативы Ильхомджана имели сквозную нумерацию, самый большой, известный автору настоящей статьи, номер его фотографии — 2454.

К концу XIX в. в Ташкенте возникло Туркестанское общество любителей фотографии и изящных искусств. Оно официально было оформлено сразу после проведения в Ташкенте первой Туркестанской фотографической выставки, проходившей с 19 по 26 сентября 1899 г.

Даже по современным масштабам выставка была очень большой. Выставочная комиссия во главе с К. Тимаевым представила на суд публики более двух с половиной тысяч художественных снимков в двенадцати разнообразных разделах. В экспозиции можно было увидеть фотоработы всех известных туркестанских мастеров, в том числе ташкентцев В. Козловского, Е. Коркина, Ш. Немцевича, М. Смоленского, фотолюбителей: И. Гейера, П. Григорьева, С. Юдина, Г. Сваричевского. Демонстрировались целые коллекции фотографий, собранные А. Половцевым. Н. Пантусовым, Б. Кастальским, великим князем Николаем Константиновичем и другими краеведами. Был издан специальный каталог (4, с. 126 — 128).

Первая Туркестанская фотографическая выставка по времени совпала с началом так называемого «золотого века почтовой открытки», когда на карточках, предназначенных для почтового сообщения, стали печатать фотографии Ташкента. Сейчас известно более тысячи почтовых открыток с видами столицы Туркестанского края, изданных в 1898 — 1918 гг. В Ташкенте успешно работали три открыточных издательства. Владелец одного из них Э. Хлубна — родом из Австро-Венгрии — был талантливым фотографом и оригиналы для воспроизведения на своих открытках снимал сам. Более ста видов Ташкента 1909 — 1914 гг., напечатанные способом автотипии издательством Э. Хлубна (Ташкент, ул. Московская, 39), вошли в золотой фонд исторической ташкентской фотографии.

После революционных потрясений 1917 — 1920 гг. фотоискусство стало претерпевать существенные изменения. «Таинство светописи», что было характерно для начального периода развития фотодела, все более уходило в прошлое.

Узбекистан и прежде всего Ташкент с 20-х гг. XX в. превращается в своеобразную Мекку для фотографов. Сюда регулярно приезжали снимать фоторепортажи многие выдающиеся фотомастера. Так, всемирно известный художник-коллажист Александр Родченко (1891 — 1956) был главным создателем юбилейного правительственного подарочного фотоальбома «10 лет Узбекистана», вошедшего в историю авангардного книгоиздания и фотоискусства. Ученики А. Родченко — Б. Кудояров (1898 — 1974) и Г. Зельма (1906 — 1984), оба — уроженцы Ташкента, считались одними из лучших фотожурналистов страны. Их работы, сделанные в Ташкенте, вошли в золотой фонд фотолетописи города (5, с. 47, 113, 169).

Наиболее известен среди фотографов Ташкента этого периода фотокорреспондент газеты «Правда Востока» Макс Пенсон (1893 — 1959), который, по словам С. Эйзенштейна, «исходил с фотоаппаратом весь Узбекистан, чью славную историю страница за страницей можно воссоздать по его необозримому архиву за многие и многие годы» (6).

Сочетание документальности и картинности, заимствованной из живописи, — характерное качество фоторабот М. Пенсона. Именно таков его известный фото-этюд «Узбекская мадонна», получивший Гран-при на Всемирной выставке 1938 г. в Париже. Особенно силен был М. Пенсон в производственно-психологической фотографии. По призыву тогдашних средств массовой информации фотографы обратили свои объективы на строительство новой промышленной базы государства, что в те годы было в центре внимания общества. В первой половине XX в. конструктивизм воспринимался в качестве передового стиля в искусстве. В середине 20-х гг. XX в. творческая эстафета фотоискусства перешла от мастеров профессиональных фотоателье к фотожурналистам. Тогда вместе с М. Пенсоном работали в ташкентской прессе И. Збарский, Н. Рядов, К. Разыков, Б. Юсупов.

Практически все этапы развития Ташкента в первой половине XX в. получили свое отражение в работах фотожурналистов. Конструктивистские и репортажно-психологические снимки печатались не только на страницах газет и журналов, но демонстрировались на многочисленных фотовыставках. Строительство таких промышленных гигантов, как Ташсельмаш и Текстильный комбинат, создание обширных парковых зон в старом и новом городе, запоминающихся сооружений с многофигурными скульптурными композициями — все это в деталях передано фотохудожниками довоенного Ташкента.

В годы второй мировой войны фотографы Ташкента снимали как на фронте, так и в тылу. Ориентация на идеал порождала неизбежную плакатность, ярко выраженную тенденциозность. Таковы были требования времени.

Существенную роль в становлении фотоискусства послевоенного Ташкента сыграла «Еженедельная фотогазета». Она живо откликалась на все события общественной и культурной жизни. На ее страницах регулярно печатали свои работы Г. Перменёв, В. Косовский, Р. Шамсутдинов.

С 50-х гг. XX в. активно заработала фотосекция Союза журналистов, фотоклубы и фотогруппы. Темы труда и портретной фотографии занимали центральное место на всех выставках, значительную долю публикаций в прессе. Постепенно фотографы отходили от постановочных композиций и плакатности.

В Ташкенте, начиная с 1958 г., регулярно проходили представительные республиканские выставки фотомастеров Узбекистана, многие из которых получили известность за рубежом.

К концу XX в. в снимках ташкентских фотографов получили распространение практически все веяния, характерные для мирового фотоискусства. Драматические события ташкентского землетрясения 1966 г., а затем грандиозная стройка при ликвидации его последствий вызвали несомненный взлет документалистики (7). Появление цветного изображения разделило фотоснимки на документальные фотографии и фотокартины (этюды), причем лучшие мастера объединяют оба подхода в своем творчестве.

После обретения республикой независимости фотографы Ташкента развернули активную творческую деятельность. Мощная секция фотохудожников при АХ Уз, Ташкентский Дом фотографии, регулярные представительные фотовыставки в стране и за рубежом демонстрируют достижения и возможности наших художников. Получили заслуженное признание в обществе такие мастера узбекской фотографии, как Р. Шагаев, Турсун Али, Р. Шарипов, Ф. Курбанбаев и многие другие. Фотография в нашей стране сейчас — одна из наиболее динамично развивающихся областей искусства.

Литература
1. Прищепова В. А. Иллюстративные коллекции по народам Центральной Азии конца XIX — начала XX века (из собраний МАЭ РАН). Культурное наследие народов Центральной Азии, Казахстана и Кавказа. Т. LII. СПб, 2005.
2. Остроумов Н. П. Сарты. Этнографические материалы. Ташкент, 1896.
3. Национальный государственный архив Республики Узбекистан. Ф. 17, оп. 1, д. 22093, л. 46.
4. Чабров Г. Н. Выставочная работа в Туркестанском крае. Труды музея истории УзССР. Вып. III. Ташкент, 1956.
5. Антология советской фотографии. Т. I. М., 1986.
6. Ходжаев Ф. Макс Пенсон. М., 1973.
7. O`zbek fotografiyasi 125 yil, I — III. Toshkent, 2005 — 2007.

Борис Голендер

Вступление (от администрации сайта) (Имеется в виду сайт Рустама Хусанова e-samarkand.narod.ru с которого копируется этот материал.  После обсуждения скульптуры мальчика.ЕС)

В октябре 2005 года, СМИ Узбекистана и ряда других стран сообщили об уникальной находке в Самарканде: спустя почти век, на самаркандском кладбище удалось отыскать захоронения австрийских военнопленных, привезённых в Самарканд в период военной кампании Первой Мировой и закончивших там свою жизнь.

Пёстрые, но коротенькие заметки не сообщали подробностей появления австрийцев, да ещё и военнопленных, в Самарканде, и вызывали массу вопросов. Представленный материал позволяет отмотать плёнку истории назад, до 1915 года и познакомиться с одной выразительной историей из австрийского пребывания в Туркестане.

На второй год войны в Самарканд привезли австрийских военнопленных. Среди них был Эдуард Руш (Eduard Rusgh), доктор архитектуры из Вены. На фронте Руш был всего три дня. До этого он вместе с другими вольноопределяющимися шесть месяцев маршировал на плацу, учился колоть чучело в мохнатой шапке и слушал рассуждения фельдфебелей о том, что враг невежествен и безоружен.

Русские зашли с тыла. Кто-то панически заорал «казаки!». Худенький лейтенант тщетно пытался перестроить боевые порядки. Потом он сел, прислонившись спиной к неровной стенке окопа. Комья влажного песка скатывались ему на плечи.

В сумерках послышалась команда на плохом немецком языке: «Выйти! Оружие сложить! По-ротно строиться!»

На маленькой галицийской станции серо-зелёное стадо, лучшую императорскую дивизию разогнали по вагонам и повезли в Россию.

Мрачные фельдфебельские пророчества не сбывались: австрийцев не били, ничего не отнимали у них. Руш сохранил альбом и гитару, а Вальдманн, певец Венской оперы, решился вытащить красный инсбрукский шарф и закутал им шею: он берёг голос.

Охранял вагон молоденький солдат с удивлёнными светлыми глазами. Он спал здесь же в теплушке, забираясь подальше от двери, забавно передразнивал немецкую речь и с удовольствием слушал, как повеселевшие австрийцы играют на губных гармошках.

Где-то у Киева солдатика сменили. Он вздохнул и ушёл навстречу ветру, прикрыв лицо половинкой воротника. Руш долго смотрел вслед неуклюжей фигурке. Он размышлял о трагическом парадоксе войны: враги едут в тыл, им подарили самое большое — жизнь. А те, кто имеет право властвовать, уходят умирать. Всё это звучало странно и отчужденно. «Враг» — о себе, о печальном солдатике — «властитель».

Вальдманн, моментально оживший, едва у него отняли винтовку, дразнил Руш.

«Omnia mea mecum porto — всё своё ношу с собой», — повторял он и раскатывал классическую руладу. — А вы, доктор, что станете делать? — спрашивал он. — Представьте, что вас оставят на вечное поселение в Азии. Вы что же, будете строить виллы из этого, как он у них называется, из кизяка?

Руш чертыхался, но Вальдманн был прав. Он мог петь даже в этом скотском вагоне. Что поделаешь. Из грязной игры Руш выбыл. С ним была жизнь, точнее — существование. Но этого недостаточно для счастья, даже теперь, когда люди, спасая шкуру, теряют всё человеческое.

И всё-таки ныть не хотелось. Руш утешал себя дедовской философией: бывают плохие времена, malzeit. Надо всё пережить и остаться человеком. В конце концов это самое главное.

Он совсем повеселел, когда эшелон прибыл в Самарканд. Руш сам прочёл название станции. За долгий путь он научился разбирать русские буквы. Паникеры накануне пустили слух, что пленных повезут в пустыню. Но их высадили на станции и повели тёмной мокрой дорогой.

Лил дождь. Австрийские ботинки вязли и чавкали в глине. Часа через два небо начало сереть, и тогда Руш увидел путаницу чёрных ветвей над головой. Печально пахла мокрая кора. Это был лес или сад, но только не пустыня.

Ещё в студенческие годы Руш хотел побывать в Самарканде. В университетской библиотеке он видел альбомы с зарисовками в тимуровской столице, а в музее — образцы майолики, покрытой изумительно ясной глазурью, секрет которой унесли с собой в безвестную могилу безымянные мастера. Мечта сбывалась неожиданным образом.

Мысли об этом устало бродили голове Руш, когда он сняв сырые ботинки, забрался на деревянные нары. В приоткрытую дверь тянуло запахом сырой глины, и от этого было ещё тоскливей. Пленные молчали, и когда порывом ветра задуло огонь, Рушодумал: кончилась жизнь.

Но скоро он привык к бараку и к глиняным кибиткам, окружавшим лагерь. Он думал о том, что вот в таких же лачугах жили те, кто создал великолепие древнего Самарканда. Величественные сооружения и первобытные мазанки рядом, под одним уныло плачущим небом. Так выглядело лицо эпохи. Впрочем, тимуровский Самарканд Руш увидел только спустя три месяца.

Пленным разрешили выйти в город по требованию управляющего банком. Он настаивал, чтобы австрийцы сами получали денежные переводы. Военные чиновники, игравшие роль посредников, оказались не чисты на руку. Руш получил увольнение на один час… и на полтора часа опоздал.

- Мне очень жаль, — сказал ему дежурный офицер, но вам запретят выход из лагеря.

Руш не стал ничего объяснять. Ему бы всё равно не поверили, расскажи он, что простоял всё это время у Регистана. Его околдовало это сооружение, возведённое азиатами, гармоничное, грандиозное и лёгкое, и майоликовая стена, покрытая яркими загадочными письменами и потому ещё более волшебная. Руш никогда не видел ничего лаконичней и законченней.

Он смотрел на медрессе Улугбека, изумленными глазами европейца, силящегося понять тайны древних зодчих, сокровенный смысл их творчества. Рушвспоминал Венецианский собор Святого Марка — великолепный архитектурный калейдоскоп. Башню в Пизе. Казалось, она вот-вот упадет, и это подчеркивало ее грандиозность. Он воскрешал в памяти могучие стены Наумбургского собора и видел огромного надменного Эккегарда и Реглинду с загадочной улыбкой немецкой Джоконды на каменных устах. Замки Баварии, стрелы башен, врезавшиеся в серое Лимбургское небо, — воздвигая все это, человек не только воздавал хвалу богу. Он утверждал свое торжество над природой. Может, потому величественное он отождествлял с огромным и причудливым.

