* * *

В Ташкенте ночи музыкальны.

Презрев законы тишины,

Поет цикад квартет вокальный

В сопровожденьи беданы.

Летят полночной птицы крики,

Шумит каштан, журчат арыки,

В Анхоре плещется волна,

На ней луны играют блики,

А над Ташкентом — тишина…

А в Ташкенте нынче листья падают…

Шорох слышен явственный к утру,

будто птицы крыльями нескладными             

жестко бьют по ближнему перу.

Золотые бабочки качаются                             

по простудной медленной воде,                    

где, должно быть, даже рыбке-частику

не полезно плавать в наготе.

Звонко. Распростерто. Переливчато.

Воздух, как антоновка, пахуч.

И как будто только для приличия

проплывают веретена туч.

И не нужно даже перешагивать,                    

чтоб ступить в тот терем расписной,

где забыто веет Верещагиным

и немного — русскою зимой.

Как описать ту жизнь, которой я

живу теперь! Как обозначить связи

с собою прошлым, с сутью бытия

в прозрачном и невычурном рассказе!..

Высокий шпиль, подсвеченный весной,

восходит на Гороховой, и взгляду

легко подняться к небу, и прохладу

измерить непокрытой головой

так хорошо… Мне внятен Ленинград,

но шествует со мной к Адмиралтейству

мальчишка, непричастный к лицедейству.

Ташкентский дворик мне туманит взгляд.

Там впереди, я жду твоих даров,

высокий шпиль. И ваших жду посланий,

карагачи моих воспоминаний,

и в каждый миг соединить готов

два города, две тайны, два труда

в одной судьбе, в единственной Отчизне

и, совместившей эти города,

единой и непостижимой жизни.

Глава из книги «АНТРЕ. История одной коллекции».

У Кеки были фантастические уши. Огромные, отдельно произрастающие с затылка, всегда красные, как вареники с вишнями, такие, словно его каждый день поздравляли с днем рождения. Когда-то виновника торжества дергали за уши ровно столько раз, сколько лет ему исполнялось. Уши потом горели несколько дней.

Кека в кепке — это анекдот, который пересказывать хотелось каждому встречному, прибавляя каждый раз что-то необыкновенное. Как светились уши на солнце, как плакали маленькие дети, увидев дядю с будто приклеенными огромными ушами, из которых росли пучки жестких волос.

Клоун из кошмаров.

Кека свое несовершенство чувствовал очень остро. И всегда и во всем хотел победы. Он выигрывал в ошички*, нарды, стоклеточные шашки и «очко». Он быстрее всех собирал вишню, делал отличную наливку, лучше всех чинил керосинки и керогазы. На этом таланты Кеки не заканчивались, еще он умел свистеть, и у него были лучшие голуби в округе. Взрослые, которых он зазывал на поле сражения, каждый вечер, шли, как на заклание, предчувствуя проигрыш. А играл он, между прочим, всегда на деньги.

Выходил на тропу победы во всеоружии (так и хочется написать — с томагавком), в пижаме (мода была такая) и в галошах на босу ногу. В карманах куртки имелся кисет с табаком, коробка спичек, бумажник и простой карандаш.

Он был человеком очень обстоятельным, долги записывал.

И никогда их не прощал.

Наш двор населяли разные народы — русские, украинцы, узбеки, евреи, крымские татары, поволжские немцы и один поляк, пан Милашевский. Он был из Армии генерала Владислава Андерса, командующего польской армией, которая формировалась на территории Средней Азии, и должен был воевать вместе с советскими частями на Восточном фронте, но Андерс настоял на выводе польской армии в Иран.

Пан Милашевский, случайно оказавшийся в водовороте событий и нелепых зигзагов судьбы, навсегда застрял в Ташкенте, хотя домой собирался до последнего дня своей жизни. И выпив, читал по себе поминальную молитву: «Марек был образцом терпения и искренней веры в промысел Божий».

Жили мы дружно, хотя взрослые очень много ругались, — громкими, визгливыми и противными голосами. Ссоры вспыхивали просто так, ни с того ни с сего, из-за мангалки, помойки, фининспектора, который точно знал, что в нашем дворе тайно шьются брюки из коломянки. И, конечно, из-за музыканта Алика Войциховского, который играл на трубе в цирке. Когда он напивался, а напивался он часто, теща тетя Лиза в дом его не пускала. Она выкидывала в палисадник старую раскладушку, на которой он и спал, свернувшись клубочком. Под утро обычно холодало. Одеяла она не давала ему принципиально. А он, проснувшись, тоже принципиально, начинал играть на трубе. Все буквально сходили с ума, когда часов в семь утра, а то и раньше, двор оглашался плюющимися звуками «Выходного марша» из фильма «Цирк».

 Дуть, видимо, ему было тяжело, дыхалки не хватало после принятого накануне. И тогда он переходил на вокал: «Да, я шут, я циркач, так что же? — орал он. — Пусть меня так зовут вельможи, как они от меня далеки-далеки, никогда не подам им руки», — показывал тете Лизе фигу и хохотал, как Мефистофель.

— Когда это кончится, Лиза! — не выдерживал кто-нибудь, стоя в очереди в дощатую уборную, которую называли «кабинетом задумчивости». Одну, между прочим, на тридцать человек.

— С моей смертью, не раньше! — кричала она с веранды.

— Этот же не умрет никогда!

— А вы что, мадам, не любите музыку? — пытаясь прокашляться, иронично кричал Алик. — Позовите Аню, Аню позовите! Мою жену!

— Твоя жена, между прочим, моя дочь, — ядовито парировала тетя Лиза. Она знала толк в скандале. Это был ее любимый жанр, освоенный виртуозно, ее личное Бородино!

— Нет! Она не ваша дочь, она хороший человек!

— Люди добрые, вы послушайте, моя дочь уже не моя!

Так пропить мозг!

Но это все была ерунда, так, разминка, физзарядка перед долгим днем, как говорится, упражнения для тонуса жизни. Потом Алик шел завтракать в семью, а днем тетя Лиза рассказывала, сколько получает ее зять, он все-таки закончил консерваторию, и не у кого-нибудь, а у самого Тимофея (она говорила Тимофэй) Докшицера в Москве, имел две работы и знал классический репертуар. Цирковой оркестр тетя Лиза презирала, что с него возьмешь, контрамарки, да кому они нужны, эти бумажки. Нам были нужны эти цветные бумажки, но детей ведь за людей не считают до поры до времени. Приличные люди в филармонию ходят Ойстраха слушать, а не в цирк, где один разврат, актерки — ни кожи, ни рожи, одни жилы, искусство называется — голую задницу всем показывать и с семейными музыкантами романы крутить с хитрыми намерениями.

А вот похоронным оркестром гордилась. Похороны, говорила она, это хороший кусок хлеба с маслом. Плохих людей без музыки провожают, а хороших — с почтением. И, действительно, только заслышав звуки похоронного оркестра, мы с дикими криками: «Хоронят!» выбегали на улицу и бежали за музыкантами чуть ли не до кладбища. Все пространство от неба до земли заполнялось звуками красоты и печали. Даже трудно было дышать. Кроме траурного марша Шопена, крошечного фрагмента из «Реквиема» Моцарта, еще играли и «Адажио» Альбинони. Покойник нас не интересовал вообще — ни сострадания, ни слезинки. Одно удовольствие, как в цирке.

Мы все тогда мечтали умереть с музыкой.

Однажды, уже потом, через целую жизнь, приехав в родной город, я пошла на кладбище навестить папу и маму.

На абсолютно пустой аллее старый человек играл на трубе.

— «Адажио» Альбинони, мадам? — спросил он вежливо и тихо. Я мгновенно его узнала.

— Спасибо, нет, — и протянула сто рублей.

Денег Алик не принял.

— Я не нищий, мадам, я музыкант, учился у Докшицера в Москве. Мои все здесь лежат, а я им играю, вот и все. Поиграл бы и вашим родственникам, мне все равно.

А тогда все еще были живы. И Алик приносил из цирка вкусное печенье, и тетя Лиза угощала нас, каждому по одному строго в руки. «Безе» было воздушным и очень маленьким.

Время было такое, есть хотелось все время. Иногда от Начальника выносили целое блюдо недоеденного плова и лепешки. Мы, конечно, налетали, как галки, но это почему-то считалось стыдным. Начальник ведал вопросами религии.

Иногда в наш двор проникали, будто проходили сквозь стены, черноглазые, смуглые тени в халатах, в зеленых бархатных тюбетейках, обвитые белыми чалмами. В руках у них обычно бывали какие-то свертки, узлы. И стоя перед закрытыми дверями на почтительном расстоянии, перед ступеньками, ведущими к заветной цели, они что-то просили негромко и протяжно. Дверь открывалась, словно они произносили магическое заклинание. Пришельцы скользили за эту дверь. И снова воцарялась тишина. Так же тихо они уходили, в руках, кроме хрустящих деревянных четок, уже ничего не было.  Никогда.

Двор мужественно нас подкармливал. Иногда на всех детей покупались огненные пирожки из требухи, которые в народе назывались «ухо, горло, нос». «Копыта и хвост» — добавляли мы сами от себя. Приходилось просто подпрыгивать, чтобы удержать горячий пирожок в руках.

С этими пирожками связано еще одно воспоминание, правда, уже школьное. Ломоносов глотает слюнки, глядя на толстую укутанную бабу, которая орет на весь Невский: «Подходи, налетай! Пирожки с луком, перцем, собачьим сердцем».  Мальчик еще не был памятником и примером, он был маленьким и голодным, и мы его тогда очень жалели, как будто он из нашего двора.

Но больше всего мы любили православную Пасху. Весна. Тюльпаны. Верба. Чистые полотенца с вышитыми красными петухами. Куличи. Яйца на блюде вокруг проросшей пшеницы, всегда двенадцать, по числу Апостолов. Вот когда мы наедались до отвала. Наши рахитичные животы раздувались, как арбузы. Марь Васильна, жена Кеки, специально для нас пекла маленькие куличики в банках из-под сгущенного молока. Своих детей у них не было. Куличики стояли у нее на столике в палисаднике, солдаты в белых шапках. А потом можно было самим выбрать  яйца, кому какое нравится. Красные всегда были нарасхват, потом шли зеленые, желтые, в самую последнюю очередь — мраморно-коричневые, которые красили луковой

шелухой.

Странным теперь кажется, что так было — в азиатском городе в маленьком дворике, на улице «Двенадцать тополей» идет битва за красное пасхальное яйцо. Бьются не на жизнь, а на смерть октябрята и пионеры, которые точно знают, что никакого Бога нет и воскреснуть в нашей стране нормальный человек не может. «Христосик» слово ругательное — слабый значит, блаженный. А потом наступал «звездный час» Кеки. Он выходил на арену двора, напевая: «Блеск, шик, иммер элегант»*, пританцовывая и предвкушая. Положив в кепку только одно синее яйцо, высший пилотаж, он предлагал нам сразиться — игра называлась «битки». Принцип такой — два человека берут по яйцу и ударяют ими друг о друга, у кого скорлупа проломится — тот проиграл. Сколько слез было пролито, сколько раз мы давали друг другу страшные клятвы — бежать, как только он появится, но ноги прирастали к земле. Чего мы только ни делали, чтобы обыграть Кеку, на какие шли хитрости, пускались во все тяжкие. И целиком зажимали яйцо в руке, и подставляли тупой конец, казалось, что биться «попкой» надежнее, и поплевывали на руки, и молились даже. Не было нам удачи, мы проигрывали. Кека гордо удалялся с полной кепкой разноцветных, как радуга, яиц.

А Марь Васильна потом страшно ругалась.

— Этот (она никогда не называла его по имени), опять у детей все яйца отнял, — говорила она тете Лизе, — ирод рода человеческого…

— Да, не музыкант! Душа молчит! — сострадала ей от всего своего справедливого сердца тетя Лиза.

— Это все от ушей.

Кека умер буднично — уснул и не проснулся.

Алик организовал своих. Отработав, как родному дяде, оркестр долго поминал и буйствовал во дворе. Соседям, как людям приличным, стол накрыли в доме.

И тут я увидела на комоде синее стеклянное яйцо, выглядевшее, как мертвый камень, гладкое и тяжелое. Кто-то открыл дверь, впуская пыльную струю света, радужные лучи вонзились в синее яйцо, как прожектора. Оно загорелось, хрустально засверкало, стало огромным и неподвижным. А через мгновение на стену прыгнул дрожащий солнечный зайчик, приглашая сыграть в какую-то неведомую мне игру, где правил не будет никогда и нигде. Даже в небесной канцелярии, куда мы так часто обращаемся в бессилье.

Шпрехшталмейстер только объявит, что исполняется смертельный номер. Выжившие будут жить дальше.

 * Ошички — игра бараньими косточками.

*«Шик, блеск, красота». Из «Куплетов цирковых велосипедистов», написанных композитором И. Дунаевским на стихи Лебедева-Кумача для кинофильма «Цирк». Первоисточник — комические куплеты Валентина Петровича Валентинова – автора обозрений, оперетт-мозаик, режиссера и переводчика.

Ташкент построен в лучшей части света,

Он весь-в просторной синей чаше гор,

И в знойные сорокодневные лета

Здесь ветром омывается простор.

Горюет солнце над чужой землёю

И радуется, восходя у нас,

Льёт кроткие лучи живой рекою,

Идёт…помедлить хочет хоть на час.

Как свежи и как звонки реки наши-

Чирчик, Ахангаран, Анхор, Салар.

Долина блещет бекасама краше-

Ташкента моего душевный дар.

Ташкент-алмаз бесценный в перстне мира

Здесь кровлю угнетённые найдут,

Здесь люди Азии, чьё сердце сыро,

Свой свет, свою надежду обретут.

Тоскует солнце над землёю чуждой

И отдыхает сердцем, медля здесь,

И забывает горести и нужды,

Расцветы наши видя-о грядущем весть.

Ташкент, ты-сердце Азии Срединной,

Ты-наша жизнь, ты-будущего свет!