Руш преклонялся перед этими творениями. Они помогли ему стать не только архитектором, но и человеком. Вспоминая их здесь, в Самарканде, он подумал, что им не хватает истинного величия, которое, как все подлинное, — просто.

Руш взглянул на часы, когда все равно было уже поздно. Потом ругал себя: надо уж было заодно взглянуть хоть мельком на тимуровскую гробницу.

Несколько дней назад, когда Вальдманн сказал: «Черт с ним, с этим нужником. Переждем здесь дурные времена», — Руш согласился с ним. Но теперь, увидев краем глаза Самарканд, он понял, что оставаться взаперти невыносимо.

И вскоре ему повезло.

Однажды в воскресенье Руша пригласили в канцелярию. Начальник лагеря был чрезвычайно любезен.

- Господин адъютант, — обратился он к молодому офицеру, утонувшему в кресле, — разрешите представить вам Эдуарда Руш, известного венского архитектора. — Офицер, не вставая, поклонился.

- Я много слышал о вас, — сказал он. — С вами желает беседовать господин генерал. Вы можете идти в штатском.

Генерал вел себя так, будто Руш не пленный солдат, а человек своего круга. Он угостил Руш коньяком и настоящим кофе, расспрашивал о Вене, о модернистских течениях в живописи и архитектуре, сожалел, что так затянулось это нелепое недоразумение, стоящее стольких жертв и России и Австрии. Наконец он заговорил о главном.

- Два года назад, — сказал генерал, доверительно наклонившись к Рушу, — мы верноподданно праздновали трехсотлетие и поныне благополучно царствующего Дома. В честь этого события, дорогого сердцу каждого русского, здесь, на окраине нашей империи, был заложен монумент. Увы, мой дорогой, мы не смогли осуществить наше благородное намерение. Нам помешали известные вам прискорбные обстоятельства. Но они же привели сюда вас. — Генерал похлопал Руш по рукаву. — Не спорьте, не спорьте — это перст судьбы, или, как говорят у нас: «Нет худа без добра».

- А кофе был, черт побери, все-таки вкусен, — подумал Руш.

- Послушайте, доктор, — быстро заговорил генерал, — мы временно оказались в разных лагерях. Но мы, прежде всего, интеллигентные люди и, я думаю, поймем друг друга. Я верю в ваш талант. Я сделаю все, чтобы вы чувствовали себя совершенно свободным.

Генерал велел подать экипаж и повёз буша в парк. Деревья звенели посеревшей от пыли листвой. Хилые хризантемы окружали небольшой холмик. На нём лежала плита. Генерал наступил на неё длинной ногой в лаковом сапоге.

- Здесь, доктор, — сказал он и подал Рушу руку. — Сколько Вам понадобится времени?

- Не знаю, — ответил Руш. — Я ничего не знаю. И потом я не скульптор, я архитектор. Это разные вещи.

- Не скромничайте, — сказал генерал. — Жду через месяц проект. Вас отвезёт адъютант.

Теперь Руш пользовался свободой. Он мог при желании даже не возвращаться в лагерь. Он упивался простым счастьем, которое даёт человеку бесцельное хождение по улице. Но чаще сидел у памятников. Он полюбил огромный, выложенный каменными плитами двор мечети Бибиханым. Здесь всегда было пустынно. Бирюзовый огрызок купола вопреки законам статики крепко держался на потемневшем теле башни. В бесчисленных расщелинах гнездились спокойные горлинки. Перечёркивая глядящий в провал синий лоскут неба, под куполом носились вороны.

Изредка появлялся смотритель, розовощёкий старичок в белых кальсонах. Он угощал Руша чаем и рассказывал ему легенды о Тимуре и прекрасноликой Бибиханым. Руш не понимал старика, но их обоих это мало беспокоило. Он смотрел сквозь века и видел, каким было когда-то каменное тело мечети, убитое временем.

Тонкий аромат мяты, пробившейся между плит, тёплый и печальный осенний ветер ткали картины, реальные и зыбкие, как миражи…

«…В тот день, когда сняли леса, Тимур вернулся из далёкого похода. Властитель и воин, не ведающий слабостей, он прослезился от счастья, увидев дивное творение, украсившее первый город земли. Он жаждал встречи с любимейшей женой своей, хотел поблагодарить её за этот дар, взглянуть в её глаза, светящиеся лучами нездешнего солнца.

А она стояла на бирюзовом куполе. Рядом с нею был человек, дерзнувший поцеловать царскую жену. Он заслужил это счастье. Он построил лучшее здание на земле и, не колеблясь, отдал жизнь за поцелуй лучшей дочери земли. Он должен был умереть и шёл на смерть радостно, как человек, который сделал всё, что было ему предначертано в жизни. И царица ушла вместе с ним.

Тимуру осталась Бибиханым, памятник счастью, жизни и смерти. Может, потому что всё это так непостоянно, рухнул купол, и чёрные птицы закружились над сводами».

Руша трогала эта сказка. Может, он что-то придумал в ней сам, — это не имело значения.

У Шахизинда он садился на тёплые ступеньки и ждал заката, играя тёплым обломком кирпичика. Руш думал о многом: о силе и вечности прекрасного, о великом законе преемственности духа. Не хотелось только думать о памятнике Романовым.

Руш не испытывал к русскому царю особой ненависти. Он относился к нему почти так же, как к своему императору Франц-Иосифу. Оба они мыслились существами полу реальными. Трудно было сказать о них хоть одно живое слово.

Хотелось понять, что думают о своём царе сами русские. Что думал о нём маленький солдатик-конвоир. Или люди из железнодорожного посёлка. Руш как-то забрёл и туда. Женщины в мешкообразных сарафанах возились у глиняных печурок. Брели со смены рабочие, пошатываясь не то от усталости, не то от водки. В пыли лениво возились дети. Застывшая знойная тишина, густо пахнущая гнилью, взрывалась ссорами и плачем.

На базаре Руш увидел богача в огромной чалме и широком тяжёлом халате. Бай был желтолиц, худ и высок. Он сидел на помосте, и опухшие веки его были неподвижны. Трое крестьян по очереди подползли к нему и поцеловали сапог, оставив губами чёрные следы.

Рушдумал о царе, а вспоминал все эти печальные картины. «Царь-батюшка», — кажется, так называют русские своего государя.

А проект не получался. Когда до срока оставалась неделя, Руш выругал себя и засел за работу. Он сделал десятка два эскизов, зло перечёркивал бесконечные обелиски и колоннады. Он не знал, что лучше: отказаться вовсе или принести генералу дрянную банальную работу.

Он уходил в горы. Ему хотелось оставаться одному.

Горы звенели тишиной, оттенённой грохотом злой речушки. Терпко пахли вянущие листья орешин. Утра умывались прохладными росами.

В такое утро Руш увидел в горах девушку. Она вышла из маленького, очень простого с виду европейского домика, прятавшегося в диком саду у подножия горы. Невысокая и гибкая, в свободном коротком платье, девушка легко взобралась почти на вершину и остановилась, повернувшись лицом к проснувшемуся солнцу. Она подняла руку, словно приветствуя день.

Руш вздрогнул от неожиданного счастья: он словно увидел ожившую жрицу с византийской фрески и поспешно открыл альбом. Но не успел её нарисовать. Девушка стремительно сбежала вниз и исчезла среди деревьев.

Больше он её не видел. Но к доме подойти всё-таки решился и украдкой перерисовал табличку на калитке: «Дача В.С. Мельникова». Он расспросил, что такое дача, и узнал, что Мельников адвокат и либерал. Он не решился попасть в этом дом.

Так или иначе, нужно было идти к генералу. А в альбоме Руш, повторенная сотню раз, купалась в лучах солнца девушка из сказки. Руш иногда думал: что сделал бы он, прикажи она ему. Воображение рисовало всё что угодно, но только не памятник монархическому роду.

Он написал генералу, что, к сожалению, не может выполнить его просьбу. Потом зачеркнул «к сожалению» и передал письмо дежурному офицеру.

Руш не выпускали из лагеря всю зиму. Весной, когда горы засветились сиреневым туманом, он бежал. К исходу дня Руш дошёл до ущелья. Впереди стояла зубчатая стена, перегородившая мир. Руш понял, что плохо рассчитал свои силы. На смену им пришло исступление. Он снова пошёл вперёд.

Но так и не дошёл до перевала. Он потерял счёт времени, им неожиданно овладело безразличие. Ночью Руша разбудило зловонное дыхание гиены. Он закрыл глаза и отвернулся. Трусливая тварь убежала.

Утром его нашли казаки. Они слезли с коней, присели и закурили.

- Гляди, Подпасков, — сказал один, — хлипкий австрияка, а куды забрался.

Другой подошёл к Рушу, обыскал его и спокойно сообщил:

- Да он хворый, — и выругался. — Клади его поперёк.

Несколько месяцев Руш жил в душном мире кошмаров. За ними пришли грёзы, и он воспринял их, как награду. Он видел глаза Бибиханым, наполненные загадочным светом, и маленькую фею, летящую к солнцу.

Когда Руш выздоровел, он уже был свободен. Всё пришло сразу: и пьянящее душу счастье второго рождения и радость свободы. Все вокруг, казалось, разделяли его чувства. Будто они, узбеки из старого города, русские мастеровые, солдаты, ещё дольше, чем Руш находились в плену.

Революция воспринималась как материализованный, воплощённый в тысячах живых лиц и поступках, вихрь бетховенской симфонии.

Но пленный всегда думает о родине. Австрийцы хлопотали об отъезде через новую организацию «Военбеж». А пока Вальдманн разучивал с хором революционные песни. Многие добровольно пошли работать на механический завод. Оказалось, что мальчик-венгр Карл Боц — руководитель организации пленных коммунистов. Финке рисовал двумя красками, чёрной и оранжевой, революционные плакаты.

Руш его-то ждал. «Разрешения на выезд», — объяснял он себе. Но когда зимним днём на самаркандских улицах снова появились казаки, Рушонял, что ему не всё равно, кто победит в этой русской схватке. Он пошёл вместе со всеми на похороны убитых на станции Ростовцево рабочих. Венки из жалких бумажных цветков отсырели на влажном ветру. Краска расползлась по белым лепесткам. К ним клонилась стриженная голова на тонкой шее.

«Мальчик умер за свою революцию», — думал Руш- «Сколько их умирает сегодня в этой стране. Они отдают будущему свои жизни. Значит, будущее стоит того».

И рабочие запели «Вы жертвою пали…» Страдание, гнев и вера звучали в песне. Ими жила сейчас толпа. Рушодхватил мотив так, будто он знал его давно. Он пел со всеми громче и громче. И каждый выдох облегчал душу, как рыдания.

***

Военнопленные устроили выставку своих художественных работ. Руш показывал на ней небольшую скульптуру «Порыв». Из вихря рождались тонкие девичьи руки. Юное лицо было обращено вверх, к свету и радости. Это была первая работа, сделанная им в Самарканде. Руш снова ощутил ни с чем не сравнимое, пьянящее счастье творчества.

Стало совсем тепло. Острые зеленые стрелки пробивались между булыжников, нежные маки цвели на оплывших за зиму толстых крышах кибиток. Весна, как всегда, вселяла надежды.

Как-то молодой учитель перевёл Рушу заметку из «Красного Самарканда». Речь шла о конкурсе на лучший проект памятника красногвардейцам. Руш вспомнил убитого мальчика. «Так и должно быть, — подумал он, — Им суждены две высшие награды: бессмертие павшим и свобода живым».

Теперь у него не оставалось сомнений. На механическом заводе он нашёл ветхое глиняное строеньице и устроил там мастерскую. Он лепил модель памятника, расположив верстак у маленького окошечка. На руки его падали солнечные лучи, и скульптору казалось, что они делятся с ним силой и чистотой.

Он понёс свою модель в Дом Советов. У входа дежурил парень в косоворотке. Он никак не мог понять, чего нужно австрийцу.

- Ступай в «Военбеж» на Джизакскую, — повторил он.

Говорить по-русски Руш не умел, а показывать свою работу здесь, в прихожей ему не хотелось. Его выручила девушка, стройная, с трогательными, по-детски серыми глазами. Девушка заговорила по-французски, и он услышал, как зазвучали струны исполнившегося предчувствия. Руш, торопясь, объяснил, что принёс проект на конкурс, подошёл к окну и снял чехол. Подошло ещё несколько человек. Руш чувствовал за спиной их дыхание. Они смотрели на фею, стремящуюся к солнцу, и на младенцев, протянувших к ней руки.

- Гляди, пацаны какие. Пупки видать! — восторженно воскликнул дежурный.

- Эх, Зайцев, — вздохнула девушка. — Она посмотрела на Руша благодарно и удивлённо. — оставьте, — сказала она.

Руш вышел на улицу, полную свежей листвы и солнца, но вернулся.

- Как есть фамилия этот мадемуазель? — спросил он у дежурного.

- Сомневаешься? — упрекнул его парень, — Ладно, запиши. Товарищ Мельникова Татьяна Васильевна, инспектор культуры. Понял?

- Яволь, понял, — сказал Руш стиснул руку паренька. — Спасибо, камрад.