Ты-равноправный брат в семье единой,

И здесь национальной розни нет.

Не будь художником, не будь поэтом,-

За Родину, за жизнь, за честь её

Борись, трудись!

И будет вечным светом,

Как лал, блистать достоинство твоё!

     Любимым  занятием  Мурата-ака,  в  течение  последних  нескольких  месяцев,     было  сидеть   на  травке  или    курпаче,     и  наблюдать  за  жизнью   Кукчи  у  обмелевшей,   но   все  ещё  бегущей  куда  -  то   речушки    вдоль  улицы  Маннона   Уйгура,     через  дворик  уютной  кукчинской    мечети,    мимо   трамвайных   и   автобусных   остановок   «Дарбаза»,  «Аклан»,    «Кукча»,   «Шофоиз»,   «Кукча  -  Актепе»   «Хандамир»,    «Таккачи»     и  т.д.,  не  названия  а   услада   слуха  и  сердца   для   тех,     кто  был  рожден  в  этих   местах,  вырос  в  этих  местах,   учился,   работал   и   женился.      Мурат  — ока  называл  жизнью  все,  что  он  видел  вокруг  себя  за  эти  несколько  часов  проведенных  на   трамвайной  остановке   Кукча,  посидев   немного  на  базарчике,   Мурат — ока  переходил  в  чайхану,  разместившуюся   на  месте  бывшего  летнего  кинотеатра  «Янги  Хаёт»,    там  рядом  с  офисом    махаллинской  комиссии  была  маленькая,  захудалая,  грязненькая   чайхана,   но  Мурата  — ока  это  абсолютно  не  смущало.

    
Он  радовался  каждому  солнечному  дню,    также  как  и  пасмурному,  в  каждой   погоде  он  видел  свои      плюсы.       Ежедневно,     он   приходил  на кукчинский  базар   бахчевых,   который  стихийно  возникал,  каждый   год   ранним   летом,   напротив    сороковой    школы  и   тянулся  вдоль   забора   на   месте  бывшего  зимнего  кинотеатра,  а ныне   территории   расширенного   кукчинского   кладбища,         там  он  садился  на  «курпачишку» (  стёганное  одеяло,   сделанное  под   матрас)  знакомого    продавца  дынь  и  арбузов,      и  наблюдал  за  народом  приходящим  на  базар,  проходящим  мимо,     садившимся  в  трамвай  и  автобусы,    заходящим  в  продуктовый    магазин  за  покупками.   За  несколько   недель   своих  наблюдений   за  жизнью  кукчинцев,    Мурат — ока  мог   безошибочно   определить  сколько  и  чего  купит  сегодня  такая  -  то  женщина ( его соседка),     а  вот  её  муж  сегодня  вечером   после  работы,  наверняка  прикупит  бутылочку   крепенького  и  понесет  его  домой,  на  улице  он  пить  не   будет,  это  не  такой   человек  чтобы  пить  по  углам    или   в  чайхане,    он  просто  сегодня  будет  ждать  гостей,   например,  свояка  с  женой  из  соседней  улицы.

Мурат  — ока,  очень  любил  наблюдать  за  сорванцами   пытающимися  стянуть   дыни  и  арбузы,   он,  вспоминая  своё  далекое  детство,    радовался  их  каждой  удачной  выбранной  дыне  или  арбузу,  но  потом  спохватившись,  он  начинал  укорять  пацанов,   чтобы  они  не  тащили  дыни  без  спроса,  а  лучше  бы   спросили  разрешения  у  продавца.    Но  современные  продавцы были  » теперича,   не  те  то,  что  давеча»,      и  они если  ловили  пацанов  пытавшихся  стащить  дыньку  или  арбуз,  то  норовили  даже  побить  их,      Мурат  — ока  уже  заплатил  несколько  раз  продавцам  бахчевых  за  украденные  пацанами   дыню  или  арбуз,  лишь  бы  те не  гонялись   за  ребятами,    позоря   в  первую  очередь  себя.    Да,  нравы    несколько  изменились.     Но  ничего,  и  это  пройдет.  Если  не  считать  нескольких  мелких  инцидентов   продавцов  бахчевых  с  пацанами,   то  Мурат — ока  был  доволен  тем,   что  он  обозревал  вокруг  себя,    был  доволен    и   своими    беседами    с  кукчинцами,    он  видел  изменения  в  жизни   своих  земляков,    видел  как  изменилась  Кукча,   сколько  новых  и  современных  домов  воздвигли  на  месте  старых  участков   в  махалле,    вот  только  его  сороковая  школа  стояла  без  изменений,  да   ещё   кукчинский  молочный  базар  переехал  на  две  остановки  дальше  по   улице  Маннона  Уйгура,   ближе  к Литературному  институту),    он  даже  иногда  комментировал   продавцу  бахчевых   про   изменения в   архитектуре   Кукчи   и   фасадов   современных   зданий,   сравнивая  их  с   аналогичными  изменениями  в  Питере,    Мурат  объяснял  хозяину  «курпачишки»   то,     что  разница  если  и  есть   в  современных  застройках,  то  небольшая,    просто  в  каждом  регионе   свои  критерии  красоты,  а  вот  соответствуют  ли  они  каким  либо  мировым  стандартам,  то  это  уже    будут   судить   следующие  поколения,      продавец  бахчевых  Эргаш  -ока,   только,    дивился  наблюдательности   Мурата   — ока.

Мурат  — ока  не  делал  секрета  из  своей  наблюдательности,   он   тридцать  пять  лет  отслужил  на  флоте,   начинал  матросом  -  радиометристом,    отслеживая    в  мониторе    действия  иностранных ( читай  американских)    кораблей  и  самолетов,   через  полтора  года  службы  радиометристом,     он  уже  мог  по  расположению    точки  на радаре  определить  что  это  за   корабль,    естественно   его  опыт    базировался  на  глубоком  анализе   ежедневных  данных   и  наблюдений  за  действиями   кораблей  противника,      затем   он  закончил  ВВМУРЭ (  Высшее  Военно  Морское  Училище  Радиоэлектроники  имени  Попова)   в  Ленинграде,   служил   на  эсминцах  и  крейсерах,   дослужился  до  звания  капитана  второго  ранга,  был  начальником  РТС (  Радиотехнической  Службы)  и  старпомом   на  крейсере,  а также  командиром   эскадренного   миноносца (эсминца).    У  Мурата  — ока была  возможность   стать    капитаном  первого  ранга,  ему  предлагали  повышение,   но  для  этого   надо  было  снова   переехать    в   Североморск,  а  его  супруга  Любаша,  никак  не  хотела  уезжать  из  Петергофа   где  они  жили,     в  суровое  Заполярье,   уж  очень  мать  у  Любаши  хворала,  сказывались  блокадные  годы,   да  никого  и  не было   у  неё   кроме  дочери,      тесть     Мурата  -  ока  умер  рано,    всего   через   несколько  лет    после их  с  Любашей  свадьбы,  но    успел   понянчить   внучку,   свою  любимицу   и  красавицу  Луизу.   После  смерти  мужа   у    Зинаиды   Анатольевны,   матери  Любаши   остались,  только,    дочь,    зять     Мурат   и   внучка   Луиза,   сын   у   Любы   с  Муратом     тогда  ещё  не  родился.       Мурат   -  ока,  первый  раз    увидел  свою  Любашу  во  время  увольнения,  это  случилось  в  Кронштадте,    в   Базовом  Матросском  Клубе ( БМК),   тогда  ещё  двадцатилетний    Мурат ,     старшина  второй  статьи   срочной  службы     флагманского    крейсера    Северного  Флота    «Мурманск».

 
Корабль ,  на  котором  служил  Мурат    пришёл       из  Североморска   на  Балтику     в  кронштадтский   судоремонтный  завод,    для    проведения  планового  ремонта,  начиная  с  очистки  днища  корабля   в  сухом  доке,  и  замены  многих  видов  оборудования,   так   как    по  плану  Министерства  Обороны  и   Генштаба  ВМФ  СССР,  этот  флагманский   крейсер   готовили  для  дальних  походов    в  составе  эскадры  военных  кораблей,  и  общим    выходом  эскадры    в  дальний  поход   из  Североморска  в  январе  следующего  года,  и  эскадре  следовало    выходя  из  Кольского  Залива   идти   мимо  острова  Кильдин,   потом   вокруг  Скандинавского  полуострова,   потом  по  Атлантическому   океану  через  Бермудский  треугольник ,  и  вдоль  Африки    до   Экватора,   а  затем   совершив маневр  под  названием  » Поворот  всем  вдруг»,    надо  было   развернуться  и  пойти  в  Средиземное  море    через  Гибралтар,    мимо  Геркулесовых  Столбов    с  заходом   иностранные  порты (  Алжир  и Египет)    для  проведения   нескольких   морских   учений  в  Средиземном  море,   при  содействии  атомных  подводных  лодок,   и   проводить  эти    учения,  надо  было  специально,  на  виду  у  Шестого  Флота  США (Знай  наших).      Корабли  Шестого  Флота  США  постоянно  сопровождали  советские  военные  корабли    не  только  в  Атлантике  и  Средиземном  море,  но  и  во  всех  других   океанах  и  морях  нашей   планеты.

   
Во  время  увольнения  Мурата,  студентка    пединститута  Люба  Медведева ,  проходящая  практику  в  одной  из библиотек   Кронштадта,  также       пришла    на  танцы  в  БМК  со  своей    родственницей  Настей,  и  когда   её  пригласил   на  танец  какой -  то     матросик,  то  она  обратила  внимание  на  его  длинные  и   темные  от  природы  ресницы,    потом  она  танцевала  с  другими  моряками,  а  когда  после  танцев   Мурат  попросил  разрешения  проводить  её,  то  она не  сразу  согласилась,   так  как  до  этого    у   Любы  попросил   разрешения       проводить   её,    курсант   военно — морского  училища.  Но  курсант,   где -  то  задерживался,   вернее  его  специально  задержали  друзья  Мурата  с  крейсера,   они    стали  расспрашивать  курсанта  о  житье  -  бытье  в  училище,  мол,  стоит  ли  им  тоже  поступать  в  это  училище,    как,   мол,  там  с  увольнениями,  а  самое  главное,  они  подробно  спрашивали  про      распределение   после  окончания   учёбы,  и  т.д..    Пока  курсант  отвечал  на  вопросы,  Мурат  увел  Любу  из  радиуса   видимости    БМК.    До  конца  увольнения  оставалось  ещё  полтора  часа,  а   до  судоремонтного  завода    где  стоял  корабль,  было  пятнадцать  минут  ходу,  Мурат  шёл  и  молчал,  он  никак  не  мог  найти  подходящую  тему  для  разговора  с  девушкой,  а   она  ему  очень  понравилась,   неожиданно  он  брякнул  ей,  что  она  похожа  на  Василису  Прекрасную из   фильма,   что  у  неё  такие  же  длинные  и  русые  косы.    Люба  смутилась,  она  не  привыкла  к  комплиментам,    и  чтобы  преодолеть   смущенность,    Люба  сама  начала  задавать  Мурату  вопросы,   она  спросила  его  откуда  он родом,   кем  он  служит,   нравится  ли  ему  морская  служба,  да  и   само  море,   Мурат  с  радостью  начал  рассказывать  о  Ташкенте,   но  в  этот  момент   они  уже  подошли  к  дому  родственницы  Любы,  где  она  жила  во  время  прохождения  студенческой  практики.

Мурат  набравшись  смелости  спросил  у  Любы   её   почтовый     адрес,  чтобы  иногда  писать  ей  письма,  так  как  в  увольнение  его  могут  и  не  отпустить  в  следующую   субботу   или  воскресенье,    а  если   ему,  все  таки   дадут  увольнительную,  то  он  хочет    пригласить   её  в  кафе  -  мороженое,  Люба  неожиданно  для  себя,    дала  ему  свой   Петергофский  адрес   и  телефон  своей   кронштадтской родственницы.    Мурат  окрыленный    радостью  от  предстоящих  встреч,  добежал  до  корабля  за    сорок  пять  минут  до  окончания  увольнения,   он  мог  бы  ещё,  не  торопясь,  спокойно,    полчаса    погулять  с  Любой  или  постоять  у  её  калитки.   Но  эта  мысль  пришла  ему  в  голову,  когда  он   уже  доложил  вахтенному  офицеру   корабля,    о  своем  прибытии  на  корабль.   Через  неделю,  в  следующую  субботу,  сразу  после  окончания   большой  приборки  на  корабле  и  флотского   обеда  с   компотом,    ему  дали  увольнительную,  и   Мурат ,    сойдя  с  палубы  крейсера    на  берег,  тотчас  бросился  бежать  к  дому  где  жила  Люба.     По  дороге  он  обогнал  какую — то  девушку  с  русой   косой,    но  пробежав  метров  двадцать  его  вдруг  осенило,  и  он  оглянувшись  увидел  Любу  возвращающуюся  домой  после  практики.    Мурат  покраснев  как  мальчишка  подошёл   к  Любе  и  сказал,  что  бежал  к  ней,  и  так  спешил,  что   увлекшись   не  узнал  её  и   пробежал  мимо.      Любе  понравилось,    что  этот   моряк  с  длинными  ресницами   так  торопился  к  ней.    Люба  сказала,  что  она  переоденется  и  через  полчаса  выйдет  к  нему.    Мурат  оставшись  у  калитки  закурил,   и  в  этот  момент   из  дома   вышли  родственницы   Любы,   её  двоюродная  тетя  Вера  с  дочкой  Настей  и   пригласили  Мурата  в  дом,   и  пока  Люба  собиралась,   тетя  Вера  расспрашивала  Мурата  о  службе,  Мурат  сообщил  тете  Вере,  что  он  собирается  поступать  в  военно  морское  училище   и  связать  свою  жизнь  с  флотом.    Тетя  Вера  одобрила  его  выбор,  сказав, что  моряки  никогда  не  голодали  и  не  будут  голодать,  у  блокадницы  тети  Веры  были свои  представления  о  хорошей  жизни.  Напоив   Мурата   чаем ,  угостив    печеньями   и   конфетами,     пока  Люба  собиралась  в   другой  комнате,      тетя  Вера   попросила  Мурата  не  обижать  её  племянницу,   сообщив,  что  Люба  скромная  и  порядочная  девушка,   а  уж  кто  женится  на  ней,  тот  будет   всегда  доволен  такой  женой.