- Чудной, — усмехнулся парень, — профессор…

Неделю спустя, Руша вызвали в Совет. Он подписал Договор на изготовление памятника.

- Мы верим в вашу революционную сознательность, — сказал ему на прощание товарищ в синей косоворотке. Он отстранил учителя-переводчика и проводил Руша до двери.

- Майне, дайне, аллес — свобода, — сказал он, обняв Рушу плечи.

- Так, — ответил Руш по-русски, — свобода.

Руш привык к большим работам. Он только никогда так остро не чувствовал ответственности. Он видел, чего стоил памятник этим людям, но понимал, что он нужен именно сейчас. Узбеки привозили с гор глыбы гранита. Усевшись в круг, наклонив великолепные бронзовые торсы, они обедали: лепёшка и гроздь винограда на четверых. Заскорузлые пальцы бережно брали кусочек хлеба или виноградинку. Каждый терпеливо дожидался пиалы и благодарил, прикасаясь пальцами к груди.

В положенный час мусульмане молились. Они простирались на земле, словно придавленные тяжестью несуществующих грехов, и поднимаясь, возносили руки к пламенеющим небесам. В глазах их под густыми ресницами угадывались робкие лучи надежды.

Руш старался увидеть свободу их глазами. Глазами литейщиков с механического завода, грубоватых и неутомимых. Они патрулировали по городу, митинговали, носились по окрестностям с отрядами Чон, а ночью плавили металл.

Нет, в этой стране, задавленной грузом тяжёлых веков, свобода меньше всего походила на фею. К ней тянулись не только младенцы, как естественно стремится к счастью всё живое. К ней рвались рабы. Они возносили свободу на могучих руках, разорвавших цепи, скованные тысячу лет назад. В этом была её сила.

Такой Руш и решил её изобразить. А вокруг он поместил рабов. Раба согбенного, раба пробуждающегося, раба надеющегося и раба, осознавшего своё человеческое великолепие.

Рабочие охотно позировали Рушу. Хотя сам этот процесс поначалу смешил их, уважение к труду задумчивого европейца было сильнее. На манер древних мастеров Руш стягивал широкой тесьмой свои волосы. Каштановая бородка удлиняла его лицо. Оно казалось худым и печальным. Руш спешил и сердился на себя.

Рабочие позировали часами и не роптали. Они понимали, как ему трудно. Вместо человеческой фигуры всё ещё непонятная глыба. Руш разглядывал её с разных расстояний, и лицо его неожиданно светлело. Он, оглядываясь, уходил мыть руки, а натурщику и зрителям становилось тоже весело. То ли потому, что окончился сеанс, то ли им передавались переменчивые настроения скульптора.

Когда фигуры рабов и младенцев были готовы, Руш решился пригласить Мельникову. Он нашёл оправдание: ей нужно проверить, как идёт работа. Она пришла в длинном гимнастическом платье и долго молча смотрела на скульптора. А ему было тяжело: то, что вчера заставляло звенеть горделивые струны, сейчас казалось жалким и маленьким.

- Я буду ещё работать, — сказал Руш.

- Зачем, — сказал девушка. — Это хорошо.

- Я понимаю, — сказал Руш. — Вы великодушны.

- Это на самом деле хорошо. Только там должна быть фея?

- Феи не будет, — ответил Руш. — Наверху будет свобода.

Он решился:

- Прошу окажите мне честь. Вы не смогли бы мне позировать?

Она смутилась, но всё так же открыто посмотрела на скульптора серыми удивленными глазами.

- Что вы? — сказала она. — Я лучше попрошу артистку, Галинскую.

- Нет, я прошу Вас, — сказал Руш. — Опуститесь на колени, пожалуйста, и поднимите руку. Как тогда…

- Я не поняла, — обеспокоено сказала девушка.

- О нет, — ответил Руш, — всё хорошо.

Сказал ли он ей о своей любви?
В городе Бибиханым каждый памятник окутан нежной дымкой преданий. Все рассказывают и понимают их по-своему.
В этом прелесть легенды. Не надо её разрушать.

Памятник открывали первого мая. Праздничное прозрачное утро разлилось по Самарканду. В сквере, трогательно фальшивя, играл оркестр военнопленных. Подходили колонны. Мужчины — в белых рубашках, женщины — в венках из тюльпанов. Они танцевали вальс, подпрыгивая, не так, как в Австрии. Стриженые мальчишки продавали воду из жестяных ведёр и газеты. Руш купил «Голос Самарканда». Стихи, наивные и трогающие своей неуклюжестью, призывали всех прийти в сквер:

Там, у памятника, все мы увидим,
Что значит человеческий труд,
Трудящихся мы все возвеличим
И почтим, как покоящийся труп.

Скромная самаркандская газета дышала горячей бурей великой революции. Она сообщала, что Красная Армия заняла несколько селений на Западном фронте, о том, что взято 3600 пленных, и о жестоких боях под Уральском. Она предупреждала, что 1-го мая цирк будет закрыт, дабы собирающаяся там банда не омрачала своими выходками пролетарского праздника, а кино и театры будут бесплатно открыты для всего трудящегося пролетариата.

Руш не мог этого прочитать. Он свернул газету и спрятал её на память об этом дне.

Толпа заполнила на только сквер, но и все стекавшиеся к нему улицы. Люди сидели вокруг на крышах. Руша пригласили на трибуну, обитую красным полотном. Товарищ в белой гимнастёрке, тот самый, что год назад разговаривал с Рушем в Доме Советов, произносил речь. Он говорил о цепях рабства и о солнце свободы, сияющем над Россией и Туркестаном, о крови, пролитой павшими, и о долге живых.

Осенью Руш уезжал из Самарканда. В последний вечер он пришёл к памятнику. Солнечное серебро сеялось сквозь прозрачные кроны деревьев. Чёрный чугунный памятник был залит слабеющим светом. Но всё с тою же негаснущей силой смотрели вверх рабы: на юную и сильную женщину, простёршую к небу руку в браслете из порванных кандалов.

Послесловие
(от администрации сайта)

Дорогой посетитель, если ты знаешь о дальнейшей судьбе Эдуарда Руша или владеешь немецким в достаточной степени, чтобы свободно искать в австрийском сегменте Всемирной Паутины, пожалуйста, помоги поставить точку в этой истории. Мой адрес на главной странице сайта. Спасибо!

В офисе Организации Объединенных Наций в Республике Узбекистан прошло собрание, посвященное Международному Дню Памяти Жертв Холокоста, во время которого погибли огромное число людей, только еврейских детей — полтора миллиона.  Мероприятие организовано посольством Государства Израиль в Узбекистане и Израильским культурным центром в Ташкенте. 

Оно посвящено годовщине освобождения Освенцима-Биркенау, самого большого нацистского концлагеря. В 2005 году Генеральная Ассамблея ООН выбрала 27 января как день, когда чтут память жертв Третьего Рейха и вспоминают нацистскую оккупацию Европы.

 Поскольку Холокост  был на международном уровне признан одной из самых «черных» тем в истории человечества, ООН решила ежегодно напоминать об этом всему миру. Холокост стал беспрецедентным случаем в истории человечества  из-за того факта, что современное и культурное общество решило истреблять другие страны и народы на основании расистской идеологии.

С этой целью они усовершенствовали специальные современные методы для массового истребления людей. Убивали неарийские расы, особенно евреев, цыган и другие нации.

Чрезвычайный и Полномочный посол Государства Израиль в Узбекистане Ньюман Хиллель посвятил свою речь Раулю Валленбергу – в годы войны послу Швеции в Будапеште, который выпустил защитные паспорта и скрыл в зданиях, относившихся к шведской территории десятки тысяч евреев. В этом году всё человечество отмечает 100-летие этого бесстрашного и смелого человека.

На собрании также выступила директор Израильского культурного центра в Ташкенте Илона Перелман, ученики еврейской школы города Ташкента и певица Яна Бахтиева. 

Международный День Памяти Жертв Холокоста еще раз напомнил, что страшная «коричневая чума» никогда не должна повториться!

С удовольствием прочитала статьи на mytashkent.uz про В.Ф. Войно-Ясенецкого. Вспомнила, что в конце 80-х читала о нём в журнале «Наука и Жизнь», который выписывали на дом. Нашла скан этого журнала в формате DJV (№5 1989г). Высылаю его Вам. Там очень интересная, большая статья c фотографиями (страницы 76-89). Вы, возможно, тоже её читали, журнал-то был мега-популярен. Может пригодится для будущих публикаций об этом профессоре.

С уважением, Natalia.

Отличная статья! Спасибо. Я перевел в картинки (gif). Если кто-то сможет распознать тест, то будет просто замечательно. ЕС.

Периодические публикации на сайте о полигоне у поселка Невич побудили меня кое-что дополнить и уточнить. ТашКБМ занималось не только оборонной тематикой, но и выполняло работы по линии Академии Наук СССР в части исследований планет и спутников Солнечной системы. Взоры ученых были обращены к загадочным спутникам Марса – Фобосу и Деймосу. Существовали предположения, что эти космические тела не являлись продуктами общего формирования Солнечной системы, а были пленены Марсом позднее. Присутствует версия, согласно которой оба эти спутника являются осколками одного астероида.  Анализ образцов более крупного Фобоса дал бы ответы на многие вопросы. Для удовлетворения любопытства ученых в конце 80-х годов планировалось направить к Марсу космические аппараты, которые должны были выйти на орбиту Фобоса, зависнуть над ним на расстоянии порядка 70 метров и выстрелить в этот спутник ракетными снарядами, называемыми пенетраторами.

Снаряды должны были вонзиться в тело Фобоса, а специальная аппаратура в их головной части произвести экспресс анализ грунта и передать полученную информацию на  зависший аппарат, который должен был транслировать ее на Землю. В ТашКБМ  было спроектировано изделие, называемое ФБ-01 и содержащее стартовые пеналы с пенетраторами и контрольно-управляющую аппаратуру. Но нельзя запускать изделие в космос, не испытав его на Земле. Сначала макеты пенетраторов без ракетных двигателей испытатели сбрасывали с вертолета с 4-х километровой высоты. А мы, тогда еще молодые специалисты шарили по холмам и ущельям полигона в поисках сброшенных макетов, и, обнаружив их , откапывали с порядочной глубины. На полигоне тогда не было ни одного объекта, кроме 2-х строительных вагончиков. Потом для наземной отработки изделия  на полигоне помимо всего прочего возвели 70-ти метровую башню с перекладиной наверху, фотографии которой не раз выставлялись на сайте.

Под башней предполагалось вырыть три гигантские ямы для укладки в них сотни тонн образцов грунта с различными характеристиками.  Для работы с грунтом в ямах предназначалась специальная машина, напоминающая по виду козловой кран, а сдвижные крыши должны были защищать ямы от дождей и снегов.  Изделие ФБ-01 должно было устанавливаться на одном из концов перекладины и выстреливать пенетраторами в одну из ям. Предполагалось возведение еще одного, более монументального стенда, который должен был состоять из двух башен и натянутой между ними канатной дороги. Изделие должно было перемещаться  в люльке по канатной дороге и выстреливать во время движения пенетраторами в ущелье под собой.

В проектировании этих стендов я принимал непосредственное участие. До испытаний ФБ-01 дело не дошло- сдвигались сроки, менялись приоритеты, трудности были у головных разработчиков космических аппаратов…  Тем не менее в конце 80-х годов в сторону Марса были запущены две межпланетные станции, одна из которых «сдохла» на полпути, а вторая два месяца поработала на марсианской орбите, после чего связь с ней была потеряна. Насколько я знаю, в составе этих станций изделия ФБ-01 не было.

    Злой рок витает над всеми программами исследований Марса и его окрестностей. В 1996 году потерпел неудачу при старте с Земли  проект «Марс 96», а совсем недавно новейший российский аппарат «Фобос-Грунт», предназначенный для доставки образцов грунта на Землю, не смог выйти на траекторию движения к Марсу и сгорел  в земной атмосфере. В СМИ это событие освещалось подробно, в отличие от неудачи с марсианской экспедицией 80-х годов.

В комментариях к публикации «Полтинник. Выпуск 1940 года» Aida спрашивала, нет ли у меня фотографий Ирины Шиманской того времени.

Удалось в мамином архиве найти несколько фотографий, сделанных в июле 1941 года. Пожалуйста, если найдёте возможным, разместите их. На той фотографии, где три девушки, слева направо : Ирина Шиманская, Капитолина Шиманская (младшая сестра Ирины) и Мира Фалькович (моя мама). На обороте фотографии, где отдельно снята Ирина Шиманская,сверху надпись её рукой «На память Мирче от той, с кем провела много счастливых и тяжких дней. 26/IX — 41 г.». Внизу надпись, сделанная рукой моей мамы : «погибла 8/IV — 44 г. на аэродроме Гостомель (Киевская обл)».

Всего самого наилучшего, Нелли Хлынова.