В  этот    июньский   вечер   в  Кронштадте,  на  берегу  Балтийского  моря  Мурат  и  Люба  гуляли  до  самой  ночи,  которая  никак  не  спешила  прийти,  чтобы  дать  городу   свои  полчаса.    Мурат  рассказывал    Любе  о  своих  планах  на  учебу,   о  своем   флагманском  крейсере  Северного  Флота,  о  том  как  они  ходили  на    остров  Диксон,  о  походах  и  учениях  в   море  Лаптевых,  о  проливе  Вилькицкого,  о  ледовых  торосах  в  Карском  море,   о  Новой  Земле   и,  естественно,    о  Ташкенте,   о  родной  махалле  Кукча,  где  каждый  второй,  как  минимум,      комментатор  по  международным   вопросам,   а  каждый  первый,    претендент   на  пост  министра  иностранных  дел,     о  своих  родителях,  об  отце  фронтовике,  ныне  работающим      экономистом  на    «Лампочке»  ( Ламповом заводе),  о  матери,  преподавательнице  в  институте,  о дяде,  который  заставил  его  закончить  школу,  так   как   Мурат  не  хотел  учиться,  а  пойти  работать  на  завод.     Мурат  рассказывал  о  своих  друзьях  поступивших  в  институты,   а  он   сам,     отнесясь  к  этому  вопросу  несерьезно,  провалил   экзамены   в  ташкентский   институт связи,  и  поэтому    был  призван  на  службу  в  ВМФ.    Люба  больше  молчала,  она  не  хотела  рассказывать  о  своей  маме  и  тете  Вере  перенесших  блокаду,    и  спасшимся ,  только,   благодаря    военному  врачу,    будущему  мужу  тети  Веры  и  отцу  Насти,     посадившему  девушек   на  самолет  с  раненными  и    отправив   их     в   Оренбургский  военный  госпиталь,     из   окруженного  немцами   Ленинграда,   холодной  зимой  1943  года.  Потом  военврач   Константин  Иванович   Обухов  сам  прилетел  в  Оренбург  и  там  же,  через  полгода     женился  на  Верочке,    неожиданно  расцветшей   в  Оренбургских   степях  и    на   татарских  беляшах   Хадичи  -  опы,    хозяйки  дома   где  они  квартировали.
Обо  всем  этом  Мурат  узнает  позже,  став    курсантом  ВВМУРЭ  имени  Попова,  и  мужем  Любаши.

Тесть  Мурата,   руководитель  проектной  группы   ленинградского  «Метростроя»    Василий  Матвеевич    своего  зятя,      иногда,  будучи  в  хорошем  настроении,   называл     Вано  Мурадели,  в   честь  одноименного  композитора.
После  первого  настоящего  свидания  с  Любашей,  старшина  второй  статьи  Мурат  Ходжаев  не  был  в  увольнении   две  недели,     на  корабле  был  аврал,  эти  две  недели  показались  Мурату  вечностью,  но  тем  радостнее  была   следующая  встреча  с  Любой,      они  гуляли  по  городу,  по  берегу  Балтийского  моря,    даже  искупались  в  теплой   морской   воде,  потом  ели  мороженое,  потом   они  успели  попить  чай  у  тети  Веры,  а  потом  были  ещё  мучительные  две  недели  до  следующего  увольнения,   после  которого   Мурат      поехал   сдавать  экзамены  в  училище,  а  Люба  домой  в  Петергоф.
Из    семи  моряков    флагманского  крейсера   сдававших  вступительные  экзамены    в  училище,   поступили   четверо,   уровень  подготовки   специалистов        моряков  в  Радиотехнической  Службе    флагманского   крейсера   Северного  Флота,    под  руководством  капитана  третьего  ранга  Криницкого  был  на  высоте,  и  естественно,  что  были  особые   льготы  для  моряков  срочной   службы   при  поступлении  в  военные  училища,  чем  ребята  и  воспользовались.
    

А  ещё   двое  ребят   из  троих  не  сдавших  экзамены,     пересдали   их  на  следующий  год  и  таким  образом  тоже  стали  курсантами.    Учеба  давалась  Мурату  легко    кроме   физики,     сказывалась   слабая   школьная  база  по
   физике (кукчинские  пропуски  уроков, а  это  значит,  -   игры  в  лянгу и  футбол,  бесплатные  дыни  и  арбузы  с  кукчинского  базара,  курение  за  углом  школы  и   ещё   много  -  много   других  приятных  дел,    которым,   однако,      всё  время  мешали  эти  дурацкие   уроки ),   но  Мурат  просидев  почти весь  первый  курс  в  библиотеке   училища,  нагнал   однокурсников.     На  втором  курсе  Мурат  написал  родителям  о  своем  намерении  жениться  на  Любаше.            На  его   с   Любашей   свадьбу,   приехали  родители,  сестры  и  братья,  а  также  дядя  с женой.  Свадьбу  провели   в доме   Любаши  под  крики  «горько»,  с  водкой,  коньяком,  разными  марками   вин   и  шампанским.  Мама  Мурата  Мунновар  — опа  и  отец  Акбарходжа   — ока    высказали  свою  любовь   и     поддержку  молодым,  а  куда  им   было  деваться,   их   сын    стал  самостоятельным,    скоро  будет   морским  офицером,   а  невестка  Люба  произвела  на  них    хорошее  впечатление,  также,    как  и    её   интеллигентные   родители,  ставшими  сватами.    Родители  Любы,    Василий  Матвеевич   и  Зинаида  Анатольевна,    сразу  предупредили  молодых   и  сватов  о  том,  что   Мурат  и  Люба    будут  жить  с  ними,     так   как  Люба  у  них  единственная  дочь,   и  они  не  хотят  её  никуда  отпускать.  На  третьем курсе,    командир  училища    разрешил  Мурату   ночевать  дома    три  раза  в  неделю.     А  на  четвертом  и  пятом  курсах  учебы  в  училище,    Мурат   ночевал  дома  до  пяти  дней  в  неделю.   После окончания  училища,   Мурата  распределили  служить  на  эсминец  базирующийся  в  Таллине,   где  они  с  Любой  прожили   семь  лет,  потом  его  перевели    служить  на  Север,  а  Люба  с  дочкой  и  сыном,  рожденным  в  Таллине,    остались  дома  в  Петергофе.      Прослужив  в  Североморске  пять  лет,  Мурат  написал  рапорт  о  переводе  на  Балтийский  Флот,    так  как  хотел  быть  ближе  к  семье.  Но  оказалось,  что   в  Ленинградском   штабе  ВМФ   все  должности  были   уже   заняты (хотя  Мурату  и  обещали  найти  место  в  Штабе),   и  поэтому    Мурату  снова  пришлось  служить  на  корабле,      он  уже   был  капитаном  третьего  ранга,  и   вместо   начальника  Радиотехнической  Службы,  его  назначили  старшим  помощником  командира   крейсера,  выражаясь  по  флотски,  старпомом.    Прослужив  год   на  крейсере,    Мурат    получил  звание   «капдва»,  то  есть   капитана  второго  ранга,  и  его  перевели  командиром   корабля  на  эсминец.       Люба  работала  учительницей   в  школе,   и      освободившись   в  районе  трех   часов  дня,   занималась  домом  и  ждала  Мурата  со  службы,     а     Мурат,    если  не  видел  свою  Любашу   несколько  дней
    из — за  учений  или   несения  вахты    на  корабле,  то  начинал  безумно  скучать  по  ней  и  детям.
Они  несколько  раз  съездили  в  Ташкент ,  сперва   проведать  родителей  Мурата  и  родственников,  а  затем  на  поминки  отца ,  а  потом  и  на  поминки  матери  Мурата.

Служба   у  Мурата   протекала   разнообразно,   были    частые   учения   в самых  разных  точках    морей    и  океанов,    отрабатывали  стрельбы  из  главного  калибра,  из  зениток,    помогали  подлодкам   координировать  цель,  для  последующего  его поражения      ракетами  из  подводного  положения,    были  учения  по   химической   тревоге  на  выживаемость  в    штормовых  условиях,   и  много  -   много   других  учений   и  боевых  тревог,    были  частые     походы  в  Средиземное  море  и  Атлантику,      заходили  в  порты  Норвегии,   Алжира,    Египта,  Сирии,     Мальты  и  Гвинеи.  Очень  часто  отрабатывали   боевые  и    химические   тревоги   отрабатывали   даже   когда  корабль  стоял  у  пирса,        кстати,       начальник  химической  службы    флагманского  корабля,   знаменитый   на  всю  Балтику   капитан  третьего  ранга   Гоги  Тенгизович   Талаквадзе,     был    большим   любителем   застолья,    юморист  и  оригинал,  он     со  своим  обаятельным  грузинским   акцентом    рассказывал    сотни  историй   и    анекдотов  из  жизни  грузинского  народа,    и    как — то  раз,     капитан  третьего  ранга   Талаквадзе   с  глубокого  похмелья,   не  протрезвев   как  следует,  да  к  тому  же,  на  свое  несчастье,   был  вахтенным    офицером  корабля,   и    во  время    утреннего   построения  всего  личного  состава   на  верхней  палубе,  в  момент   праздничного    подъёма  флага,      в   честь       Праздника  Великой   Октябрьской   Социалистической  Революции -  7   Ноября,     в  присутствии   самого   главкома   Военно   Морского  Флота  адмирала   флота   Горшкова,    начальника  Штаба  ВМФ,    партийных  чиновников,     и  многих  -  многих   других  адмиралов,  а  также  корреспондентов   телевидения,  газет  и  журналов,      вместо  команды,   -  » На  флаг,  гюйс,   стеньговые  флаги  и  флаги  расцвечивания,  смирнооооо»!,   (  все   эти  флаги  и  гюйс  поднимаются  на  мачтах  кораблей,     только,    в  дни   больших   праздников) ,   капитан  третьего   ранга   Гоги  Тенгизович   Талаквадзе    подал   в  микрофон  команду,   «  На  флаг,  гюйс  и  до  фуя  маленьких  флажков,  смирнооооооо»!
Свой  поступок   Талаквадзе  мотивировал  тем,  что  забыл  все  слова  из  — за    чрезмерного   принятия    спиртного  на  грудь   накануне  праздника.

Бедного  Талаквадзе  разжаловали  до    капитана  -  лейтенанта,  и  влепили  месяц   офицерской  гаупвахты,  а  после  гаупвахты  Талаквадзе  отправили  служить  на  Северный  Флот,  где  он  и  служил   на  точно  таком  же   крейсере    до  самой  пенсии,    а  потом  уехал  к  себе  в  Зугдиди.     Все  моряки    Балтийского    Флота ,  а  затем  и  Северного,      любили  Гоги  Тенгизовича   Талаквадзе  за  его  юмор,   грузинское  гостеприимство   и    доброту  характера,     а  после  этой  его  выходки  он  стал  знаменитым  на  всех  флотах  СССР.
 

Командующий   ВМФ  СССР   адмирал  флота   Горшков,    уже  потом,  сам,    не  раз     смеялся  над  этой   и  другими   высказываниями    Талаквадзе.    Звание  капитана  третьего  ранга  Талаквадзе  восстановили  через  два  года.  На  пенсию  он  ушёл  капитаном  второго  ранга.

Мурат  и Люба  были    необыкновенно      красивой  парой,     Любаша  выросшая  на  примере  скромного   житья  своих  интеллигентных   родителей,    никогда  не  претендовала  на  всякие  дорогие  излишества,    она  была  счастлива  тем,  что  у  неё  есть    любимый  муж  и  двое  детей,   что  их  семья  ни  в  чем  не  нуждается,  и  что  её  муж  всегда   заботится  о  них.  Когда  Мурат  на  сэкономленные  суточные  (что  -  то  около  двенадцати  долларов  в  день)  во  время  заходов   советских   военных   кораблей    с  дружественным  визитом  в  иностранные  порты,  привез  ей   из   Алжира   необыкновенно  красивую золотую   цепочку    и    знак  её  Зодиака   итальянской  работы,   то  Любаша  даже  стеснялась  надевать     цепочку   с  медальоном  на  работу,  ведь  в  школе  где  она  преподавала,     ни  у  кого   из  учителей  не  было  даже  подобия   такой.  Люба    всегда   волновалась     за    Мурата,   особенно   когда       он   уходил   надолго  в    морской   поход,    писала  ему  длинные  -  предлинные  письма (  письма   и  прессу  морякам   подвозила  плавбаза  вместе  с  продуктами,  и   почта  вместе  с  прессой   шла  до  адресатов  месяц,    как  минимум),    считала  дни  до  его  возвращения,   готовила  к  его  возвращению  его  любимые  блюда,   а  в  день  возвращения  мужа,    Любаша   всегда   переправлялась  на  пароме  в  Кронштадт,     и  там  на  причале,  вместе  с  другими  женами   моряков,       встречала    корабль   Мурата   возвращающегося   в  родной  порт   из   дальнего   похода,  она  встречала  Мурата   в  течение  всей  его  службы  на  Балтике,  за  исключением    периода   службы      на  Северном  Флоте.   А  как  она  болела  за  него ,  когда  команда  Мурата  играла  в  футбол  или  волейбол   на  первенство  Балтийского  Флота,    и  вместе  с  мужем  огорчалась  поражениям  его  команды.

       Мурат,    в  отличие  от  восточных  мужей,     никогда  и  никуда  не  ходил  без  Любаши.    У  моряков  было  принято  отмечать  все  события   вместе  с  женами,    ведь  после  многомесячных   дальних  походов,  морякам  не  хотелось  расставаться  со  своими   любимыми   женами   даже  на  одну  минуту.    По  этому  поводу   есть  флотская  поговорка,  -  «Жена  моряка  -   всегда  невеста».      А  боцман     корабля    Северного  Флота,    где  одно  время  служил  Мурат,    бывший  кубанский  казак,    а  ныне   главный   боцман    флагманского  крейсера    мичман    Ермаков,    так   шутил  по  поводу   организации   встречи  женами   моряков    своих  мужей  из  дальних  походов,     -  «Жена  моряка  должна  встречать  мужа  держа  в одной  руке  рюмку  водки,  в  другой  руке  вилку  с  селедкой  и  подол  в  зубах».  Боцман  Ермаков,  своими    шутками  и  прибаутками  прививал   молодым   морякам  любовь  к  флоту,  а  через  флот  и  к  Родине,  боцман,    через  юмористические   поговорки  и    шутки  -  прибаутки,     подчеркивал  превосходство  военных   моряков  перед   сухопутными  войсками (  все  относительно,  каждый  род  войск  имеет  свои  определенные  преимущества  и  поводы  для  гордости),    новичкам  пришедшим  служить  на  корабль,   то  есть  салагам,  Боцман  поправляя  их  выправку  в  строю  шутил,   что  моряк     всегда   должен   быть  опрятен,   подтянут,  и  гладко  выбрит,    так  как  на  моряков   всегда  смотрит  народ,    ведь  старший  матрос  на  флоте,  что  генерал  в  пехоте.  И  когда   юные  салаги  довольно  улыбались,  то  боцман  добавлял,    -  «   А   ФЛОТСКИЙ    КОК,   приравнивается   армейскому   полковнику»,  тогда  салаги  начинали   неудержимо   ржать  над  флотским     юмором  боцмана.

 А  как    хорошо   Любаша   пела    песни,   особенно  ей  удавались   романсы,   а  когда  она  пела   романс  Ахмадуллиной,  -  «  А напоследок  я  скажу»   или  песню  «Ты  поговори  со  мною  мама»,   то
она  исполняла  эти   песни   так  проникновенно,  с  такой   душевной   теплотой,  что   все  слушающие   женщины  начинали  утирать  глаза  платочками,   и даже  некоторые   мужчины   шмыгали   носами  и  отворачиваясь   от  жен,     ненароком   дотрагивались  до   глаз,  а    Мурат  неплохо  пел   песни  Энгельберда  Хампердинка   и  отлично  копировал  Луи  Армстронга.

 Мурат  никогда  не  знал  других  женщин,  он  никогда   не   имел  не  то  что  романов,  а  даже  простых  дружеских  отношений  с  женщинами,   Любаша   и  Мурат  никогда  не  ревновали  друг  друга,  они  были  настолько  уверены  в  друг  друге,  что  им  и  в  голову  не  приходили  подобные  мысли.   Они  были   вместе   уже    больше  тридцати  лет,   а  чувства  у  них  сохранились  такими  же  как  в  первые  годы,   и   даже  бывая  в  гостях,  Мурат  с  Любой  иногда  отлучались  на  балкон  или  лоджию  чтобы   поцеловаться  и  остаться  вдвоем  хотя  бы  на  несколько  минут,  так  сильно  они  тянулись  к  друг другу.     Они  вместе  ездили  в   подмосковные  санатории  по  путевкам  выданным  в  Штабе Флота,  иногда  им  выдавали  путевки  в  Ялту,   иногда  в  Минеральные  Воды  или  Кисловодск,    но   почти  ежегодно  они  старались    вместе  ездить  отдыхать,  хотя  бы,     дней  на  двадцать,  оставив  детей  у  мамы,  а  остальную  часть,     длинного  военно -  морского отпуска,    они  проводили   вместе    с  детьми.  Но  бывало  и  такое,  что  Мурата  отзывали  из  отпуска,  тогда  они  срочно  возвращались  домой,  и  Любаша  готовила  мужа  в  очередной   дальний  поход    или   на  очередные  учения.

Потихонечку   уплывали  годы,    смывая    волосы  с  головы  Мурата,   и  окрашивая     русые   волосы  Любаши,     в  цвета  седого  Балтийского  моря.    Дочка  Мурата  и  Любы   выросла,  закончила  ЛГУ,     вышла  замуж  за   врача  дантиста  из   северного  городка  Стрежевой,   что  в  Томской  области,    и   с  мужем    уехала  туда  жить,   квартира  на  Лиговке  в  Питере,  полученная  Муратом  за  время  службы  на  Флоте,   и  приготовленная  в  наследство  дочери ,  теперь  пустовала,    Любаша  категорически  отказывалась  покидать   родительский  дом  и  переезжать  на  Лиговку,   да  и   сам   Мурат,    настолько    сроднился  с  квартирой  родителей  Любаши,    что   и  ему  не  хотелось  никуда   переезжать,   сын  был  пока  ещё   при  них,  но  как  потом  все  у  него  сложится,  было  ведомо,  только,     Всевышнему.    Своего   внука  Мурат  видел   нечасто,  пару   раз   дочка  привозила   «мелкого»  на  лето,  да  и  они  с  Любашей  и  сыном  разок  съездили  к  ним,    малыш    радовал   Мурата  своим   улыбчивым  взглядом,    и  если  у  него  ломалась   игрушка,  то   малыш  сам старался  его  отремонтировать,  то  есть,   действовал   по  принципу,   если   ломать ,  так  уж   до  конца,      Мурат  шутил,  что     внук  у  него,    мужик  самостоятельный  и    уже   вырабатывается    характер   настоящего   моряка.  Через  несколько  лет    Луиза  родила  и  второго  внука.
Всё  это  вспоминал  Мурат,    сидя   в  чайхане    на  Кукче,  вспоминал  свою  тещу   Зинаиду  Анатольевну,     которая   перед  смертью    благодарила  его  за  его  любовь  к  её  дочери,   Мурат   начал  называть  свою  тещу    мамой  ещё  до  свадьбы,  сразу  же   с  того  дня,  как  он  попросил  руки  Любаши.
Теще  Мурата  очень  нравилось   в  нем    то,  что   когда    Мурат  бывал  дома,  то  сам  ездил  или  ходил  на  рынок,  а  также    в  магазины  за  продуктами,   освобождая  таким  образом  своих  женщин  от  таскания  тяжестей,  а  иногда  и  готовил  им  плов  или   шурпу.    Мурат  очень  любил  свою  тещу  за  её    удивительный  такт   и  самопожертвование  семье,    за  то,  что  он  никогда  не  слышал  от  неё  не  то  что  грубого  слова,  а  даже  намека  на  грубость,     в  семье    родителей  Любаши   всегда  царила  любовь  к  друг  другу,
      все  вопросы  решались   за  столом,  каждый   в  доме  знал  свои  обязанности  и  выполнял  их  безотлагательно,   никому  и  ничего  не  надо  было  напоминать.

 
 Автомобиль   Мурата    месяцами  пылился   в  гараже,    на  ней  он  ездил,  только,  в   отпуске,   откровенно  говоря,    после  морских  дальних   походов,      океанских    штормов  и  качек,     Мурату  хотелось  не  ездить  по  земле,  а   просто  ходить  по  ней,   и  Мурат,  никак  не  мог  насытиться     ходьбой  по  земле,   они   с   Любой   могли  гулять  пешком  часами,  обходя  все    парки    Петергофа    и   улицы  Питера,   потом  зайти  в  первое  попавшееся  кафе  и  сидеть  за  мороженым   глядя  друг  на  друга  и  украдкой  касаясь  рук   под  столом,  совсем  как  в  год   первых    свиданий    курсанта  Мурата  и  студентки  Любы.       Мурат  не  был  великим   рукастым,  но  отремонтировать  утюг,  прибить  гвозди,  поменять  замок  в  дверях,    покрасить  двери  и  окна,     и    приклеить  обои  умел.   Но  все  эти  работы  по  дому  Любаша  выполняла  и   сама,  ведь  Мурата  не  бывало  дома   по  несколько  месяцев.

 Думая   и  вспоминая     свою   Любашу,    Мурат    аж  застонал,  чайханщик  Собир  — ока  подбежал  к  Мурату  и  спросил  все  ли  в  порядке,  Мурат  кивнул,  а  сам  опять  предался  воспоминаниям.          Его  ненаглядная   Любаша,     тяжело  заболела  несколько  лет  тому  назад,  Мурат  уже  был  на  пенсии,    он  делал  все  что  мог,   показывал  Любашу  самым  лучшим  медицинским  светилам  Питера  и  Балтийского  Флота,  но  болезнь  за  три  года   унесла  его  ЛЮБОВЬ.    Мурат  ничего  не  помнил   про   те   последние  дни    Любаши,
   хотя   он  все  время  был  рядом  с ней,  и  по  её    просьбе    читал  ей  вслух  её  любимую   книгу   «Сага  о  Форсайтах»,    за  неделю  до  кончины  Любаши,    из  Стрежевого     приехали  дочь  с  зятем  и  уже  большими  внуками,  и   только    присутствие   детей  и  внуков  помогло    Мурату  справиться  с  собой,  он  не  хотел  жить без своей  Любаши.     После  её  похорон,  он   ночами      стонал  в  подушку.     Дочка  специально  оставляла  ему  на  целый  день  внуков,   чтобы  Мурат  как  — то  забылся  смотря  за  ним,  а      сама  уезжала  на  кладбище  к  матери  и  плакала   там.     Бравый   флотский   офицер,   капитан  второго  ранга,    морской  волчара  Мурат,     за  месяц  после  смерти  супруги  превратился   в  старика  — пенсионера.    Дочка  с  зятем  хотели   забрать  Мурата  в   город    Стрежевой,    чтобы  он  пожил  с  ними.

  Но  Мурат    отказался,    наоборот,  он    сказал  им,  что  старшего  сына  Луизы,  уже  пора  отдавать  учиться  в  нахимовское  училище,  и  поэтому  парня  надо  оставить  у  него,     Луиза  с  мужем  обещали   прислать  парня  следующей  весной.   Мурат,   опустошенный  полностью   от  потери  своей  супруги,    никак  не  мог  привыкнуть  к  жизни  без  Любаши,   единственное  что  он  делал  ежедневно    и  тщательно,   это  ухаживал  за  цветами,  заботливо     выращенными   его  Любашей.   Мурат  и  Любаша   прожили  вместе  около   сорока  лет  в  любви  и  согласии,    никогда  не  ссорились,   и  называли  друг  друга    только   ласковыми  именами,     Любаша  называла   мужа ,  — «Мой  Мурик»,  а  он  её  иначе  чем  Любашей,   Любонькой,     Любимой  и  не  звал,    бывало,    что  он  не  видел  её  по  году,   это   когда  он   служил  на  Севере,   тогда  Мурат     неимоверно  скучал  по  супруге,   звонил  через день,  писал  ей  письма,    в   такой  период  жизни  он    начинал   ненавидеть  море  и  корабли,   ему  хотелось  «повесить на  море  замок»  и  умчаться  к  Любаше,    но  побыв  в  отпуске  пару  месяцев,  он  снова   скучал  по  морю  и   службе.    Мурат  был   настоящим   флотским   офицером,   без  всяких    ложных  деклараций  о  Родине  и  партии,    он  просто  любил  военную  службу  и   верно  служил  Отечеству,     Мурат   с  удовольствием   обучал  молодых  моряков  морскому  делу,   не  забывая  повторять   им  старую  царскую   поговорку,  что  у  России  всего  два  друга,  это   Армия  и  Флот.    Служба  на  флоте  у  моряков   всегда  ассоциировалась  не  СССР,  а  именно  с  Россией,  и   это      происходило  во  все  годы      советской   власти.      Наверняка,     это  случалось  ещё  оттого,  что    у  России  было  очень  много    великих  флотоводцев,     много  славных  побед,      существовало    неимоверное  количество    флотских  легенд  и  историй   сохранившихся  со  времен  Нахимова,  Ушакова,  Макарова     и   других   легендарных      флотоводцев    до  наших  дней.     Была    богатая  история   российского  флота,     были    великие  победы,  заставившие   уважать  русский  флот  и  русских  моряков,  как  друзей,  так  и  противников,  да  были  и  поражения,   но  русский  флот    имел  намного  больше  побед   чем  поражений.     В  Советское   время,  состав   флота  был  интернационален,    на  флоте  были  представлены   призывники  из  всех  республик  СССР,   как  и   все  национальности  проживающие  на  территории  СССР,   и  их  всегда  называли  русскими  моряками,     как  американцы,  так  и   народы   всех  остальных  стран,  и   даже    военные  моряки  из   прибалтийских  республик,    которые  всегда  были  русофобами,     в  дальних   заграничных  походах,     во  время  увольнения  на  берег ( это  было  в  Тронхейме,  Норвегия),  эти  прибалтийские   ребята,       с  гордостью  и  прибалтийским    акцентом    говорили  местным  жителям,  что  они  русские  моряки.

Сын  Мурата   Денис,  увы,  не  пошёл  по  стопам  своего  отца,   Денис  ударился  в бизнес,   имел  несколько  магазинов  и  небольшую  столовую    в  заводском  районе  Питера,    про  службу  на  флоте,  Денис  и  слышать  не  желал,    но  подтрунивать  над   преданностью  и  патриотизмом  своего  отца   он  и  не  думал,  наоборот,  он  считал,  что  таких  как  его  отец  верных    Родине    офицеров,  в  настоящее  время  мало   осталось.    Денис,   как -  то  после  смерти  матери,     заикнулся  о  том,  чтобы  продать  старую  отцовскую  иномарку  «Ауди»,  и  взамен  купить   отцу   новую,    но    Мурат  -  ока   на  предложение  сына  ответил  отказом,  и  побледнев  схватился  за  сердце,    эта  старенькая  «Ауди»   была  подарена  ему  его  Любашей   в  девяностые  годы,  когда  на  флоте  почти  не  платили  зарплату,   многие  офицеры  уволились  со  службы,  а  Мурат  терпел,  и  повторял,  что  все  наладится,  что  страна   обязательно   возьмется  за  восстановление  Флота.
 Любаша  в  это  время  работала  в  частной  гимназии,  имела  хорошую  зарплату,    и   поднакопив,   она  на  пятидесятилетие  Мурата  подарила  ему   «Ауди»,  автомобиль  был  уже  в  возрасте,  но  в  отличном  состоянии,   и   Мурат    смущенный  и  радостный  от       такого    внимания  и  заботы  к  себе,     проявленного  его   женой,     просто   расцвел   и  тут  же  обняв  свою  Любашу,  уткнулся   в  её  волосы,  скрывая  слёзы   радости.