Получил недавно весточку из Москвы — от друга. Никогда не думал, что скромное послание может так растрогать. В пору компьютерных связей эпистолярный жанр вызывает ностальгическое чувство. Тем более что и друг мой обращался памятью в прошлое, просил написать о безвременно ушедшем из жизни, талантливом поэте Николае Лукьянове — наперснике нашей восторженной юности. Нашей! Где вы, старые друзья?! Увы, «иных уж нет, а те далече»: поэт А. Иванов, писатель А. Шунин, телекомментатор Е. Лепетухин, художник-график Б. Гефтер, композитор В. Дементьев, журналист В. Шаповалов, писатель-фронтовик В. А. Тюриков, разведчик, написавший правдивые книги о  войне, А. А. Рудаков и, наконец, автор этих строк. И да простят меня все те, кого не упомянул, забыл…

Конечно же, мы храним память о нашем прекрасном друге, его обаятельной, чуть застенчивой улыбке. Но, как сказал Александр Твардовский, «и всё же, всё же, всё же…» Всё же хочется сделать для памяти Николая Лукьянова что-то более реальное. Недаром ведь и Николай Корнилов задумал издать о нём книгу воспоминаний.

Судьба отмерила моей дружбе с Николаем Лукьяновым недолгий век. Пять лет — много это или мало? Смотря как оценивать этот факт… Если с человеческой точки зрения — до обидного мало. Но если вспомнить о том, что дало общение с Николаем моему представлению о жизни, литературе, искусстве… Лукьянов был для меня бесспорным кумиром. Он много печатался, был на виду, у него вышел первый сборник стихов «Звездопад». А выход любой книги, особенно в те времена, было большим событием. И для автора, и для его поклонников. Это было вроде общественного признания, «паспортом», удостоверяющем, что ты настоящий поэт. Он сразу же после выхода поэтического сборника стал не только моим кумиром, но это ничуть не убавило его искренности и простоты. И желания помочь.

Работая в детской газете «Пионер Востока», Николай с упорством фаната поддерживал любые творческие дарования. Часто сам правил стихи, мои в том числе: «Вот так, старик, по-моему, лучше. Звучнее!» Это Лукьянов называл «раскудрявить строку». И верно, найдено иное, более точное слово — и стих оживился, заиграл. Как диковинный камушек в воде, среди других серых, неприметных.

Любил Лукьянов брать младших собратьев по перу на разные читательские конференции — сейчас бы их назвали презентациями. А чем это не трибуна для поэта?

Как-то он пригласил и меня — начинающего стихотворца — выступить в Акташе в летние каникулы перед школьниками. Как раз тогда в молодёжном издательстве вышел  коллективный сборник стихов и прозы «Сверстники» (1964г.). В нём широко были представлены ташкентские поэты — В. Качаев, М. Ушаков, М. Докторов, А. Файнберг, Б. Пак, Р. Мнацаканов (Ураганов), В. Замесов, А. Усенко, И. Вильскер, И. Шофман… Была там и подборка Николая Лукьянова. А в самом конце альманаха поместили эпиграммы на всех участников сборника с талантливыми дружескими шаржами молодого художника Дмитрия Цирина, к сожалению, рано ушедшего из жизни. Конечно же, и Лукьянов не был обойдён вниманием. Написал эпиграммы хороший сатирик, в прошлом известный журналист.

На автостанции «Салар», за железнодорожным мостом, мы долго ждали рейсового автобуса, отправлявшегося в горы. И вдруг, увидев в моих руках альманах, Николай оживился: «Дай-ка на минутку». Быстро пролистал, нашёл эпиграмму на себя и прямо на полях, против фамилии «обидчика»-сатирика, тут же, достав из кармана ручку, что-то написал. Молча, шевеля губами, прочитал написанное. И только потом удовлетворённо протянул альманах мне: «Читай!»

Там густыми чернилами было написано:

Он весь из анекдотов и острот,

По габаритам богатырь былинный,

А сам похож на старый анекдот,

Затасканный, изжёванный и длинный.

Это была точная и убийственная характеристика на человека, которого мы хорошо знали и даже любили. Что называется, ни убавить, ни прибавить.

Николай умел постоять за себя. И в поэзии, и в жизни.

А жизнь его не баловала. Детство, выпавшее на годы войны, ранняя безотцовщина, полуголодное существование — лебеда, жмых часто заменяли хлеб.

Уже потом, взрослым человеком, отслужив в Армии, окончил Ташкентский педагогический институт и, работая в республиканской печати, Лукьянов напишет о той тяжёлой, но прекрасной поре — детстве и отрочестве — проникновенные поэтические строки: «Жданка», «Моё село», «Старики стихи понимают…» Как непосредственны, как искренни эти стихи… Лукьянов вообще был искренним человеком. Я бы сказал — искренним сыном своего времени. Понимаю, немодно так нынче писать. Но что поделать, из песни слова не выкинешь. Поэт родину и эпоху не выбирает.

Творческая биография его в чём-то перекликается с такими блистательными именами, как Павел Васильев, Николай Рубцов, Анатолий Передреев… Бескорыстно и свято служившие своей Музе, как иконе Божьей Матери, они, воскреси их, наверное, с ужасом, а может, и брезгливостью посмотрели бы на нынешнее поклонение некоторых модных менестрелей золотому тельцу.

И всё-таки, если проводить более прямую аналогию, линия судьбы Николая Лукьянова больше пересекается с Васильевской. Оба русские поэты. И оба, только в разное время, родились в Казахстане… Васильев — в Павлодаре, Лукьянов — под Кокчетавом. В сёлах, где жизненный уклад и быт оставались глубоко русскими. Этакие самобытные «островки» необозримой России посреди полынной степи. Рождение и смерть, сев и сбор урожая, свадьбы и поминки, разудалые и грустные песни в долгие зимние вечера. И эта малая родина сладкой болью всегда продолжала жить в стихах Николая Лукьянова, где бы он потом ни находился.

Годами детство замело.

Уже давно другими стали мы.

Но где-то старое село

Моргает, как и прежде, ставнями.

Кружит мохнатая пурга —

Весны вишнёвое цветение…

Моргай, село моё, моргай,

Свети мне вечно в отдалении.

Было такое время, когда в печати и на экранах телевизоров яростно спорили поэты и публицисты, социологи и государственные мужи о том, оправданно или пагубно слияние города и деревни. Об этом с болью писал и Николай Рубцов. А точку в этом непростом споре и, как выяснилось ныне, очень правдивую «точку», поставил А. Передреев в стихотворении «Окраина», ставшем ещё при его жизни хрестоматийным:

Околица родная, что случилось?

Окраина, куда нас занесло?

И города из нас не получилось,

И навсегда утрачено село.

Эта маргинальность, эта двойственность иногда открыто, а порой неявно, всегда присутствовала в мироощущении Николая Лукьянова.

Когда я назвал Николая искренним сыном своего времени, я имел в виду его отношение к жизни. Как и многие сверстники-поэты, он не был пассивным созерцателем. Горести и радости друзей, своих коллег, если хотите, боль народную пропускал через высший «ОТК» — собственное сердце. Нагрузка порой была невыносимо тяжёлой. В итоге она и привела к раннему трагическому исходу.

К поэтам прощенье приходит посмертно.

Ну что же, их участь, видать, такова.

Мы меряем правду особою меркой,

А правда по-своему, видно, права.

Поэты особо в прощальном вопросе,

За что, непонятно, особо стоят.

За то ли, что просто прощенья не просят,

А может, за то, что себя не щадят.

Так уж случилось, что второй родиной для Николая Лукьянова стала щедрая земля Узбекистана. К этой земле он прикипел сердцем, полюбил всей распахнутой душой:

Я не знаю, как и когда,

Я не знаю, в какую весну

Своё сердце тебе навсегда

Я по-юношески распахнул.

Я ходил по твоим полям

В огневых тюльпановых вёснах.

Азиатские тополя

Заставляли скучать о соснах.

Частые журналистские поездки позволили ему объездить республику вдоль и поперёк. Древние города, овеянные легендами, Коканд и Хива, Самарканд и Бухара, восхищали поэта своим неповторимым зодчеством — величественными мечетями и усыпальницами, минаретами и базарами. Но настоящий восторг вызывали люди, творящие настоящее чудо — ювелиры, чеканщики, медники…

Будучи человеком, возросшем на лучших традициях русской культуры, Николай Лукьянов жадно учился и у другой культуры — восточной… Изысканная, тонкая, многослойная поэзия Востока восхищала его, побуждала искать высокие слова, новые образы, краски. А красок, как известно, Средней Азии не занимать.

«В горне пламя трепещет бойцовым живым петухом», «Кумганы, как жёлтые зубы, в открытом ларьке», «Аксакалов огромные шапки в толпе проросли, как грибы» — эти строки взяты из стихотворения «Хивинский этюд». Подобная красочность, схожая с яркостью масляных мазков, уже не подмастерья, а зрелого мастера, чем-то роднит стихи Лукьянова с ранними полотнами замечательного русского художника А.Волкова. Который, кстати, тоже всю жизнь прожил в Узбекистане, воспевая его с помощью кисти. И подарил этой стране в благодарность вместе с прекрасными картинами небесный свет своей души.

Сравнение с художником вполне уместно Оно, как непрерывающаяся живительная струя в вековой культурной жизни народов, в каком бы уголке планеты они ни жили. Ведь Николай Лукьянов был не только своеобразным поэтом, он проявил себя и искусным рисовальщиком, прекрасно владел трудной техникой акварели. Несколько картин — минареты, руины старинных крепостей, к которым поэт питал особую тягу — всегда украшали кабинет редакции на Навои, 30., где он работал. О второй своей         «тайной» страсти Николай старался не говорить. Но Восток был той призмой, которая преломляла творческие искания художника, держал ли он в руках перо или кисть, и придавал его образам глубинное историко-культурное измерение.

Ранняя осень 1966 года. Тёплая, охристая. С листвой, насквозь просвеченной солнечными лучами. В горле першит от пыли, от недавнего землетрясения. Город спешно перестраивается. У меня першит и от другого: я получил повестку из Октябрьского райвоенкомата. Подкатилась пора служить в Армии.

По этому случаю решили устроить прощальный вечер в старогородской части Ташкента — на Джар-арык (Овражный ручей), в родительском доме. Пришли милые сердцу друзья — Света Пряслова со своей очаровательной белокурой подругой, Лариса Албу, Якуб Ходжаев, Саша Файнберг, Лёня Комаровский… Оказала нам честь и застенчивая, чуточку уставшая от душевных невзгод Наталья Павловна Бурова — великолепная поэтесса, добрый человек.

Николай, как всегда, припаздывал. И вот, когда все уселись за праздничный стол, в открытом окне, выходившем в мамин цветник, раздался неунывающий и всем хорошо знакомый голос:

— А вот и я!

Лукьянов, оказывается, в тот день был дежурным по газете — пока не подпишешь её в свет, не вырвешься. Прощальное веселье началось. Вслед за тостами и пожеланиями пошли по кругу стихи. Низким, грудным голосом читала Наталья Павловна: «А женщины с восточными глазами прекрасны, как гранатовый цветок», «Кукушечья мудрость», «А у меня не будет чёрных кос» и другие стихи, любимые ценителями поэзии. Прочитал и Саша Файнберг несколько своих стихов из вышедшего в прошлом году сборника «Велотреки». Он набирал силу, как  талантливый поэт, и можно сказать без преувеличения, был уже любимцем молодёжи. Особенно мне запомнились тогда Сашины строки:

Мы танцы в парках называли скачками,

Там девочки на звонких каблучках,

Как самые рисковые циркачки,

Крутились допоздна на пятачках.

Для меня эти стихи прозвучали как прощание с юностью. Настала очередь Николая Лукьянова. Просто, безыскусно, прочитал он «Возвращение» и ещё какие-то новые стихи, названия которых я не запомнил.

Наталья Павловна молча внимала лукьяновским стихам, а затем, с присущей ей простотой похвалила:

— Хорошие стихи. Родниковые.

Николай разлил в бокалы домашнее вино, а затем, нагнувшись, положил в карман моей рубашки вчетверо сложенный листок: «Это тебе на память, сегодня утром написал. Не раскрывай. Прочтёшь потом».

Он белое белым всегда называл.

И было такое смешно о того,

Что кто-то «вороною белой» назвал

За самые белые мысли его.

Он зло ненавидел. И, словно назло, —

Опять же такое до злости смешно, —

Всё время везло ему в жизни на зло,

Как может везти человеку в одном.

Он бедность всегда не считал за порок.

И было такое смешно до того,

Что бедность однажды к нему за порог

Шагнула и в доме осталась его.

Он смерть продолжением жизни считал.

И только предвидеть не мог одного,

Что станут посмертно его почитать

За самые белые мысли его.

Да нет, не был он «белой вороной», но вот белым, чистым был.

После смерти Николая Лукьянова старанием друзей, и в первую очередь Александра Файнберга, у поэта вышли ещё две книги стихов: «Одно большое сердце» и «Откуда начинается земля». И тогда друзья, и поклонники — с запозданием — поняли, какого замечательного поэта потеряли…

Прав классик, написавший когда-то: «Большое видится на расстоянии». От той поры нас отделяет расстояние в десятки лет. Нет уже той великой страны, многих людей, которые даже одним своим присутствием согревали нас. И многое теперь видится иначе. Нет, нельзя упрощать время, в которое жил и работал поэт. Было всякое — и хорошее, и плохое… Но истинный творец всегда спасался работой. В любые времена. Спасался так и Лукьянов — работой честной, искренней: будь то собственное творчество или поэтические переводы. Русского читателя Николай Лукьянов познакомил с лучшими национальными поэтами своего времени. Среди них: Куддус Мухаммади, Юсуф Шамансур, Юсуфджан Хамдам, Тулкин Раджаби и многие другие узбекские, казахские, каракалпакские авторы.