Уже   потом,    Денис,  чтобы  не  обидеть  папу,    купил  рядом  ещё  один  гараж,  а  туда  пригнал   новую  «Ауди»  той  же  модели,  что  и  старая.
Отец,    будучи  в  это  время  в  Ташкенте,  ещё  не  знал  о  подарке  сына.  Денис  и  Луиза  уговорили  отца  съездить    в  Ташкент,  отдохнуть ,  проведать  родственников  и  знакомых,   друзей  у  Мурата  уже  не  осталось,    связь  с  ними  была   давно  утеряна.
 Но  соседи   на  Кукче  узнали  Мурата,   зазывали  в  гости,   и  хотя    Мурат  отвык  от   обычаев  махалли,  но  иногда  отваживался  принять  приглашение  и  потом   радовался  как  ребенок  тому,   что  не  разучился  понимать  родную   узбекскую  речь.
В  доме  на  Кукче  у   брата,  вернее  в  родительском  доме,  где  нынче  жил  его  старший   брат   Равшан  с  семьей,   и    где  остановился  Мурат,  не  все  было  в  порядке,    за  спиной  у  Мурата  происходили  какие  -  то  тайны  Кукчинского    Двора,      жена  брата   скупая   и   ехидная    Дильбар  — опа,   не  скрывала  своего  негативного  отношения  в  Мурату,    это  проявлялось  в  её  колких,    всегда   с  какой  -  то  подоплекой    шутках,  Мурат  не  понимал  в  чем  дело,  а    Равшан  — ока,    его  брат,     как  -  то  неприязненно   молчал.      Когда  Мурат  в  очередной  раз    поехал  к   младшей  сестре   проживающей  с  семьей  на    Актепе,    и     с  мужем  которой  у  него  установились    неплохие  отношения,     их  старшего  сына   Тимура,    Мурат   в  своё   время     определил   на  учебу  в   Нахимовское  училище,     к  данному  моменту    ставшему    курсантом    последнего  курса    военно  -  морского  училища,   за  это  сестра  с  мужем  были  бесконечно  благодарны  Мурату,  он   спросил  у   сестры  о  каком  -  то  недобром  молчании  старшего  брата,   вот   тогда  и  рассказала    сестра   Мурату,  что  жена  старшего  брата   Дильбар  — опа   злится  на  Мурата  за  то,  что  родители   по  завещанию   наследовали  половину  дома  Мурату,   и  теперь  она  всем  родственникам   жалуется,   мол,    если  этот   Урусвой ( обрусевший)  Мурат  -  ока  останется  жить  в  Ташкенте,  то  он  отберет  у  них  половину  дома,  а  у   них  семья  большая,   три  сына  и  три  дочери,    им  самим  места  не  хватает.   Лукавила  Дильбар  — опа,   её  муж  Равшан — ока,  уже    два  года   строил  большой  трехэтажный  дом   в  махалле  «Тутзор»,  что  находится   недалеко  от  улицы      Генерала  Узакова ( продолжение  Софийской).          Мурат  совсем  забыл  об  этом  наследстве,  он   никогда  и  не  думал  претендовать  на  него,   но  ему  пришла  неплохая  идея,   видя,    как   зять  Пулат,        муж  младшей  сестры    «бомбит»  целыми  днями   на  стареньком,  тридцатилетнем   «Жигуленке»,      чтобы   хоть  как  -  нибудь   прокормить  семью,   а  потом  по  несколько  дней  ремонтирует  его,  да  ещё   и   дежурит   по  ночам   в   каком  -  то  учреждении   охраняя  его,   то  Мурат  решил  сообщить   денежному  тузу  Равшану  — ока,  чтобы  тот  купил  новую  машину     Пулату,    а  он   тогда  откажется  от  своих  прав  на  наследство.    С  этого  дня  Мурат  переехал  жить  к  сестре,  и   оттуда,  ежедневно,     пешком  ходил  в  свою  махаллю  на  Кукче.  А   после  обеда   его  оттуда  забирал   Пулат.     Прошло  уже  пять  месяцев   со  дня  приезда  Мурата  в  Ташкент,  многое   изменилось  в  городе  за  время  отсутствия  Мурата  -  ока,   город  похорошел  как  молодая  девица  на  выданье,    Мурат  встречался  со  своими  двумя  флотскими  сослуживцами  по  срочной  службе,    ребята  сразу   узнали  друг  друга,    посидели,  повспоминали,  Мурат  рассказал  им  о  состоянии  дел  на  флоте,    прошло  больше  сорока  лет,  а  у  ребят  из  Ташкента,    до  сих  пор  болит  душа  за  «Флота  Расейские»,  и   они,  до  сих  пор    гордятся  тем,  что  служили  именно  на  флоте,   а  не  носили  сапоги  как  солдаты,  вот  что  значит  флотская   пропаганда  об  особенности  моряков и    флотского    образа  жизни.

Старший  брат  Мурата    Равшан  — ока,    скрепя  сердце   купил  зятю   новенькую   «Нексию»,  и  Мурат  в  тот  же  день  подарил  свою  долю  наследства  Равшану.    Обалдевший   Пулат  в  честь  такого  неожиданного  подарка,     принес  в  жертву  барана   и   организовал  для  родственников  небольшой   сабантуй.    Мурат  — ока  потихонечку  начал  собираться  домой,  в  Ташкенте  он  отошел   немного  после  смерти  своей  Любаши,    общение  с  родственниками,  правда  не  со  всеми,  было  для  него  бальзамом  на  сердце,   он  радовался  ежедневным  разговорам  на  узбекском  языке,  и  хотя  он  уже  подзабыл  родной  язык,  но   многое   вспомнил  и  восстановил  в  памяти,   и  даже  решил  начать  разговаривать  с  сыном  на  узбекском  языке (Благие  намерения).    Мурата  все  сильнее  тянуло  в  Питер,   к морю,    к  кораблям  родного  Балтийского  моря,   но  больше  всего    его  тянуло  в дом  где  он   был   по  настоящему   счастлив  со  своей  супругой,    Мурат   даже  вспомнил  строчки  из стихов   Бродского,    -  «На  Васильевский  остров,  я   вернусь  умирать»,    ему  хотелось  поскорей      начать   ухаживать  за  цветами  Любаши,    посетить  её  могилу   и  рассказать  там  о  своей  поездке  в  Ташкент,    хотелось  увидеть  дочку,  зятя  и   внуков,    и  поскорей  женить  Дениса,  сыну  было  уже  тридцать  лет,  а  он  и  не  думал  жениться,   Мурат   было  приглядел  в  Ташкенте  одну    шуструю  девчушку ,   внучку  соседки,  но  знал,  что  Денис   никогда   не  согласится  жениться  без  любви,   и  вздохнув,     Мурат  решительно  отказался  от   всяких  мыслей  о  сватовстве.    Мурат   сразу  вспомнил  себя,     ведь  он  — то   женился   в  двадцать  один  год,  один  раз   и  на  всю  жизнь,  а  вот  почему  не  женится  Денис   он  не  понимал.        Не  знал  Мурат  -  ока,  что  Денис   уже  встретил  свою  любовь ,  и  что  через  год  его  обрадуют  рождением  внучки,  так  похожей  на  бабушку  Любу.
 Жизнь  продолжается,  Мурату  — оке  надо  нянчить  дочку  сына,   отдать  старшего  внука  учиться  в  нахимовское  училище,   так  что,  ещё    рано    Мурату  — оке  идти  на  Васильевский  остров.

              Кронштадт  -   Кукча   -   Петергоф.

перевод с узб. Р. Фархади

Среди чинар и тополей,

Арчовых бархатных аллей

Два зданья строгих вижу я.

Волнуясь, подойду сюда —

И вспомню давние года…

Так здравствуй,

Молодость моя!

Ташкентский университет!

Здесь каждый — рыцарь и поэт

На трудных тропах бытия.

Открою дверь.

Войду сейчас

И встречу свет горячих глаз.

Вас—                                 

Однокурсники, друзья.

Так здравствуй,

Молодость моя!

Ташкентский университет,

Тобой взлелеян и согрет,

Постиг суть многих истин я.

В огонь бросала жизнь меня.

Шел в бой — и вышел из огня.

Судьбы крутая колея…

И чудится: открою дверь.

Войду, робея…

Верь, не верь,

С тобою снова встречусь я,

Подруга тех далеких лет…

Ташкентский университет —

Так здравствуй,

Молодость моя!

 Хорошо помню раннюю среднеазиатскую осень 1969 года. Очень любимую когда-то поэтом В. Луговским: с «павлиньими ночами», с «еле очутимым листопадом»…

Я недавно вернулся из армии. Устроился на работу в газету ТуркВО «Фрунзевец». Мои стихи и рассказы стали публиковаться в Ташкентских газетах и журналах.

В один из воскресных дней во двор нашего дома на Джар-арыкской улице открывается дверь и появляется молодой человек в полосатой финке и каштанового цвета брюках. В левой руке огромный арбуз. Незнакомец среднего роста, плотный, лицо круглое, загорелое. Над верхней губой аккуратные усики. Тёмные глаза излучают улыбку. Спрашивает легко, непринуждённо, здесь ли живёт такой-то…

—    Это я, — отвечаю, удивлённый необычным визитом незнакомца.

Он аккуратно ставит арбуз на крыльцо и протягивает руку:

—    Билял Мамбетов.

Так я познакомился с крымскотатарским поэтом, подписывавшим свои стихи — Мамбет. Хотя он и был старше меня, у нас оказалось много общего: любовь к голубям, к старым книгам, к путешествиям — в горы, на Сырдарью… И пусть мы писали на разных языках, являлись детьми разных культур, мы понимали друг друга с полуслова. Не зря же когда-то Есенин очень правильно подметил: «… Поэты все единой крови».

С того памятного дня наше короткое знакомство, с прекрасным голодностепским арбузом и маминой домашней вишневой настойкой, переросло в крепкую, надёжную и долгую дружбу.

Я переводил детские и взрослые стихи Биляла Мамбета на руский язык (причём делал это иногда без подстрочника, хорошо владея узбекским, — тюркские языки похожи), а Билял мои — на крымскотатарский.

А потом мы и работать стали в одном республиканском издательстве, только в разных редакциях: он — в крымскотатарской, я — в русской. И жёны наши стали там работать: моя — Таисия в корректорском отделе, а Биляла — Урие Эдемова, прекрасный прозаик, редактировала книги своих соотечественников. Мы часто заглядывали в кабинеты друг к другу, обедали вместе в чайхане Юсуфа-ата, где готовили знаменитый на весь город уйгурский лагман с хрустящими лепёшками прямо из тандыра — глиняной печи. За долгими разговорами, часто перераставшими в спор, высекалась истина, которая, похоже, нас обоих устраивала.

Я хорошо знаю — не понаслышке — от прямых очевидцев о несправедливой депортации во время войны (18 мая 1944 года) крымских татар. Как их насильственно заселяли в непригодные для жизни места, бросовые пустыри, солончаки…

Будучи издревле трудолюбивым народом, они построили со временем на этих землях благоустроенные посёлки, разбили плодоносящие сады, виноградники, провели к ним воду. Обширные поля забелели облаками хлопка, зашумели колосьями пшеницы… Местные прилавки базаров заметно пополнились овощами и фруктами: новыми сортами помидоров и огурцов, баклажанов и болгарского перца. А уж крымская хурма для местного населения вообще тогда явилась диковинной, как банан или кокосовый орех… Не зря же когда-то древние греки-понтийцы называли хурму — диаспирус, пищей богов за необычайно терпко-сладкий вкус и целебные свойства. Да, крымские татары всегда считались непревзойдёнными огородниками и садоводами.

Однако пока создавалась в поте и муках эта, кажущаяся, на первый взгляд обыденной «красота и изобилие», сколько пришлось пережить физических и моральных страданий людям, изгнанным из родных краёв! Адаптироваться  к местному климату, к новому месту, обычаям коренного населения.

В последний момент, спешно покидая дома, они успели прихватить с собой только самое необходимое — баульчик со скромным скарбом. А у некоторых и этого не было… Старики, старухи, матери, дети… Сыновья их воевали, а им приходилось начинать жизнь с нуля, с колышка. По-существу тоже участвовать в войне, только бескровной, но не менее опасной, — за выживание.

А если вспомнить долгий путь до места депортации! Голод, обезвоживание организма, когда поезд плёлся по нескончаемым казахстанским степям. Всюду подстерегающая коварная малярия, тиф. Сколько эти и другие болезни скосили людей в пути! Да, Билял всегда помнил те, будто живые холмики, сооружённые наспех из камней и суглинка вдоль железнодорожного полотна параллельно движущегося «чёрного» эшелона…

По официальной версии Сталин применил такие жёсткие меры к крымским татарам, якобы, за пособничество местного населения фашистским оккупантам.

—    Это так? — спросил я однажды Биляла.

—    Наверно, так, — сказал Мамбет. — Да, находились среди крымцев и предатели, и

полицаи, и просто провокаторы… А что среди русских их не было? Что русские не

 переходили на сторону врага?.. Чего стоит, например, один генерал Власов… Да, разные были люди… И слабые духом, и сильные, как гранит… Взять хотя бы, генерала Карбышева. Человека старой формации. Сначала белый офицер, потом перешедший к красным. Его волю не сломили никакие пытки врага! А герои-краснодонцы?!

Так и у нас были не только предатели, но и герои. Легендарный лётчик, дважды герой Советского Союза Амет-Хан Султан… Ему ещё при жизни поставили памятник в Алупке.

А наша знаменитая разведчица Алиме Абденнанова, награждённая многими медалями и орденами. Она приняла мученическую смерть от рук фашистов, как и Зоя Космодемьянская. Можно привести ещё множество примеров мужества и героизма моего немногочисленного народа. Спрашивается, нужно ли было из-за каких-то подонков лишать целую нацию родины, отнимать дома, нажитое?..

Мне нечего было противопоставить его размышлениям.

Вспомнился и другой случай. Во время обеденного перерыва я сидел в кабинете у Биляла. В комнате было многолюдно, шумно… Журналисты, писатели, художники… Все о чём-то громко и возбуждённо спорили. Вдруг дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился худощавый среднего роста молодой человек. Он робко спросил, как, мол, найти редактора крымскотатарской газеты «Ленин байрагы». Главным редактором этого издания был поэт Риза Фазыл. Человек серьёзный, партийный, но в душе глубокий лирик. Он сидел за соседним столом  и с кем-то сосредоточенно сражался в шахматы. «Это к нему», — показал Билял на Фазыла. Молодой человек  подошёл к главному, представился и сел на свободный стул. И тут я заметил несвойственную для подобной обстановки ситуацию. Люди, которые до этого времени ни на кого не обращали внимания и громко разговаривали, вдруг стали под разными предлогами по одному исчезать из кабинета.

Вскоре в просторной комнате нас осталось уже четверо: Риза с неизвестным посетителем и я с Мамбетом.

О чём говорили Фазыл и молодой человек, я не слышал, а мы с Мамбетом продолжали обсуждать новые переводы, то ли моих, то ли его — стихов. 

Когда незнакомец ушёл от Ризы Фазыла, я поинтересовался у Мамбета:

—    Это был поэт?

—    Нет, — ответил в рифму Билял и шёпотом произнёс: — Мустафа Джемилев.

Правозащитник. Недавно вернулся из очередной отсидки. Борется за возвращение крымских татар на родину.

Тогда мне стало понятно, почему так ретиво покинули кабинет работники пера и кисти. А вдруг всесильные органы заподозрят их в связи с неблагонадёжным человеком?!.

Жалею задним числом, что не познакомился тогда с этим честным и мужественным моим ровесником. Говорили, что он после депортации жил с матерью в небольшом узбекском шахтёрском городке Ангрене, потом в Мирзачуле, позже переименованном в Гулистан — город-сад. Мустафа изначально верил  в правоту своей борьбы. И в будущем добился этой правоты, достойно пройдя через огонь, воду и медные трубы непростой и противоречивой советской действительности.

Спустя многие годы Джемилев стал признанным лидером своего народа. Дважды избирался на Курултае — национальном съезде соотечественников председателем Меджлиса — высшего представительного органа Крымских татар.

Да, власти тех лет побаивались   новоявленных Робин Гудов, таких, как Мустафа Джемилев… Раз в году, в чёрную метку дня депортации — 18 мая  — крымские татары: взрослые вместе с детьми, не смотря ни на какие запреты и угрозы со стороны властей, как ручейки, со всех концов города просачивались к зданию Верховного Совета Уз ССР. С плакатами, письменными поручениями и просто громкими голосами они требовали своего возвращения на историческую родину. Милиция разгоняла их, самых непокорных насильно заталкивала в «воронки», а они требовали, требовали… Я сам был неоднократным свидетелем таких позорных разгонов. Молодые здоровые парни в милицейской форме с резиновыми палками бежали за женщинами с грудными детьми. И всё это происходило на фоне другой, мирно и созерцательно, разгуливавшей публики. Воистину, равнодушие во все времена не имело границ.

А ведь мы жили уже в развитом социализме. «Неужели подобное возможно в свободной стране?!.» — наверно, не я один задавался таким вопросом. «Возможно, возможно», — подсказывал разум, поскольку в памяти оживали другие более жестокие события. Расстрел рабочих в Новочеркасске. Об этом сквозь океанский шорох волн и наши глушилки напоминали зарубежные радиоголоса. Свои, естественно, молчали…

Благодаря Билялу Мамбету я познакомился со многими крымскотатарскими литераторами. Людьми яркими, неординарными, порой с трагическими и поучительными судьбами. Среди них особенно запомнился Шамиль Алядин, писатель довоенной закалки. Грузный, седой, удивительно общительный собеседник. Участник Великой  Отечественной войны. В тридцатые годы в  старом Крыму в его родительском доме одно лето гостевал и работал К. Г. Паустовский. Шамиль-ага очень гордился дружбой с известным писателем. Называл его «колдуном слова», а творчество его сравнивал с лучшими полотнами русских художников… Да и сам Алядин писал вдохновенно, широко, ярко. Об этом свидетельствуют многие его книги, особенно роман «Фонари горят до рассвета», изданный «Советским писателем». А потом не раз переиздававшийся. О чём был роман? О Чирчикстрое, о молодых неугомонных людях, о первой влюблённости, чистой, как весенний дождик, просеивающийся в свете утренних фонарей…

Таким мне и запомнился образ самого автора.

Но Шамиль Алядин был не только большим писателем, он ещё и руководил толстым литературным журналом «Йолдыз», что по-русски значит «Звезда», выходивший в Ташкенте на крымскотатарском языке, где среди начинающих писателей находилось место и для меня. А ещё до работы в журнале Алядин был директором литфонда Союза писателей Узбекистана.

Как-то, оказавшись в затруднительном материальном положении, я, тогда ещё юноша, не состоявший в творческом союзе, пришёл с Билялом Мамбетом к Шамилю Алядину.

 Объяснил ему всё как есть. Мэтр внимательно меня выслушал и сказал: «Пиши заявление!» Я написал. Алядин завизировал бумагу, и бухгалтер тут же выдала мне восемьдесят рублей. По тем временам сумма немалая! Аванс инженера… Причём эти деньги выдались безвозмездно, как разовая помощь начинающему литератору.

Жаль, что ныне с развалом писательских структур, выплеснули и эту добрую традицию, заложенную ещё великими писателями Л. Н. Толстым и И. С. Тургеневым, помогать «племю молодому, незнакомому»…

Память мою иногда посещает и образ милейшего человека, поэта и журналиста Амета Мефаева. Я с ним познакомился в редакции у Биляла Мамбета. Шумный, открытый, в противоположность своему облику, Мефаев писал удивительно нежные лирические стихи. А ведь этот человек с полной выкладкой испытал все круги земного ада, которые и не снились даже великому Данте. Войну, тяжёлое ранение, немецкий плен, концлагерь в Германии, потом свой лагерь… Не менее жестокий. Бесконечная вереница мучений, издевательств, унижений… И на зло всем смертям — выжил! А может, поэту в этом помогла песенка жаворонка, которую он впервые услышал в детстве в жаркой степи Джанкоя, или тихая колыбельная матери — «ай-неним» под старой грушей во дворике на Ай-Петри?..

Не знаю, не знаю… Одно лишь было ведомо: не любил Мефаев вспоминать страшные годы. Он топил их своими лирическими песенками.

Но война всё равно догнала поэта. Правда и на этот раз пожалела. Остановила сердце во сне.

И, конечно, не могу тут не вспомнить поэта-фронтовика, артиллериста-офицера, защитника Ленинграда Ризу Халида. Какая счастливая случайность! Я с ним тоже познакомился в кабинете у Биляла! И это знакомство так же переросло со временем в большую дружбу — и огромная разница в  возрасте здесь была не помехой.

С Ташкентом Ризу Халида связывали многие узы. Здесь находился его фронтовой друг и земляк по Крыму поэт Джевдет Аметов, работавший в то время на радио. Они вместе перед войной окончили одно артиллерийское училище. Воевали на Ленинградском фронте. А в Сырдарьинской области у Халида жила родная  сестра. Поэтому каждое лето во  время отпуска Риза Халид старался навестить милых его сердцу людей — иногда один, а чаще со всей семьёй: женой Екатериной, с дочкой  и сыном.

Ташкент «породнил» его и с другой войной. В самом начале афганских событий полковник Риза Халид не раз вылетал с местного аэродрома на военном самолёте в район боевых действий в качестве инструктора.

Я очень гордился, что Риза Халид ввёл меня, сына фронтовика, в свой узкий круг общения. У настоящих фронтовиков действительно было чему поучиться. Житейской мудрости, верности данному слову, таинствам поэтического мастерства.

Я с удовольствием переводил стихи Ризы Халида. В моём переводе они публиковались и в Ташкенте, и в Москве, и в Ленинграде… Переводы мне помогали оттачивать мастерство, учили чувству ритма, отбору деталей, музыке слога, пополнению словарного запаса…

Будучи  в гостях у Ризы Халида в Ленинграде, он познакомил меня со своими друзьями — питерскими поэтами Брониславом Кежуном, Соломоном Фогельсоном, Сергеем Давыдовым, Ниной Альтовской — это вечером, а днём мы гуляли по городу, по достопримечательным его местам. Были на месте дуэли Пушкина, сравнивая своё книжное ощущение с делами давно минувших  дней, с реалиями тех событий. Посетили также мемориал Пискарёвского кладбища, со щемящей болью читая листки из дневника ленинградской школьницы, умирающей от голода. Потом мы ходили по Марсовому полю. И Риза Халид показал мне место, где лютой зимой 1942-го стоял его зенитный расчёт… В день Победы пожилой поэт-фронтовик всегда приходит сюда и кладёт на мокрую брусчатку цветок гвоздики. Неумирающую капельку крови фронтового братства. Я благодарен Ризе Халиду за Ташкент, Ленинград, нашу дружбу — человеческую и поэтическую.

В конце 80-х годов мы с Билялом работали уже в разных местах: я в молодёжном издательстве, а Билял, кажется, на радио. Теперь наши встречи не были частыми. В городе всё чаще и громче заявляли о себе всевозможные митинги. По заводам, фабрикам, стройкам, агрокомплексам, учебным заведениям, творческим союзам замелькали-замельтешили эмиссары с жёлто-блакидной Украины, слишком разговорившиеся вдруг прибалты, шушукающиеся по чайханам азербайджанцы, рассказывающие своим единоверцам о приблизившейся мечте —  создании великого Турана, единого мусульманского государства на постсоветском пространстве. Только вот не спросили провокаторы-бедолаги согласия у власть имущих, кто добровольно отдаст свои насиженные кресла единому падишаху, и захотят ли они находиться у него в раболепном подчинении…

Вчерашние друзья, клявшиеся в вечной любви и верности, на глазах становились, если не явными, то уж точно тайными врагами. В быту и на рабочих местах в отношениях людей разных национальностей появился холодок, некое раздражение. Братство народов дало глубокую трещину, словно кто-то тайно и гадливо с треском порвал единый флаг, с которым наши отцы и деды когда-то самоотверженно дрались против единого врага — фашизма.

И ладно бы, если это происходило среди простого, в который раз за столетие, жестоко обманутого народа вождями-поводырями, а то и интеллигенция туда же… Стали расклеивать на фасаде Союза писателей трусливые плакатики, начертанные торопливыми  полуграмотными буквицами: «Русские — в Рязань, татары — в Казань!»

«А ведь это дело рук, наверное, поэтов, — подумал я, — которые совсем недавно были готовы расшибиться в лепёшку, чтобы только увидеть свой стишок опубликованным на великом русском языке…»

На сей раз с Билялом Мамбетом мы встретились в издательской столовой. Сели за свободный столик, взяли по одному первому — шурпе и пару салатиков.

—    Ты знаешь, — сказал Билял. — Последнее время мне почему-то снится старая

шелковица у отцовского дома в Крыму, будто я лезу по стволу за сладкими ягодками, но никак не могу до них дотянуться…

—    Думаешь уезжать? — спросил я.

—    Конечно, — сказал Билял.

—    Значит, это снится не шелковица, а родина. Ты мне об этом дереве рассказывал при

первом нашем знакомстве. Я помню.

—    Оно мне снится  всю жизнь. И ничего я с этим  поделать не могу.

—    Видимо, сон вещий… Не жалко тебе оставлять за бесценок прекрасную квартиру на

Юнусабаде, машину, дачу?… И начинать жизнь на новом месте опять с нуля… Да и возраст уже…

—    Когда на весах — благополучие или родина, я выбираю второе, — сказал Билял. О

чём-то вспомнил, улыбнулся: — На прошлой неделе я хотел заглянуть к тебе в гости по давней традиции с арбузом. Целый час выбирал на Алайском базаре, но так и не выбрал. Все какие-то бракованные… То ли бахчеводы стали никчемными, то ли хорошие сорта повывелись. В общем, не решился я заехать к тебе с пустыми руками.

… А вскоре Билял уехал с семьёй в Крым. Как и его родители когда-то, почти ни с чем. Начинать жить с начала.

Прошло  уже много лет, а о друге моём ничего не слышно. Счастлив ли он теперь на отчей земле? Ау, друг, отзовись! Я ведь тоже после тебя вынужден был уехать в Россию и начать жизнь с колышка…

Р. S. Очерк был опубликован два года назад в газете «Татарский мир», выходящей Москве. Тогда же в Союзе писателей Москвы кто-то из коллег сказал мне, что Билял Мамбет завершил свой земной путь в Симферополе. Это было больно, однако, подготовив материал для сайта, я ничего не стал править. Ведь истинные друзья всегда остаются для нас живыми, не так ли?

Сабир Абдулла

перевод с узб. С. Иванова

ТАШКЕНТУ

О, не отвергни песнь мою,

когда ты будешь мной воспет,

Я в этой песне воспою

  твоих садов весенний цвет!  

О город мой в родном краю,

мой пылкий стих тобой согрет,

Здесь розам цвесть и соловью

среди садов встречать рассвет!

Из края в край пройди Восток —

тебе красою равных нет,

Ты — честь и доблесть вольных лет,

ты — слава ленинских побед!