Поэт, переводчик, живописец. Как многогранен был талант Николая Лукьянова!

Я часто прохожу по улице Ассакинской, где последние годы жил поэт. В кирпичном трёхэтажном доме. Омытом зимними дождями, отполированном знойным летним солнцем. С открытыми окнами, куда по весне с птичьим гомоном врывались трамвайные звонки, а в уютном дворике дурманяще цвела сирень. Неподалёку от дома Лукьянова некоторое время снимал квартиру его близкий друг — художник и журналист Николай Корнилов.

Их очень многое объединяло… И в творчестве, и в жизни. Одно село, где они родились, одна школа, одна страсть — к прекрасному. Целина, журналистские и жизненные дороги, которые постоянно пересекались…

Теперь улицу, да и сам город не узнать. И того дома уже нет, снесли. Там возвышается огромный, прозрачный Бизнесцентр. Всё изменилось. Широкая автострада, представительные небоскрёбы. Но вдруг остановишься на перекрестке, и защемит сердце, и  пахнёт на душу чем-то далёким, полузабытым и  милым, и всплывут в памяти стихи друга:

Коммунальный тихий дворик —

Самый тихий на планете.

Подметал однажды дворник

И вздыхал с тоской о лете.

А рассвет в дома стучался

Тёплой розовой рукою

И сулил кому-то счастье —

Счастье бури иль покоя.

Стихотворение называлось «Запомните адрес». Я его запомнил на всю жизнь.

Ташкент – Москва, 1998 – 2012

Николай ЛУКЬЯНОВ

(1936 – 1969)

СУББОТА. ПЕРВЫЙ ГОД ПОСЛЕ ВОЙНЫ

У Гришки носина

лосий —

такой же округло-горбатый.

Гришка совсем не философ.

Но Гришка, зато богатый.

Гришкина мать в столовке

главная из поваров,

вкуснейшую кашу-перловку

варит для шоферов.

А  вечером,

после работы…

Эх,

послевоенный год!..

Полную сумку чего-то

Гришкина мать несёт.

А после выходит Гришка

и лижет с горбушки мёд.

Гришка не то, чтобы слишком

но всё-таки…

Всё-таки жмот!

Напрасны все наши трюки:

Гришке мать не велит

играть с нами в «ваши руки»

и спорить на «ваш магнит».

Горбушка у Гришки с хрустом.

А на горбушке — мёд.

А в наших желудках пусто.

А Гришка всё-таки жмот.

А Гришка совсем не философ, —

сейчас вот горбушку умнёт

и,

чвыркнув лосиным носом,

погладит липкий живот.

И скажет:

— Если бы мне бы

дали сейчас тысяч шесть,

я всё равно бы хлеба

вот столько не смог бы съесть…

Какой он философ, к чёрту!

Он запросто даже дурак.

Ведь хлеб,

даже самый чёрный,

можно есть и за «так».

СМЕРТЬ ДЕРЕВА

        Художнику А. Пластову

Не по-театральному,

не деланно,

не сорвав аплодисментов гром,

упадёт раскидистое дерево

под пилой и острым топором.

Тяжело,

по-стариковски ухнув,

прошумит зелёною листвой…

Не умрут,

а медленно потухнут

очи деревянные его.

Долго на поваленное тело

сверху будет облачко смотреть

с завистью,

что дерево сумело

гордо и красиво умереть.

Дед и внук потом его распилят.

С перекуром. Медленно. Одни.

И, на срезе подсчитав извилины,

разное подумают они.

*        *        *

Переплетаются цвета

весны и лета.

И очень хочется летать

и быть поэтом.

И очень хочется за всем,

во всём

угнаться.

А за плечами — двадцать  семь,

а не семнадцать.

Во все колокола звонит

шальное сердце.

Галактик вечные огни —

моё соседство.

Распахивает красота

у сердца двери.

И невозможно не мечтать,

не ждать

не верить.

Листаю звонкие лета —

годов страницы…

И очень хочется летать.

Летать,

как птицы.

*        *        *

Спасибо, мама, тысячу раз,

спасибо тебе за слова:

«…А, знаешь, сынок,

уже у нас

токуют тетерева.

Весна у нас в этом годе

ранняя,

молодцом,

и мы со всем в огороде

управилися с отцом.

А вишня, сынок, такая, —

ну, просто, белым-бела…»

Родная, я всё понимаю.

Но, понимаешь, дела.

И с отпуском нынче такую

у нас канитель завели…

Тетерева токуют…

Ты Мишке их бить е вели.

НА СПИРАЛИ

Не помню,

не знаю,

вчера ли,

а может,

столетье назад,

спеша по гигантской спирали,

я видел вот эти глаза.

До мелочи милой знакомо

всё было совсем,

как давно:

душистая липа у дома,

калитка,

крыльцо

и окно.

И платье — ромашки по ситцу,

и простенький белый платок,

перо удивительной птицы —

прилипший к виску завиток,

на белой ромашке гаданье —

девчонка кого-то ждала…

Была она вся — ожиданье,

    и вся — откровенье была.

Столетье назад ли,

вчера ли,

таинственный миг,

подскажи!

Спеша по гигантской спирали,

я это уже пережил.

Вот так же прошёл удивлённо,

не вспомнив знакомого дня.

Печально,

тепло и влюблённо

глядела она на меня.

Дрожали девчонкины плечи,

ромашка дрожала в руках…

И снова

до будущей встречи,

лежали другие века.

СВЕРЧОК

Закрывает глаза

опустевшая чистая улица,

но ещё продолжает

асфальтом дышать горячо.

У тесовых ворот

выпивоха знакомый сутулится,

и привычную ноту

заученно тянет сверчок.

Всё ему нипочём…

Нипочём мировые проблемы.

В подворотне сырой

его жизнь бесшабашно легка.

Древний сторож не спит

и горбушкой пахучего хлеба

заедает беззубо знакомую песню сверчка.

Светофор на углу

в темноту смотрит глазом зелёным.

Ночь лежит,

как сердечник,

на правом боку.

И немного хмельной,

и смешной,

и счастливый влюблённый

на стоянке такси

подпевает негромко сверчку.

Где-то гаснут миры,

где-то новые жизни родятся,

где-то пишется кем-то

золотая,

как осень,

строка.

И…

как старая сказка,

удивительно просто и ясно

«баю-баюшки…» бается

бескорыстная байка сверчка.

У пустого подъезда

чёрный кот — ухажёр-сластолюбец —

поджидает подругу

от верной подруги тайком.

И уносятся с ночью

уставшие мудрые люди

    в непонятную вечность

    с понятным

весёлым сверчком.

В доброй сказке ночной

пахнет липой цветущей медово.

Город спит,

как ребёнок, —

под горячей щекою — рука.

Добрых снов тебе,

город,

мой ласковый город и добрый,

где нашёлся приют

для меня и для песни сверчка.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Возвращаться улыбкам дано —

и хорошим,

и ласковым,

добрым,

как мелодии простенькой домбры,

позабытой давным-давно.

Возвращаются к жёнам мужья,

сыновья возвращаются к мамам.

Возвращается песнь соловья

И стучится в оконные рамы.

Будь сейчас и во веки веков

возвращение благословенно —

возвращение мыслей и снов,

возвращение слов откровенных…

Где-то громко трубы трубят,

возвращение извещают…

Возвращаюсь сегодня в себя,

я к себе…

возвращаюсь.

АВГУСТ

У августа богатая примета, —

неповторимый яркий звёздный дождь.

И чувствуешь, что песнь твоя не спета,

что ты ещё по-громкому споёшь.

А небо сеет звёзды через сито.

А ты уже совсем заметно сед.

Расчёсывает косы Персеиды

и воскресает в золоте Персей.

И женщины заметно хорошеют,

и аисты готовятся в полёт.

Вытягивая радужную шею,

петух зарю торжественней поёт.

Опять отцово праздную рожденье,

опять поминки делаю по нём.

Но чувствую живое продолженье

в похожем и по кровушке своём…

У августа богатая примета —

идут ночами звёздные дожди.

Стучится в чьи-то двери бабье лето,

а наше лето где-то впереди.

ВЕЧНОЕ   

Через год,

через век,

через тысячу лет

я не стану жалеть,

что не раз ошибался,

что не раз

на обласканной солнцем земле

ушибали меня

или сам ушибался.

Пусть ушедшим годам

суждено заржаветь,

и не только плохим,

но и самым хорошим.

Я не стану жалеть,

что не раз,

как жокей,

загонял возле самого финиша лошадь.

Я не стану жалеть,

что себя не жалел

ни в любви,

ни в работе,

ни в песне,

ни в жажде.

Об одном пожалею,

что тебя просмотрел,

как в песке золотой самородок,

однажды.

Через год,

через тысячу дней

на другой,

неизвестной зелёной планете,

заклинаю тебя всем святым,

пожалей!

Пожалей, —

я однажды тебе

не ответил.

 IV. Периодическая печать

Мы просмотрели в библиотеках республики все сохранившиеся местные газеты 1917-1937 гг. и нашли целый ряд сообщений, статей и фельетонов, в которых упоминается о В.Ф. Войно-Ясенецком.

Информационные заметки, помещенные в местном печатном органе «Наша газета» за 21 мая, 12 июня и 16 июля 1918 г. свидетельствуют о позитивном отношении Комиссариата здравоохранения к общественной службе главного врача Ташкентской городской больницы – Войно-Ясенецкого. Эти сообщения в несколько строк дают возможность назвать фамилии врачей (Демидова, Журавлева, Успенскую, Шишову и др.), ранее не упоминавшихся в статьях о Войно-Ясенецком, с которыми Валентин Феликсович тесно контактировал во врачебных комиссиях во время различных эпидемий или при освидетельствовании мобилизуемого медицинского персонала.

В данный период в спокойном тоне упоминается фамилия хирурга и в кратких публикациях, касающихся его духовной жизни. Они конкретизируют круг ташкентских знакомых и единомышленников будущего представителя духовенства, уточняют отдельные моменты его жизнеописания. Например, архиепископ Лука в своих мемуарах, написанных им на склоне лет – «Я полюбил страдание…», – в частности, писал: «Я скоро узнал, что в Ташкенте существует церковное братство, и пошел на одно из заседаний его». В газете же «Народный Университет» от 4 июля 1918 г. (№ 50) в кратком обзоре 2-го Туркестанского съезда духовенства и мирян говорится о том, что на его заседании Войно-Ясенецкий докладывал об учреждении Туркестанского братства с целями религиозно-просветительными, миссионерскими и благотворительными. Братство должно было стать центром религиозной жизни края. Таким образом, В.Ф. Войно-Ясенецкий стоял у истоков его организации. По инициативе Братства 27 сентября 1918 года в кафедральном соборе доктор медицины В.Ф. Войно-Ясенецкий, еще не помышлявший о принятии духовного сана, читал лекцию «О смысле жизни», что стало предтечей его многолетнего философского труда «Дух. Душа. Тело». О проведении данного мероприятия сообщала «Наша газета».

Владыка имел свое видение мира, многое умел предвидеть, стремился распознать тайну бытия. При этом четко представлял, перед какой аудиторией будет выступать. По словам Л.В. Ошанина доклады Войно-Ясенецкого в Союзе врачей всегда «…были строго научны и в них не было никакой религиозной тенденции».

Из этих же заметок нам стало известно, что вместе с будущим архиепископом Войно-Ясенецким проблемы церковной жизни пытался разрешить мирянин, активный участник 2-го Туркестанского съезда духовенства и мирян – Е.К. Бетгер (1887-1956), впоследствии крупный ученый, библиограф, директор Публичной библиотеки имени Навои. До сих пор среди его почитателей бытовало мнение, что Евгений Карлович – немец по происхождению, принял православие поневоле – оказалось, он был православным по духу.

Статьи и фельетоны из более поздних подшивок газет, в которых упоминалось имя Войно-Ясенецкого, написанные уже после принятия им сана священника, тоже достаточно точно отразили настроение части общества того времени по отношению к духовенству. Отныне они носят откровенно разнузданный травящий характер, Но и в них иногда содержится полезный фактический материал, помогающий нам уточнить некоторые моменты биографии известного хирурга и церковного деятеля, а также членов его семьи.

В фельетоне «Автокефальный кот и хирургическая щука», напечатанном в «Туркестанской правде» 13 сентября 1923 года, приводятся ценные для нас сведения из автобиографии Войно-Ясенецкого, написанного им 15 августа 1920 г.:

«Я очень не любил естественных наук, а имел сильное влечение к наукам философским и историческим, 13 лет служил земским врачом, специализировался по хирургии, и написал 29 научных работ, в том числе докторскую диссертацию, за которую получил в 1915 году одну из виднейших в России премий. С марта 1917 года заведую хирургическим отделением городской ташкентской больницы».

В газете «Комсомолец Узбекистана» в статье «Чуждые в САГУ» от 14 января 1930 года имеются выпады против студентов – детей представителей духовенства медицинского факультета Среднеазиатского университета. После дочери «попа Жмакина» и «сына попа Юштина», третьим был назван и младший сын епископа Войно-Ясенецкого Валентин.

В газете «Правда Востока» от 7 и 24 ноября 1935 года целые полосы отданы освящению торжеств, посвященных 15-летию Ташкентского медицинского института. Однако имя профессора В.Ф. Войно-Ясенецкого – одного из пионеров высшего медицинского образования в Туркестане – не упоминается.

К большому сожалению, ничего не говорится о талантливом хирурге и в ныне действующем Музее истории ТашМИ.

V. Исторические реликвии

В личном архиве Н.А. Цитовича сохранилось письмо Войно-Ясенецкого, адресованное матери Николая Александровича:

«Елене Петровне мир и благословение. Весьма радуюсь добрым качествам Пети и его выздоровлению и мирному Вашему житию. Почему это Вы ожидаете меня в Ташкенте? Уж очень далеко от Вас, и я, конечно, не могу оставить своих многочисленных епархиальных дел. О болезни Алексея Онисимовича я не могу, конечно, вполне ясно судить за глаза. Одно только могу сказать определенно: если у него не пульсирует передняя и задняя артерии стопы, то, безусловно, необходима ампутация, но не только стопы, что совершенно недопустимо, а голени в верхней трети, или лучше ампутация в голенном суставе по гритти.

Да исцелит его Господь, а всем Вам да подает здравие телесное и мир душевный».

Далее две строчки были приписаны рукой Валентина Феликсовича все тем же красивым почерком.

«У меня и семьи моей все, слава Богу, хорошо и благополучно. А. (архиепископ) Лука 2УШ.»

Год написания письма отсутствует. По словам Н.А.Цитовича, письмо было написано в 1960 году. Теперь эта реликвия и выше упоминавшаяся рукопись при нашем содействии пополнили фонд ЦГА Республики Узбекистан.

В библиотеке племянника А.Н. Цитовича – Александра имеется монография Войно-Ясенецкого «Очерки гнойной хирургии» с авторской надписью. Этой книгой дорожат многие ташкентские врачи. Имя ее автора знакомо медицинским специалистам во всем мире. В научной литературе существует даже профессиональный термин «разрез по Войно-Ясенецкому».

При возврате конфискованных во время ареста органами НКВД вещей, семье Аведовых – по ошибке – передали и предметы, принадлежавшие В.Ф. Войно-Ясенецкому: пластинку с записью православной духовной музыки и книгу немецкого ученого В.Вундта «Гипнотизмъ и внушение» (Санкт–Петербург.1898 г.). На обложке книги имеются экслибрисы двух ее владельцев: «Книжный магазин В.А. ПРОСЯНИЧЕНКО. г. Киев» и «Доктор медицины – В.Ф. ЯСЕНЕЦКИЙ-ВОЙНО». Печатью с таким текстом он продолжал пользоваться долгие годы. Правда, в статье Д. Тобольцева «Откровение епископа Луки (по поводу смерти профессора Михайловского)», опубликованной в «Ташкентской правде» 13 февраля 1930 г., написано, что на справке о причине смерти Михайловского рядом с подписью «доктор медицины, епископ Лука» имеется оттиск «небольшой кругленькой печати, на которой значится «доктор медицины В.Ф.Войно-Ясенецкий». По всей вероятности, здесь упомянута та же самая печать, ну, а фамилия хирурга в новом произношении дана в статье по уже поздней, устоявшейся привычке.

И В.А. Лисичкин на странице 197-й своей книги тоже отмечает, что справка Е.С. Михайловской написана на именном врачебном бланке: «Доктор медицины Ясенецкий-Войно В.Ф.».

Раритетную грампластинку с записями духовной музыки Н.А. Аведова в 1998 году передала на хранение в Ташкентскую и Среднеазиатскую епархию.

VI. Документальные памятники

Нами подобрана целая галерея фотопортретов друзей и людей из близкого окружения В.Ф. Войно-Ясенецкого в Ташкенте. Среди них, например, фотоснимок, на котором запечатлена Елена Войно-Жукова с двумя подругами. На обратной стороне имеется пометка «13 февраля 1933 года».

В своих устных рассказах Н.А. Аведова неоднократно упоминала доброту Елены, ее кулинарные способности. При этом сожалела, что та рано потеряла мужа, да и сама преждевременно ушла из жизни в 1972 году.

Примечательны фотографии семьи священника Василия Берсенева, служившего в церкви Сергия Радонежского, в которой читал проповеди и о. Валентин (Войно-Ясенецкий), портреты священников Богородицких и их родственников, афганского принца Раима Мухаммеди, известных ташкентских врачей – коллег по работе (Березского, Грекова и др.).

Архиепископ Лука во все времена своей многотрудной жизни поддерживал теплые отношения с духовенством местной православной епархии. Об этом свидетельствуют сохранившиеся в частных архивах ташкентцев фотографии. Одну из них мне показал преподаватель Ташкентской Духовной семинарии Р.В. Дорофеев. Владыка Лука снят в богослужебном облачении на амвоне храма в окружении священнослужителей. Снимок явно сделан после совершения литургии. Дата отсутствует.

Еще одна фотография была опубликована в газете «Слово Жизни» в декабре 2002 г. На ней святитель Лука снят вместе с ташкентским священником Константином. Надпись на обороте снимка свидетельствует, что этот священнослужитель подарил ее своим знакомым в 1954 г.

Отрадно отметить, что документальные и иконографические материалы о нашем славном земляке собирают и другие ташкентцы.20 

VII. Мемориальные места

Общеизвестно, насколько сильно воздействуют на человека места, связанные с жизнью чем-то замечательных людей. Они помогают окунуться в атмосферу ушедшего времени.

Хотя, по словам Н.А. Цитовича, «в Ташкенте, в собственной квартире, такому именитому человеку по существу и не пришлось пожить», тем не менее следует признать, что первые шесть лет семья Войно-Ясенецкого жила в довольно сносных условиях. Ему, как главному врачу городской больницы, был предоставлен шестикомнатный дом на казенной территории. Это было самое современное по тому времени общественное лечебное учреждение, расположенное почти в пригородной части города по ул. Жуковской (ныне Садыка Азимова). Комплекс зданий, построенных в 1898 г., был даже электрифицирован, правда, в годы гражданской войны нормальная жизнь городской электросети была парализована.

После первого ареста – в июне 1923 г. дети вместе с Софьей Велецкой переселились в крохотную комнатушку, где им даже пришлось соорудить двухэтажные нары.

На сегодня уже составлена карта-схема памятных мест в городе, связанных с именем хирурга и религиозного деятеля святителя Луки (Войно-Ясенецкого).

Вернувшись в Ташкент после первой ссылки в конце января 1926 г. владыка «обосновался в квартире, в которой жила Софья Сергеевна Велецкая с моими детьми». По словам Н.А.Цитовича «это был флигель в две комнатки с прихожей во дворе бывшего скромного особняка М.И. Мальцевой на улице полковника Долинского.

В рукописи самиздата, ходившей по рукам в советское время и помеченной 1979 годом, написано несколько иначе: жил он в этот период «в домике на ул. Учительской. Софья Сергеевна вела хозяйство, жила в маленьком флигелечке во дворе».

Мы более склонны доверять Цитовичу. Ведь вряд ли у Велецкой были средства, чтобы снимать такую большую площадь…

Святитель Лука за давностью описываемых событий просто ошибся, когда писал в мемуарах, что «поселился на Учительской». На самом деле Учительская улица являлась главной на участке земли русской части г. Ташкента, до революции находящегося во владении купца Юсуфа Давыдова. Рядом на этом же участке были распланированы улицы Долинского и Новая. Данный факт подтверждал в своих мемуарах и Л.В. Ошанин:

«Как-то мы с женой встретили Войно на Новой улице (ныне ул. Каблукова), возвращавшегося с архиерейской службы. Он в это время жил на улице Долинского, в доме № 8».

Кстати, это один из немногих уголков патриархального Ташкента, сохранившегося почти в первозданном виде.

 «Особняк Мальцевой» нам собирался показать Н.А. Цитович, поскольку неоднократно бывал на всех квартирах Войно-Ясенецкого, но из-за плохого самочувствия этого сделать так и не смог. Его нам помогла отыскать И.Ф. Чернева (1923-2005). В конце 20-х годов прошлого века ее семья проживала напротив. В этот период Владыка занимался богослужением и частной медицинской практикой. Во дворе дома всегда толпился народ.

6 мая 1930 года епископ Лука вновь был арестован.

Своими отрывочными воспоминаниями с нами поделилась Рафоат Сулеймановна Кучликова (1932 г.р.). Ее семья проживала тоже по соседству с домом Войно-Ясенецких. По ее словам, Валентин Феликсович бывал в доме ее родственника Рустама Исламова – председателя Наркомзема, а также в доме ее мамы – Хасият Миркаримовой и тети – Рисалят Саид-Алиевой.

«В 1936-1937 гг. Войно-Ясенецкий приводил к нам лицевого хирурга Кайзера – для консультации по поводу возможности сделать операцию моей сестре».

Несколько лет назад, при расширении автомагистрали, ряд дореволюционных построек вблизи Алайского базара был разобран, и памятный дом теперь стал угловым. Капитальная постройка без всяких внешних отличий имеет четыре окна с парадным подъездом посередине. От того времени сохранились высокие деревянные резные ворота, ведущие в довольно большой двор, ветхие пристройки «с удобствами на улице» и несколько старых деревьев. Среди них выделяются два кедра, бывшие тогда редкостью в крае, и орешина. По преданию, под кедрами любил отдыхать Войно-Ясенецкий.

 Кстати, в районе Учительской улицы в годы, вплоть до 1946 г., проживал В.П. Филатов (талантливый офтальмолог и церковный чтец) – большой друг В.Ф. Войно-Ясенецкого.

В этот период жизни хирург Войно-Ясенецкий занимался только частной практикой и принимал в месяц «около 400 больных. Очередь выстраивалась с 5 часов утра».21  

После возвращения из второй ссылки в Ташкент (весной 1934 г.) Войно-Ясенецкий некоторое время находился в разъездах. Согласно его личному листку от 1 ноября 1934 г., Валентин Феликсович на тот период работал заведующим хирургическим отделением в той же первой городской больнице, где работал в 1917-1923 гг. (чуть позднее она будет реорганизована в Институт неотложной помощи) и проживал в служебной квартире по адресу: ул. Свердлова, 5 (бывшая Лахтинская, ныне Махатмы Ганди). Кстати, на той же улице в доме № 50 проживала и дочь епископа – Елена Жукова-Войно. В настоящее время на этом месте построено современное здание.

До приобретения собственного дома (в конце 1936 г.) семья Войно-Ясенецкого еще какое-то время снимала квартиру на ул. Пишпекской (в районе Дархана). По сообщению Г.А. Боряева, его родители и многочисленные родственники проживали по адресу Пишпекская 9, а семья Войно-Ясенецких квартировала совсем рядом – «помнится в доме № 7, но за точность теперь не ручаюсь». В 60-е годы на этой территории были возведены многоэтажные здания. От былых времен до нас дошли две высокие ели и орешина.

Лишь в декабре 1936 г. Войно-Ясенецкий на гонорар, полученный от издания монографии «Очерки гнойной хирургии», смог приобрести для своей семьи (няни Софьи Сергеевны, среднего сына Алексея и младшего Валентина) собственный домик с тремя комнатами и флигелем в 2 комнаты по адресу: проулок Воровского, 23. В этом доме 23 июля 1937 г. он был арестован в очередной раз.

В наши дни бывшая улица Воровского сильно реконструирована. Та ее часть, которая ведет к строению, где проживала семья Войно-Ясенецкого, теперь носит название Бештерак. Дом расположен на берегу Салара, недалеко от римско-католического костела, на одной линии с ТашМИ (в 15 минутах ходьбы). Ныне он разделен на два хозяина и имеет новую нумерацию.

В доме № 40 проживает с семьей сын родной сестры жены Валентина Валентиновича Евгений Юрьевич Сальвицкий. Сохранилась часть исторического фасада с характерными элементами жилой архитектуры 20-30-х годов. Во второй половине прошлого века к нему были сделаны дополнения жилого и хозяйственного назначения.

Сохранился почти в первозданном виде и флигель (ныне имеются частичные переделки в замене четырех оконных рам, пристройки кухни и крыльца), но он уже отгорожен забором и принадлежит новому домовладельцу.

В 1961 г. флигель (дом 41) купила А.С. Горковенко. Из воспоминаний хозяйки Анфисы Сергеевны:

«Домишко мы купили в 1961 г. Денег особых у нас не было – только что приехали из Сибири, а домишко в две небольшие комнатки шел под снос, и поэтому продавался дешево. Хозяйка показала нам просторный подвал, вход в который находится прямо в комнате. Валентин Феликсович хранил здесь медикаменты и разный медицинский инвентарь. В светлых помещениях флигеля проводился прием больных».

Известна и другая версия:

«В саду стоял флигелек, в нем жила Софья Сергеевна Велицкая, сестры-монахини вели хозяйство».22 

 В то время семья Горковенко ничего о Войно-Ясенецком не знала, хотя с соседями поддерживала хорошие отношения. Сын Анатолий вместе с Евгением в 1990 г. был в Одессе и целую неделю гостил в семье Валентина Войно-Ясенецкого. Тому тогда было 76 лет. Больше всего запомнилось, что «в доме почти не было мебели, всюду книги, книги, книги и – большой портрет архиепископа Луки на стене».

Другая соседка (дом № 41), А.И. Сорокина, поделилась с нами воспоминаниями своего мужа.

«Почему-то больные ходили на прием к Валентину Феликсовичу через их двор. На чердаке дома епископ хранил религиозную литературу. Соседям давал читать Библию».