Ташкент, любимый город мой,

тобой  гордится  мой  народ, 

Пройдусь по улицам твоим —

  толпа друзей со мной идет,

И сердце просится в полет,

и гордо я смотрю вперед :

Никто среди твоих красот

 следов былого не найдет, 

От прежней ветхости лачуг

теперь не сыщешь и примет!

Ты — честь и доблесть вольных лет,

ты — слава  ленинских  побед!

За сорок лет Ташкент расцвел,

шумит  зеленый  город-сад,

В нем сотни клубов, сотни школ,

и много в нем дворцов-палат,

День ото дня, за годом год

все красочней его наряд,

Достоин громкой славы он,

хвалы достоин он стократ,—

Он весь — как лучезарный свет,

в цветенье всех цветов одет!

Ты — честь и доблесть вольных лет,

ты — слава ленинских побед!

                                                      (рассказ)

            — Завтра в летнем кинотеатре «Чапаева» показывают! Полезем на тополь?

            — Я «Чапаева» сто раз видел.

            — Ну и что! Я тоже. А всё равно пойду! Только конец смотреть не хочется. Жалко…        

            — Чего жалко?

            — Как чего? Его же убили.

            — Нет! Не убили.

            — Здрасьте!..

            — Здрасьте. Если поклянёшься военную тайну не выдавать, я скажу, что с ним было.

            — Да ладно… Тайну…

            — Как хочешь. Если тебе не интересно…

            — Стой, стой! Клянусь!

            — Тогда слушай.

            — Давай!

            — Знаешь, где сейчас Чапаев?

— Где?

— Здесь. В Ташкенте.

— Ты чё?! Фигня какая-то.

— Фигня? Тогда я пошел.

— Ну ладно, ладно! Подожди! Давай. Рассказывай.

— Когда Чапаев переплывал Урал, его, правда, ранили. Но там был дельфин.

            — Где?

            — Где, где! В реке! Он подставил Чапаеву плавник и довез его до берега! Короче. Если не будешь трепаться, то сегодня увидишь Чапая.

            — Где?!

            — На нашей улице.

            — У нас? А как я его узнаю?

            — А вот отгадай! Скажи, кто у нас самый добрый на улице? Кто нас всегда чем-нибудь угощает?

            — Кто?.. Тетя Оксана! Она нам яблоки…

            — Дурак, что ли?! Откуда у неё усы?!

            — А кто же тогда?!

            — Ну, вспомни, вспомни!.. Кто нам конфеты всё время раздает?! У кого орден, усы?!

            — Офигеть… Дядя Юлдаш!..

            — Уф… Ну, наконец-то! Дошло!..

            — Стой… А как же он в Ташкент попал?

— Так он же с фашистами воевал! Гитлер знаешь как его боялся?! Сто мильонов за его голову обещал! В общем, опять его ранили. А после госпиталя отправили в Ташкент, чтобы фашисты не нашли. И замаскировали.

            — Как?

            — Побрили наголо. Надели тюбетейку. Подарили ишака. Потом один генерал говорит: «Чё вы, как эти?! Бричку тоже дайте! Жмоты!» Чапаю быстро, сразу всё дали. И сказали, чтоб он был узбеком. Юлдашем.

            — А это зачем?

            — Дурак! Просочится к нам шпион. Будет искать Чапаева. Он же его по карточке будет искать?

            — Да…

            — Ну, какой шпион подумает на лысого узбека в тюбетейке и с ишаком, что он – Чапаев?!

            — Точно…  Во дают!

            — Ха! Думаешь, там одни дурачки сидят?

            — Подожди… А у Чапаева же две ноги было.

            — Правильно! А он… Он, когда в поезде ехал сюда, то на одной станции вышел купить пирожков и газет. И тут из-под будки выползла гюрза! Вот такая огромная! Так его укусила, что пришлось ногу отрезать. 

            — А-а…

            — Бэ. Только смотри, Юрка! Клятву дал!

            — Ладно… Ни фига себе!..

            Если бы Юлдаш слышал, знал, какие легенды сочиняют о нём мальчишки с его улицы, он бы, наверное, пил меньше.

Может быть. 

Но он не знал.

Юлдаш развез уголь.

Проехал на своей бричке мимо высокого забора воинской части. Мимо бани и парикмахерской.

Возле пивной умный ишак остановился сам.

Юлдаш слез с борта брички. Привязал поводья к столбу. Опираясь на палку, стуча деревянным протезом, похожим на бутылку, перевернутую горлышком вниз, пошел утолять жажду.

            — Смотри, смотри, вон он! В пивную пошел!

            Юрка, который только что дал клятву не трепаться, привстал с прибрежной травы и указал рукой через речку.

            — Тогда хорош купаться, — сказал обладатель военной тайны Сережка, — пошли! А то он все конфеты пацанам раздаст, пока мы тут загораем!

            Юлдаш, действительно, был чем-то похож на Чапаева.

            Усы, китель с орденом, командный голос и отвага.

            Пел он, во всяком случае, не хуже артиста Бабочкина, который и был для всех Чапаевым: пронзительно, душевно. Правда, было в двух песнях, которые  постоянно распевал Юлдаш, какое-то веселое разбойное отчаяние. Какой-то гибельный кураж.

            Он выходил из пивной. Садился с боку на борт брички. Ехал через мост реки Кара-Су на свою Набережную улицу и отважно, отчаянно распевал:

                                    Крутится, вертится шар голубой!

                                    Крутится, вертится над головой!

                                    Крутится, вертится, хочет упасть!

                                    Кавалер барышню хочет украсть!             

                                    Где эта улица, где этот дом?

                                    Где эта барышня, что я влюблён?

            Ишак, наизусть знающий маршрут, поворачивал с Бойсунской на Набережную. Юлдаш радостно вскидывал руки, заканчивая пение:

                                    Вот эта улица, вот этот дом!

                                    Вот эта барышня, что я влюблён!

            Мальчишки, игравшие в футбол, останавливались, выжидающе смотрели на него.

Ишак тоже останавливался.

Он знал, что хозяин сейчас снова вскинет руки и протяжно закричит «го-о-ол!», то ли смеясь, то ли плача при этом. Расстегнет китель, на котором слева, как надрез на груди, вспыхнет  черешневый орден «Красной Звезды». Достанет из кармана горсть карамелек-подушечек с прилипшей к ним махоркой. Раздаст их мальчишкам. Одному из них обязательно скажет:

- Парень! Забей им сегодня за меня три гола!

Потом крикнет ишаку:

- Чего стоишь, ишак вороной?! Наша песня ещё не спета! Пошёл! Хэч!..

Ишак кивнёт. Двинется дальше, по улице, к повороту на Гиждуванскую. И пока они не доедут до продуктового магазина, шар голубой будет вертеться, Юлдаш будет громко, безутешно уточнять место жительства песенной девушки.   

            В продуктовом магазине Юлдаш купит пачку папирос «Беломор». Продавщица Галя, поглядывая на входную дверь, нальет ему стакан «Портвейна». Юлдаш выпьет. Назовет Галю красавицей. Расплатится. Выйдет на улицу.

            И вот тут начнётся самое главное.

            Синий платочек.

            Юлдаш сядет на борт брички. Задерёт голову к небу. Прикроет глаза. И негромко запоет:

                                    Синенький скромный платочек

Падал с опущенных плеч…

            Потом он наберёт всей грудью воздуха. И не пропоет, а прокричит, простонет с вызовом две главные строчки песни:

Ты говорила, что не забудешь!

И обещала беречь!

                        Дальше он будет петь, выкрикивать на все лады только эти слова. Он будет курить и петь. Он будет, как тяжелые камни, забрасывать, швырять эти слова через зеленый забор дома, стоящего слева от магазина.

                        А когда, наконец, поперхнется, закашляется от дыма и слез, умный ишак стронет бричку с места и повезет хозяина домой.

- Не, Юлдаш не Чапай.

                        — Почему?

                        — Чтоб Чапаев в пивнушку пошёл?! Не-е!

                        — Дурак! Раненым туда можно! Бабушка говорит, они так залить своё горе хотят.

                        — Сам ты дурак! Вон мамин брат, дядя Ваня, не раненый и вообще не воевал, а ходит! Правда, мама говорит, что он с детства на всю голову контуженный…

                        В доме номер пять по Набережной улице жила учительница начальных классов Надежда Андреевна. Это её сын Серёжка придумывал легенды про Чапаева-Юлдаша и рассказывал их мальчишкам.

                        В тот последний день мая Надежда Андреевна сидела за столом в виноградной беседке. Проверяла тетради.

                        В калитку постучали.

                        Не вылезая из будки под солнце, пролаял Шарик. Обозначил свою бдительность.

                        Сережка перестал мастерить лук. Подбежал к калитке, открыл её. Крикнул в сторону беседки:

                        — Мама! К тебе тётя Гуля пришла!

                        Надежда Андреевна закрыла тетрадку. Вышла навстречу гостье.

            Гуля с трудом, натужно улыбнулась. Но когда поравнялась с учительницей, её вдруг затрясло. Она не выдержала и заплакала в голос.

            — Надежда Андреевна! Простите меня! Но я больше не могу, не могу я так больше!..

            — Гуля! Что с тобой? Что случилось? Пойдем, пойдём, дорогая…

            Они завела гостью в беседку, усадила на стул, села с ней рядом.

            Гуля вытерла платком глаза. Глубоко вздохнула. Попыталась остановить плач. Но он затряс её с новой силой.

            — Опять Юлдаш, — не спросила, а скорее констатировала  учительница.

            Гуля закивала головой. Часто и безутешно.

            — Надежда Андреевна! Мне  не к кому больше идти! Вы учили наших детей. Научите меня: что делать? Что мне делать?! Он меня истерзал… Мне стыдно смотреть в глаза соседям, родным. Сколько лет прошло!.. А он всё ездит, ездит! Замучил меня!..

            — Гуленька, успокойся. Скажи мне, пожалуйста, только честно: хоть какая-то твоя вина в этом есть?

            Гуля вздохнула тяжело.

- Ой, Надежда Андреевна… Когда Юлдаш уходил на войну, он подошел ко мне возле магазина и сказал: «Гуля, жди меня». Я так испугалась. Мне было четырнадцать лет, Надежда Андреевна! Я что-то ответила, не помню что. Когда он уехал, стала думать о нём. Решила дождаться. А писем не было. Он ни одного письма мне не написал! Не поддержал… Вы же помните, знаете, как тяжело нам тогда было?! И ждать, и жить… Помните, как мы с вами собирали кусочки угля на железнодорожных путях? Как у нас эти ведерки отнимали? Как мы ревели? Помните, сколько у меня было братьев и сестер? Семеро! Две сестрёнки умерли от болезней…

Гуля оправила платье на коленях. Продолжила.

- В конце войны заехал к нам дальний родственник из Учкудука. Он в командировку на завод приехал, за металлом каким-то. Посватался. Отец дал согласие. И я, Надежда Андреевна, не стала спорить, просить… Я же не дура была, понимала: теперь одним ртом меньше в семье будет! Благодаря моему отъезду кто-то выживет!..

Через восемь лет мужа в Ташкент перевели. И  мы приехали. С тремя детьми. Юлдаш уже был в Ташкенте. И началось это безумие! И не кончается… В чём, ну, в чём я здесь виновата, Надежда Андреевна?! Помогите мне, пожалуйста, скажите, что мне делать?!.

            Учительница молчала. Думала.

            — А ты пробовала с ним поговорить?

            — Что вы! Нет! Я его боюсь!

            Надежда Андреевна внимательно посмотрела на свою заплаканную сверстницу.

            — Давай сделаем так, Гуля. Я попробую, поговорю с ним. А там видно будет. И не «выкай» ты мне, пожалуйста: я хоть и учила твоих детей, но про уголь помню.

            На следующий день Надежда Андреевна пошла к Юлдашу.

            Идти было недалеко. Через четыре двора стоял его дом.

            Калитку ей открыл сын Юлдаша.

            — Здравствуйте, Надежда Андреевна! Проходите, пожалуйста! Вы к папе? Хорошо! Сейчас я его позову.

            Через минуту вышел Юлдаш.

            У себя дома, во дворе, он ходил без протеза. Опирался на палку. Широкая пустая брючина слева колыхалась от налетевшего тёплого ветерка.

            — О-о! Надюша! Здравствуй, соседка! Очень рад! Какими судьбами? Мои что-нибудь в школе натворили? – И, не дожидаясь ответа, крикнул сыну. – Акрам! Чой! Тез!*

            — Не волнуйся, Юлдаш. Всё в порядке. У тебя хорошие ребята растут.

            — Спасибо, Надя! Садись!

            Они присели на табуретки возле айвана**.

Учительница решила обойтись без предисловий.

            — Юлдаш, дорогой… Ко мне вчера Гуля приходила.

            Юлдаш  поискал глазами свою пачку папирос. Взял её  с айвана. Сказал сухо, изменившимся голосом:

            — Знает, кого послать… Другой бы человек пришел, Надя, я бы его, прости, ради Аллаха, прогнал в шею.

- Почему, Юлдаш?

- Чего людей будоражить? Воду мутить? О чём разговаривать, Надя?! И так всё ясно.

- Прости, но если тебе до сих пор, спустя столько лет, больно, может, не всё ясно? Может, ты или она тогда, до войны, не всё до конца поняли?

            Юлдаш отбросил коробок спичек на айван.

- Надя! А чего там было понимать?! Чего?! Мужчина сказал: кизим***, жди меня! Я ей что, по-китайски или по-немецки сказал?! Баракалла****… Я простой узбек, Надя! Я про любовь… не умею! Фашистов бить умел! Четыре года гнал этих шайтанов! А

про любовь – не умею! Терпеть умел! Когда мёрзлую землю часами рубил лопатой и не знал – окоп себе рою или могилу. Когда мне в глотку влили спирт и кость пилили, тоже терпел! Ещё я ждать умел! И что, Надя? Чего дождался? Мана сизга результат*****!..  Не по-ни-ма-ет она…  Это я ни черта не понимаю!