По словам Е.Ю. Сальвицкого, на чердаке хранились и медицинские атласы и другая специальная литература, но все это во время ремонта затерялось.

В этом доме бывали дочь и внучка Елены Войно-Жуковой (эпидемиолога) – Ирина, психиатр.

До настоящего времени уцелело несколько корпусов на территории старого ТашМИ, где читал лекции, выступал с докладами или принимал больных профессор В.Ф.Войно-Ясенецкий. В главном корпусе старого ТашМИ имеется музей, но он не хранит память об этом великом хирурге и ученом, стоявшим у истоков создания главного медицинского вуза Республики Узбекистан. Подобное же сравнимо лишь с поступком сына, забывшего родную мать, вскормившую его грудным молоком.

Последние два года перед третьим арестом профессор преподавал в институте усовершенствования врачей. Об этом периоде напоминает снимок 1936 г., где Валентин Феликсович сфотографирован с группой преподавателей и курсантов в составе 38 человек.

Местонахождение института до сих пор не изменилось – улица Паркентская 51. Для учебного корпуса выстроено новое здание, а в старом трехэтажном строении ныне располагается Международный фонд Авиценны.

На территории же бывшей городской больницы по улице Садыка Азимова (бывшей Жуковской), где существовал целый комплекс медицинских зданий, здание терапевтического отделения, увы, снесено, исчез и дом главного врача.

К счастью, продолжает существовать и действовать хирургическое отделение. Именно в его одноэтажном корпусе начал свою трудовую деятельность в Ташкенте сорокалетний земский доктор Войно-Ясенецкий. Здесь он практиковал и в 1934-37 годах. Ныне здание используется под учебный и лечебный корпус медицинского института. Основные помещения корпуса (операционная и др.) эксплуатируются по своему первоначальному назначению.

Все сохранившиеся дореволюционные здания вкупе с новыми корпусами относятся к Первой Республиканской клинической больнице. И именно здесь, на фасаде старинного здания, занятого под хирургическое отделение, можно было бы установить мемориальную доску в память о великолепном хирурге и большом ученом В.Ф. Войно-Ясенецком. Это было бы справедливо.

В центре территории больницы размещалась часовня (1898 г.), представлявшая собой многогранное в плане сооружение. Основные элементы архитектурного декора – полуциркульные формы дверных и оконных завершений. Эта часовня нам особенно дорога тем, что связана с самыми трудными периодами в жизни В.Ф. Войно-Ясенецкого.

Из воспоминаний врача-гинеколога А.А. Шорохова, записанных Марком Поповским в 1971 г.:

 « …жена Войно-Ясенецкого заразилась где-то туберкулезом и сгорела за один месяц, как тогда нередко бывало с молодыми людьми. Была Анна Васильевна религиозна и, пока болела, просила мужа читать ей Евангелие. Этот месяц, пока он ежевечернее читал ей Новый Завет, и решил его судьбу. Он стал религиозным. Уверовав, сжег свои картины и начал писать иконы, которыми украсил больничную часовню».23 

В настоящее время часовня видоизменена – снесена верхняя часть, убраны некоторые архитектурные детали. Используется, как подсобное помещение столовой.

Обо всем этом подчас трудно говорить без душевной боли… Но немного утешает тот факт, что представители старой гвардии врачей хирургического отделения всем вновь прибывшим студентам рассказывают о духовном и научном подвиге доктора В.Ф. Войно-Ясенецкого. Кстати, с подобных же бесед о нем традиционно начинаются первые сентябрьские лекции для первокурсников почти всех медицинских вузов Ташкента.

Об этом нам поведала кандидат медицинских наук Людмила Якубовна Туляганова.

Говоря о памятных местах в Узбекистане, связанных человеком-легендой ХХ в., нельзя умолчать о Боткинском кладбище.

В 1931 г. красивейшую церковь Сергия Радонежского, где читал проповеди о. Войно-Ясенецкий, варварски взорвали. Но по-прежнему действует кладбищенская церковь Александра Невского и часовня «Всех скорбящих Радость», в которых по воскресным дням служил епископ Лука.

В 1919 г. В.Ф. Войно-Ясенецкий неподалеку от храма Александра Невского похоронил жену – А.В. Ланскую. На первоначально установленном кресте были начертаны слова: «Чистая сердцем, алчущая и жаждущая правды».

В 1931 г. рядом с ее могилой похоронили маленькую девочку из их рода, а через 53 года – единственную дочь Анны Васильевны.

В настоящее время здесь установлены два скромных надгробия из искусственного камня.

На первом начертано «ВОЙНО-ЯСЕНЕЦКАЯ АННА ВАСИЛЬЕВНА. 1881-1919».

На втором – «ЖУКОВА-ВОЙНО ЕЛЕНА ВАЛЕНТИНОВНА. 29.9.1908–19.12.1972.» «Наташенька. 1928-1931».

21 год Валентин Феликсович жил вдали от тех мест, где покоится прах любимой женщины, где остались жить его дети, внуки, правнуки, друзья и – безмерно благодарные бывшие пациенты. Однако, несомненно, мысленно и в своих молитвах он всегда был с ними.

В наши дни все кровные родные Войно-Ясенецкого живут за пределами Узбекистана.

П р и м е ч а н и я :

1 Ныне – Национальный университет республики Узбекистан имени Мирзо Улугбека.

2 Версия действительно апокрифическая, ничего не говорящая о больших духовных исканиях молодого Валентина Феликсовича, будущего епископа Луки, и не имеющая места на самом деле…

Брак с Анной Васильевной Ланской состоялся в 1905 году, но на медицинский факультет Киевского университета Валентин Феликсович поступил еще в 1898 году. Жена скончалась в 1919 году, священнический же сан он примет в 1921-м. И только 31 мая 1923 года («отказавшись от соблазнов мирской жизни») рукоположен в сан епископа.

При чтении данного материала следует помнить, что и некоторые другие, приводимые автором (и впервые обнародованные в воспоминаниях) цифры, факты, даты, имена и фамилии, возможно, также нуждаются в дальнейших фактографических уточнениях. Ведь большая, полная, академическая биография святителя Луки еще до сих пор никем не написана. (Прим. ред.)

3 За значительный вклад в практическую и теоретическую медицину В.Ф. Войно-Ясенецкий был удостоен Сталинской премии 1 степени. К декабрю 1945 года, когда это произошло, вышла первая часть его знаменитой монографии «Очерки гнойной хирургии».

С 1946 по 1961 год был правящим архиереем на кафедре Симферопольской и Крымской. (Прим. ред.)

4 Поповский М.А. «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого – епископа и хирурга», «Октябрь». 1990, № 2, с. 50.

5 В.Ф. Войно-Ясенецкий. Личное дело. ЦГА Республики Узбекистан. Ф. 837-22. дело 34. л.197.

6 «К истории христианства в Средней Азии» (XIX-XX вв.). Ташкент. Изд. «Узбекистон». 1998 г.

7 Опубликовано также в журнале «Восток Свыше». Выпуск VII.

8 Греков А.Д. «50 лет врача в Средней Азии», рукопись, 1949, СС. 145-146.

9 Кафе-шантан (театр-варьете) «Буфф» находился на углу двух улиц – Карла Маркса 42 (ныне ул. Мусаханова) и 1 мая (ныне ул. Шахрисябзская). – Л.Ж.

10 Статья направлена против опытов В.Ф. Войно-Ясенецкого с катаплазмами.

11 «Правда Востока» от 9 апреля 1935 г.

12 «Правда Востока» от 10 июля 1936 г. В сборнике документов «Крестный путь святителя Луки (подлинные документы из архивов КГБ)», подготовленном В.А. Лисичкиным, даты публикации этих статей взяты неизвестно откуда. Мне пришлось просмотреть 8 газетных подшивок, чтобы уточнить их. – Л.Ж.

13 Махкамов Э.У. Рукопись. 1986. Музей здравоохранения Узбекистана. Архив. Папка 118.

14 Священник Петр Богородицкий (умер в 1918 г.) являлся настоятелем Спасо-Преображенского собора с 1893 по 1918 годы. По духовным и моральным качествам он был очень близок к Войно-Ясенецкому. Это был старейший местный священник, «редкой честности и бескорыстия человек», жизнь и деятельность которого могла бы послужить примером для многих служителей церкви. «Покойный оставил большую семью без всяких средств, что редко можно видеть среди духовенства» – писала в некрологе о нем «Наша газета» от 23 июня 1918 года.

Кстати, теплые товарищеские и деловые отношения связывали Войно-Ясенецкого и с младшим братом протоирея Петра Богородицкого отцом Константином (умер в 1922 г.), занявшим место настоятеля городской приходской церкви после его смерти. Они оба являлись членами Епархиальной комиссии, созданной в 1918 г., в состав которой входил и Войно-Ясенецкий.

15 Лисичкин В.А.«Крестный путь Святителя Луки». Издательство Московской патриархии. 2001 г., с. 268.

16 Письмо ФСБ от 10. 2263 от 18 август 2003 г. на имя главы Римско-католического прихода в г. Ташкенте Кшиштофа Куколки.

17 Бабаян А.Б., Израилевич Л.П. «Иван Иванович Орлов». Ташкент,1985, с.15.

18 Строки этих воспоминаний для нас особенно интересны тем, что подвергают сомнениям утверждения некоторых авторов книг и статей о Войно-Ясенецком, что после третьего ареста семья два года ничего не знала о судьбе профессора. (Л. Ж.)

19 Газета «Народный Университет» от 16 августа 1918 г.

20 Например, митрофорный протоиерей о. Пахомий (Лай), преподаватель Ташкентской Духовной семинарии Р. Дорофеев, филолог и краевед Н. Завадовский и др.).

21 Цит. по рукописи самиздата, с. 48.

22 Там же, с. 56.

23 Поповский М.А. Ук. соч., с.53.

Эти воспоминания в немалой степени также должны относиться к первой, апокрифической части нашего рассказа о святителе Луке. (Прим. ред.)

На одном из допросов 3 декабря 1937 г. В.Ф. Войно-Ясенецкому был задан вопрос, ставший впоследствии роковым в его следственном деле: «Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с польским ксендзом Савинским?».

 «Польский ксендз Савинский был у меня на квартире 2-3 раза как больной. Я беседовал с ним о книгах по католическому богословию, которым сильно я интересуюсь. После него, видимо по его поручению, был у меня 2-3 раза в квартире Щебровский, который приносил ко мне богословские католические книги».

Из дополнительного протокола от 20 марта 1939 г.: «…в-третьих, участвовать в шпионской работе совместно с польским ксендзом Савинским я также не мог, так как относительно Щебровского, фигурирующего в деле в качестве посредника по шпионажу, я был предупрежден своим зятем Жуковым-Войно еще в 1926 и 1927 году, что это самый опасный провокатор и секретный сотрудник ГПУ».

О ксендзе Савинском до самого последнего времени ничего не было известно. Более того, его фамилия не фигурировала ни в каких списках католического духовенства. Ксендз Савинский был арестован 19 июля того же злополучного года. На допросах он показал, что лично был знаком с В.Ф. Войно-Ясенецким (епископом Лукой). 24 ноября 1937 года римско-католического священника расстреляли, а Войно-Ясенецкому в 1939 году было предъявлено в качестве одного из обвинений связь «с польским ксендзом в г. Ташкенте Савинским, резидентом польской разведки».

Савинский Иосиф Болеславович родился в 1880 году в г. Познани (Польша), в семье врача. Окончил философско-богословский факультет Римского университета. С 1905 по 1906 годы учился на философско-историческом факультете Бреславского университета в Германии. Служил викарием в г.г. Луцке и Кременцы (1917-20 гг.). В 1920 году несколько месяцев служил капелланом. Затем два года прослужил настоятелем костела в местечке Ляховцы.

После разграничений территории между СССР и Польшей оказался на территории СССР. С 1928 по 1933 годы отбывал наказание по ст.58-6 (шпионаж). После освобождения через уполномоченного Польского Красного Креста хлопотал о выезде в Польшу. В 1934 году, не получив ответа от польского Красного креста, связался с общиной города Ташкента и прибыл в г. Ташкент в качестве настоятеля римско-католического костела.

В 1937 году был арестован НКВД Узбекской ССР по обвинению в контрреволюционной пропаганде и агитации, а также в участии в контрреволюционной организации и в организационной деятельности по подготовке контрреволюционных преступлений.

Определением Военного Трибунала Туркестанского Военного Округа от 19 мая 1958 года постановление Комиссии НКВД и Прокуратуры СССР от 10 октября 1937 года было отменено.

Щебровский Евгений Владимирович, 1904 г.р., уроженец г. Ташкента, русский. Социальное происхождение – из дворян. По религиозным убеждениям – католик. Холост. В 1936 г. окончил факультет иностранных языков Педагогического института. Занимался преподавательской деятельностью. Был неоднократно судим за участие в анархических кружках.

С 1920 по 1921 годы Е.В. Щебровский был одним из членов анархической организации «Анархо-культ». В 1921-1922 годах являлся членом «Анархической федерации молодежи». Три года (1924-1927 гг.) находился в ссылке за участие в кружке анархо-мистического направления в г. Ашхабаде. В 1930 году вновь был осужден по ст. 58, 10 УК РСФСР и приговорен к 3 годам ссылки в Таджикистан за организацию анархо-мистической группы молодежи.

Арестован 28 февраля 1937 г. Управлением государственной безопасности НКВД Узбекской ССР. Обвинялся в том, что «будучи активным противником советской власти, систематически вел контрреволюционную фашистскую пораженческую агитацию, высказывал контрреволюционные клеветнические взгляды о Сталинской конституции и восхвалял германо-итальянский фашизм».

Из протокола допроса Щебровского Е.В.:

«Я по своему мировоззрению и своей психологии чужд советской власти и советской идеологии и не разделяю политики советской власти», «я высказывался о необходимости вступления всех верующих в католическую церковь с принятием всех его догматов – как обязательное требование веры и как укрепление веры с целью борьбы с безбожием».

17 августа 1937 г. приговорен к расстрелу. Реабилитирован в 1989 г. в связи с отсутствием в его действиях состава преступления.16 

III. Новые устные свидетельства

65 лет отделяет нас от того времени, когда Войно-Ясенецкий – уже навсегда – покинул Узбекистан. Но еще совсем недавно мы могли общаться с ташкентцами, которые помнили пастырское служение В.Ф. Войно-Ясенецкого в столичной церкви Сергия Радонежского, бывали у него дома, общались с ним в своих квартирах, учились и работали с его детьми или слышали о нем от представителей старшего поколения. Теперь свидетелей этой замечательной жизни осталось немного, и всем им уже далеко за восемьдесят.

Но и до сих пор иные горожане не понаслышке, а на основе личного общения с ним или с его пациентами, называют Войно-Ясенецкого одним из лучших хирургов ХХ века, широко образованным врачом в разных областях медицины и просто – человеком, обладавшим выдающимися душевными качествами.

Вот что поведала нам академик АН Республики Узбекистан, доктор искусствоведения Г.А. Пугаченкова:

«О Войно-Ясенецком я слышала в 30-х годах, как о странном по тем временам сочетании врача и священнослужителя. Для меня – убежденной атеистки – это казалось несовместимым. Тем более что в Ташкенте были свежи воспоминания о событиях 30-х годов, связанных с другим врачом – Михайловским. Но одну деталь о Войно-Ясенецком я узнала от археолога Всеволода Даниловича Жукова (1902–1962), старший брат которого, Сергей, был женат на его дочери…

Однажды, будучи в служебной командировке в Бухаре, В.Д. Жуков пил воду из тамошних крайне антисанитарных, полных заразной нечисти, водоемов-хаузов и заболел очень тяжелой формой амебной дизентерии. Врачи в Ташкенте посадили его на строжайшую диету. Исключены были почти все продукты, и он едва не умер не столько от болезни, сколько от голода. Узнав об этом, Войно-Ясенецкий распорядился: «Нужно есть!» и предложил – к ужасу своих коллег-терапевтов – съедать побольше тертых сырых помидоров и еще чего-то из живой растительности. И вернул человека к жизни. Он был хирургом, владел широкими познаниями в области медицины и природы. На этой широте позиций, в значительной мере, была основана и его книга о гнойной хирургии военных лет, удостоенная Сталинской премии».

А вот рассказ учительницы истории и географии Анастасии Васильевны Ступаковой (1918 г.р.):

«Войно-Ясенецкого знаю как врача. Бабушка очень меня любила и водила по врачам, так как я была очень худенькой. Кто-то ей посоветовал обратиться к Войно-Ясенецкому. Мы пошли к нему на квартиру, которая располагалась в районе Уездной улицы. Мне тогда было лет 9-10, но я очень хорошо запомнила этот визит к врачу, так как впервые меня осматривали так внимательно (прослушал сердце и легкие, осматривал горло, руки и ноги и т.д.). Наконец, врач сказал бабушке: «Этой бояться нечего. Эта долго проживет». Таким образом, оценка состояния моего организма оказалась очень верной. И вот я дожила до 86 лет, и умирать не собираюсь. Обслуживаю полностью себя и еще помогаю сыновьям и снохе».

Из беседы священника Сергия Николаева с одним из своих прихожан (запись 2003 года, текст воспоминаний нам любезно передал Р. Дорофеев):

«…Многие знали, что раны и болезни, связанные с нагноением, лучше всех излечит Владыка Лука (еще его называли профессор Войно-Ясенецкий).

Жила в Ташкенте одна семья, перенесшая всю тяжесть репрессий, ссылок и волею Божией попавшая в Ташкент. Муж занимался малярной работой, а жена трудилась по домашнему хозяйству. В начале 1937 года у них тяжело заболел сынишка: в ручку попала инфекция и поразила надкостную ткань. Пошло сильное нагноение надкостницы, грозившее гангреной.

Бедная мать обратилась в Ташкентский медицинский институт за помощью. По совету одного человека ей удалось с сынишкой попасть на прием к Владыке. Он осмотрел мальчика очень внимательно, отвел в сторону женщину и сказал: «Необходима ампутация». «Нет, – воскликнула женщина. – Пусть лучше умрет, чем будет калекой на всю жизнь». Владыка, удивляясь твердости молодой матери, удалился в операционную, где у него висела икона, и долго молился. Затем, выйдя, сказал: «Готовьте мальчика к операции», и удалился для приготовления всего необходимого для ее совершения.

Операция длилась часов 8-9. Вся рука и спинка мальчика покрылись множеством операционных швов. (Позже) сильно утомленный Владыка сказал, что было очень тяжело, нагноение распространилось до спины. Появилась опасность полного поражения организма.

Мальчик стал поправляться. Владыка полюбил его и даже брал с собой на утренние обходы больных. «Ну что – трудно жить на свете?», – спросил (однажды) Владыка. «Трудно», – отвечал спасенный ребенок».

Болислав Мстиславович Матласевич, отметивший в 2002 году свое восьмидесятилетие, вспомнил другой случай. В 1929 году его мама была на приеме доктора Войно-Ясенецкого с жалобами на боли в желудке. После осмотра он порекомендовал ей поехать в Семиречье, в местечко Ванновка и побольше пить там воды.

Наш современник Георгий Александрович Боряев (инженер, 1934 г.р.) называет Владыку своим крестным отцом по той причине, что в 1936 г. тот спас ему жизнь.

«Я лежал с матерью в ТашМИ в связи с крупозным воспалением легких. Состояние моего здоровья было критическим. На счастье, в это время в клинике встретила Войно-Ясенецкого. Она обратилась к нему с просьбой о помощи. Войно-Ясенецкий прочитал молитву, дал какое-то лекарство, и я выздоровел. Моя мама была женщиной набожной, хорошей портнихой. Иногда с просьбой что-то пошить обращался и Валентин Феликсович. Мы тогда жили совсем рядом.

В послевоенный период Владыка приезжал в Ташкент только один раз. Он приходил в наш дом. Это было в 1947 г., незадолго до отмены продовольственных карточек». (Из личной беседы в декабре 2003 года).

Эмоциональная по характеру оперная певица Государственного Академического Большого театра оперы и балета имени Алишера Навои Ираида Федоровна Чернева (1922–2005) не могла вспоминать отдельные моменты из далекого прошлого, связанные с именем владыки Луки, без слез:

«Как сейчас помню один из эпизодов. Однажды папа и Владыка встретились на нашей улице. Отец поднял меня, и я засунула руку в большой растопыренный карман рясы крестного и вытащила тоненькие печеньки, скорее всего просвирки. Этот человек очень дорог мне многократно. Он спас жизнь моему отцу: сделал ему трепанацию черепа. Оперировал и моего мужа».

О непростом характере Войно-Ясенецкого ходили легенды. Он из тех, кто не меняет своих принципов и убеждений. Все информаторы отмечали его необыкновенную энергетику и невероятную цельность личности. После трех тяжелых ссылок он не сломался, более того, нашел силы достаточно весомо заявить о себе.

Как вспоминали коллеги и близкие знакомые Войно-Ясенецкого, Владыка никогда не жил сытно, никогда не смеялся, но умел «мило улыбаться». Для священнослужителя, на наш взгляд, это единственно верное, естественное состояние.

Валентин Феликсович всю жизнь ратовал за бедных, за право получать необходимую бесплатную медицинскую помощь каждому, кто в ней нуждается.

Когда в мае 1918 г. Нарком здравоохранения поднял вопрос о создании Ташкентской высшей медицинской школы, профессору Войно-Ясенецкому удалось убедить начальство открыть среднее медицинское учебное заведение, которое работало бы по упрощенному варианту и готовило сельских (кишлачных) врачей. Однако через восемь месяцев школа была закрыта, а точнее – перестроена в медфак по проекту И.И. Орлова. Подобный поворот в решении проблемы подготовки медицинских кадров не повлиял на добрые взаимоотношения ученых и подтверждением тому фотоснимок, датированный 1935 годом, на котором запечатлены Войно-Ясенецкий и Орлов.17 

Давно уже подмечено, что первый камень обычно бросают оттуда, откуда не ждешь. И поэтому, видимо, полной неожиданностью для Войно-Ясенецкого стала вышеупомянутая Э.У. Махкамовым статья в газете «Правда Востока» от 9 апреля 1935г. под заголовком «На грани знахарства», подписанная несколькими врачами. Первым значился И.И. Орлов.

В 30-е годы прошлого века теплые отношения установились между семьями Аведовых и Жуковых-Войно.

В 1996 г. Нина Арташесовна (кандидат искусствоведения, 1924 г. р.) с большой любовью воскрешала в памяти те далекие годы.

«Что связывало моего отца Арташеса Аведова (1897-1957), иранского подданного, с С.Д. Жуковым-Войно, вспомнить уже не могу. У нашей семьи в Кибрае (в окрестностях Ташкента) на тот период имелся большой сад. За ним ухаживали наемные рабочие. Отец служил посезонно садовником в Иранском консульстве в Ашхабаде. Между прочим, сохранилась фотография, на которой он запечатлен с иранским консулом, а также купчая (1904 г.) на сад и другие документы, связанные с деятельностью деда и отца. Владение значительным участком земли на тот период создавало семье проблемы с местной властью. Видимо, на этой почве отец и близко сблизился с С.Д. Жуковым, зятем Войно-Ясенецкого, юристом по профессии. Сергей Данилович с женой Еленой, дочерью Войно-Ясенецкого, тогда жили в доме его матери (на ул. Свердлова). «Мама мне и моему брату Ване всегда говорила, когда мы шли в гости к Войно-Жуковым: «Если Владыка выйдет навстречу, подойдите и поцелуйте ему руку». Его считали святым».

Папу арестовали 3 февраля 1938 г. и поместили в областную тюрьму. Позднее нам стало известно, что он сидит в одной камере с Войно-Ясенецким. Вот каким образом мы узнали об этом… Однажды получив его одежду для стирки, мы обнаружили панталоны с вышитыми инициалами «В.Я.».18 

На следующий день после ареста отца Н.А.Аведовой арестовали и ее маму Сатенику. В следственной тюрьме (ныне на этом месте находится здание трикотажной фабрики «Юлдуз»), она познакомилась с молодой женщиной Симой, женой знатного афганца Раима Мухаммеди, бежавшего в 1929 г. из провинции Мазари-Шариф в СССР и осевшего в Ташкенте. Через год женщин освободили, но они продолжали общаться, тем более, что нужно было носить передачи своим мужьям по одному адресу.

Экс-губернатор Северной провинции Раим Мухаммеди в течение двух лет являлся соседом по нарам с епископом Войно-Ясенецким, и не один вечер вел мирный диалог на богословские темы с православным священником, терпимым к людям разных вероисповеданий и национальностей. Это эпизод из необыкновенной судьбы афганского принца подробно описан М.Поповским.

Нам удалось выяснить некоторые подробности ташкентской поры семьи Раима Мухаммеди.

Парадоксально, но после семилетней тюремной отсидки пришлому афганцу сразу доверили как носителю афганского и персидского языков преподавание на Восточном факультете САГУ (ныне национальный университет Республики Узбекистан). Один из его учеников, ныне академик А.П. Каюмов, подчеркивает его высокую образованность, воспитанность и доброту. На сборе хлопка «афганский принц» трудился наравне со всеми, считал себя «гражданином Союза». В начале 50-х годов семья Раимджона Умарова (Раима Мухаммеди) переехала в Москву.

Владыка обладал сильной харизмой, отличался необыкновенной добротой… В душе каждого, кто общался с ним или знакомился с его научными и философскими трудами, что-то изменялось к лучшему.

Кстати, неординарными врачами-бессребрениками, честно служившими науке милосердия и отечеству, являлись и его современники – врачи А.Д. Греков, А.П. Березский и др.

Военный врач А.П.Березский (1878-1945) с 1918 г. по 1919 год в порядке общественной нагрузки являлся председателем Больничного Совета, который впоследствии был преобразован в Ташкентский отдел здравоохранения. Сотрудничал с Войно-Ясенецким в конкурсной комиссии при Союзе врачей в 1918 г., которая решала вопрос о праве вернувшихся с фронта врачей занимать свои прежние места.19 

10 марта 1936 г. в «Правде Востока» в репортаже о слете отличников здравоохранения, в частности писалось:

«Анатолий Петрович Березский замечателен тем, что за все 34 года врачебной деятельности он не имел ни одного платного пациента. Вот уже 11 лет А.П. бессменно лечит рабочих Ташкентского трамвая. Обслуживание членов семей не входит в его обязанности. Тем не менее, доктор Березский в любое время дня и ночи (будь то обычный или выходной день) спешит по первому зову на квартиру к больному».