Он отвёл глаза. Учительница дотронулась до его плеча.

            — Всем, Юлдаш, тяжело было. И тебе там, и нам здесь. Здесь тоже нужно было и выжить, и…

            — Да знаю, знаю, Надя! Семья… Трудно… Но если бы мне сказали – «жди!» – я бы верблюжью колючку, корки арбузные жрал! Я бы умолял на коленях отца, мать… но дождался бы.

            — И она ждала, Юлдаш. Сколько могла. Ты же знаешь прекрасно: слово мужчины у вас закон. Её отец…

- Да знаю, знаю… Я только не знаю, за что мне всё это?! И почему, почему она меня, как чумы, боится?! 

            Надежда Андреевна посмотрела ему в глаза.

            — Да, боится. И я боялась, Юлдаш, когда мой первый муж приходил домой пьяный и кричал песню про трёх танкистов. Помнишь, как ты однажды меня от него защищал?

            Юлдаш опустил голову.

            — Помню. Сильно пил Гришка.

Помолчали.

            — Ты столько в жизни видел, Юлдаш, — сказала учительница, — ты сильный, умный человек. Ты должен понимать, что серьезные разговоры на трезвую голову нужно разговаривать.

            Юлдаш заскрипел зубами.

            — Ох, Надя… Вот сейчас понимаю, что ты права. Но что-то не получается, не сходится что-то у меня…

            Учительница встала.

            — Подумай, Юлдаш. Найди выход. И не обижайся, ладно?

            Юлдаш думал весь остаток дня. Весь вечер. Ночью ворочался. Выходил на улицу. Курил. Прислушивался к сверчкам, цикадам, лягушкам.

            Ничего они ему не подсказали.

Или он их не расслышал.

А на следующий день, так ни до чего и не додумавшись, снова заехал он после развоза угля в пивную.

И снова всё повторилось!

Песня про шар голубой. Раздача конфет.

Снова умный ишак повез его к продуктовому магазину на Гиждуванской.

И тут неожиданно вышел сбой.

Слезая у магазина с брички, Юлдаш увидел, что из калитки Гулиного дома вышел ее сын.

Юлдаш посмотрел на него. Тот не отвёл взгляда. Остановился. Тоже стал смотреть на Юлдаша.

И Юлдаша пронзила какая-то боль. Он вдруг крикнул подростку:

- Эй! Парень! Ну-ка позови свою мать!

- Её нет дома, — сказал сын Гули.

Эти слова не успокоили, а ещё больше разбередили Юлдаша.

- Я сказал: позови мать!

Подросток, не опуская глаз, повторил:

- Её нет дома.

- А где же она?! – крикнул Юлдаш.

То, что он услышал в ответ, заставило его вздрогнуть.

- Она сказала, что пошла к вам, Юлдаш-ака.

            — Ко мне?.. – Юлдаш испуганно смотрел на сына Гули. -Зачем?.. Ну, да… Ну, ладно…

            Он снова влез на бричку и погнал ишака домой.

            — Да Чапай он, Чапай! Смотри, как гонит! Как будто выручать своих мчится! Только пулемёта не хватает!

            — Ага… Может и Чапай… Чего это он?

            Гуля подходила к воротам дома Юлдаша, когда услышала цокот копыт. Тут же мужской голос окликнул её по имени:

- Гуля…

Она обернулась и увидела Юлдаша.

Ишак остановился. Поджал хвост. Прикрыл от страха глаза.

- Гуля, — хрипло сказал Юлдаш, — прости меня.

            — И ты меня прости, Юлдаш, — тихо сказала она.

            Они стояли друг перед другом.

И наконец-то, наконец-то им обоим не было страшно.

И наконец-то Юлдаш сказал то, что хотел сказать очень давно:

            — Я всё это время хотел задать тебе один вопрос. Ты помнишь  тот наш разговор? Когда я на фронт уходил.

            — Да, помню. Ты попросил меня ждать, — ответила Гуля.

            — И всё? – спросил Юлдаш.

            — Да, — сказала она.

- Вот видишь, — вздохнул он, — ты помнишь не всё.

- А что было ещё, Юлдаш?

Он открыл калитку.

- Пойдем.

Гуля вошла. Без страха. Почти не волнуясь.

Дочь Юлдаша поздоровалась с ней.

Она улыбнулась, ответила.

Юлдаш, ни на что не обращая внимания, шел к углу дома. Гуля шла за ним.

Они дошли до угла. Повернули за него…

Гуля остановилась.

Она увидела много деревьев. И грозди бордовых ягод на них.

Ягод цвета юлдашевского ордена. Словно кто-то собрал все ордена прошедшей войны и развесил их гроздьями в этом саду.

Она увидела это — и всё вспомнила.

Всё. До мельчайших подробностей.

И как моросил слепой дождь. И в каком платье она была. В какой рубашке был Юлдаш, когда подошёл к ней. Как он мял от волнения руками буханку серого хлеба.

Глядя на деревья, Гуля стала говорить.

Медленно и отчетливо.

            — Сначала ты сказал: «Девочка, жди меня, ладно?»

            Я испугалась. Что-то прошептала в ответ.

Потом ты спросил: «Какие фрукты ты любишь?»

Я ответила: «Черешню»

            — Правильно, — сказал Юлдаш, — вот теперь всё правильно.

*Чой! Тез! – Чай! Скорей! (узб)

**айван – терраса перед домом или внутри двора

***кизим – девочка (узб)

****баракалла – умница (узб)

*****мана сизга результат – вот вам результат (узб)

(рассказ)

Деду моему, Леонтию Сергеевичу, посвящается

Берег, со стороны которого двигались передовые части наступающих войск, оказался пустым: лишь чахлый кустарник, да жидкая рощица вдали от воды. Поэтому старый деревянный мост, который немцы торопливо взорвали при отступлении, разрушив только середину, было решено восстанавливать с противоположной стороны, где на крутом берегу чернела старая лесопосадка, – хороший строительный лес.

Перед саперным подразделением из тридцати конных гвардейцев была поставлена задача к вечеру следующего дня восстановить мост. О дальнейших целях командование не распространялось, но по опыту предыдущих наступлений саперы догадывались, что уже следующей ночью здесь, в стороне от основного удара, планируется прохождение мобильной группы, в задачу которой обычно входит нарушение планов отступающего противника. Дело осложнялось тем, что подразделение на этот раз не было обеспечено взводом охраны, как принято. Но гвардейцы, как всегда, приказ не обсуждали, только посетовали: «Эх, хотя бы пару пулеметов да винтовки б поменять на «пэпэша»!..» Да куда там! Бегом-бегом: на коней, и вперед!

Переправлялись ночью. Кони везли на спинах вьюки с инструментом. В рощице изготовили два небольших плота, на них погрузили овес для коней, мотки проволоки, бечевы, ящики с гвоздями…

Переправляться вплавь для Леонтия было всегда неприятно. По простой причине, в которой ему, крестьянину, признаваться было не с руки: плавал он плохо, можно сказать, совсем не умел. Выручал в таких случаях конь, непременный спутник солдата саперной части, в которую был реорганизован в начале войны кавалерийский эскадрон. Но Орлик, который верно служил последние полгода, на вчерашнем перегоне был ранен осколком снаряда, и его пришлось пристрелить. К новому коню, какому-то случайному, неизвестно от какого хозяина, безымянному хилому «воронку» Леонтий ещё не приноровился, одно хорошо – жеребец вел себя смирно. Даже имя ему не стал давать – временное животное. Когда входили в воду, Леонтий думал об одном: только б «доходяга»  держался на воде, иначе труба дело.

Вошли в воду, «воронок» послушно устремился за остальными конями. Леонтий плыл рядом, держась за седло, подгребая свободной рукой. Но на самой середине реки коняшка, тихо захрапев, пошёл ко дну. Леонтий успел отцепить от седла мешок с личным инструментом, однако с этой тяжестью тоже пошёл вслед за конём. Благо все это происходило возле плота, и Леонтия, изловчившись, ухватил  за гимнастерку лейтенант: «Левко, ты чего там потерял? Там добра нема, залазь до нас…»

Всю ночь просидели в леске, с оружием наизготовку, немного обсохли. Наутро, изучив местность, лейтенант приказал валить лес, рубить сучья и скатывать бревна к воде, к мосту. До этого определил дозоры. Один пост поставил в лесополосе, которая закрывала берег со стороны бесконечного поля. Здесь всё хорошо просматривалась.

Выше по течению обзор закрывали высокие холмы, за которыми виднелась грунтовая дорога, расходившаяся двумя ветками: одна дальше вдоль реки, скрываясь за следующим участком лесопосадки, другая, под прямым углом от первой, ныряла в низину за холмы. Если немцы подойдут с какой-либо стороны незаметно, – что вполне возможно из-за рельефа местности, – то саперов перестреляют как куропаток.

– Ты ж смотри, Леонтий, – наставлял лейтенант, – если что, дай знать, только без шума. Чтобы мы успели выдвинуться к холмам и там встретить. Фрицам ни мост, ни наше саперное хозяйство, – он кивнул на бойцов, готовящихся к работе, – видеть никак нельзя. Мы ведь с горки как на ладони, с двух «шмайсеров» покосить можно. Да и, главное, мост потом спокойно доломают… А вот если сами их сверху шугнём, подумают, что мы либо авангард, либо сильная разведка, связываться не станут и больше не сунуться, пуганые: все-таки мы наступаем, а не они. Конкретно: увидишь фрицев – тикай сюда!..

…Леонтий нашел удобную воронку от бомбы, обработал ее саперной лопатой, получился хороший окоп с бруствером. Причем, учитывая, что кругом такие же воронки, издалека его укрепление вряд ли можно определить как рукотворное. Устроился спиной к холмам, за которыми мост, лицом – к дороге. Все ничего, только штаны да гимнастёрка сыроваты. Мешает нагрудный карман, – это разбухли, намокнув, письма от жены и семейные фотографии, которые он всегда носил у сердца. Леонтий вынул влажный брикет из кармана. Выпала фотография, присланная в последнем письме. Семья почти в полном составе, только без него, хозяина, – жена Ульяна и дети: Ананий, Василий, Варвара. Подсушить бы, – с сожалением подумал, и уложил фотографии обратно…

Вглядываясь в окрестности речки с не запомнившимся названием, подумал: чужие края, а так же все почти, как дома. Иногда прямо чудится: не сон ли все то, что происходит? Вот и сейчас, даже земля цветом и запахом – как в Узбекистане. Черноты, а значит плодородия, маловато, не то, что на Воронежских просторах… Эх, Господи, все перепуталось. Который год война. Ладно, – германцы, здесь все понятно, а сами-то чего?..

…Только Леонтий женился – дошла до их воронежского села (наполовину хохлы, наполовину кацапы) коллективизация. По улицам ходили счастливые активисты в чужих сапогах и кожухах: «Кто был никем, тот станет всем!» – бывшая голытьба да пьянь «рассчитывалась» с зажиточными земляками-трудягами. Отца, сельского мельника, «раскулачили», но не выслали, – оставили работать на теперь уже колхозной мельнице. Мельница – считай завод, там одним «маузером» работу не обеспечишь, мозги да руки нужны. Большой дом, правда, отобрали в пользу одной малоимущей семьи, зато другой, поменьше, оставили, – сыновья с семьями, да дочка малая, народу много, где-то жить нужно. Кстати, отобранный отчий дом со временем пришел в разоренье: дырявая крыша, поросший сорняком двор, некормленая скотина… В конце концов, его сжег вместе с собой новый пьяный хозяин, старый сельский «невдаха».

Отца предупредил сосед, из активистов: «Сергей, оставили тебя в покое до поры. Политика такая идет: ликвидация кулачества как класса. Ждем указаний. Тем более, за тобой грешок еще с продразверстки». Намекал на случай с губернским уполномоченным, которого Сергей, ветеран германского фронта, не желая отдавать хлеб нового урожая, буквально насадил на вилы: «Вот так нас учили немцев бить!..» Продразвёрстник остался в живых, его спас толстый казенный кожух да ремень с медной бляхой. Рядом шли бои – белые сменяли красных, следом заходили казаки… – и Сергеем никто в суматохе заниматься не стал. Красный обоз с отнятым у сельчан продовольствием ушел дальше, но случай запомнился. В соседних селах некоторых «раскулаченных», вместе с семьями, уже ссылали в Сибирь. Сергей, не желая подвергать близких опасности, расселил сыновьев по хатам на разных концах деревни, потихоньку продал дом, отбыл из села вместе с дочкой (жены на тот момент уже не было в живых). Уезжая, сыновьям сказал: «Найду волю – дам знать. Авось пока вас не тронут».

Обратив всю землю в пользу колхоза, всем новоявленным колхозникам нарезали небольшие участки по окраинам под огороды. Актив уверял: насчет хлеба, картошки, овощей не беспокойтесь, что вырастим – то наше. На том колхозники и успокоились, высадив на личных огородах бахчу да огурцы.

Леонтий во дворе своей усадебки, рядом с хаткой стал строить добротный дом. Огород ему достался на окраине села, пнистый  клин у перелеска. Выкорчевал сосновые корневища, распахал землю и посеял… пшеницу. «Глупый ты, Левко, – посмеивались земляки, – на одном хлебе следующий год жить собрался? А как же насчет солененьких огурчиков на закусь? У нас покупать будешь?»

Богатый выдался урожай. Колхозный хлеб загрузили на подводы и увезли. Остались колхозники с «гарбузами» да тыквой на всю зиму – живи, как хочешь. С огорода намолотил Леонтий два мешка муки, они и спасли молодую семью – он да жена – от настоящего лютого голода, который довелось пережить черноземной губернии в тот черногод.

Таким и жил Леонтий всю свою жизнь: своим умом, не веря ни в посулы, ни в манну небесную, – сказалась отцовская «самостоятельская» жилка.

Отец искал волю на Урале, в Сибири, в Северном Казахстане. Нанимался в работники в сельской местности: ремонтировал, строил – мастером был на все руки. Присматривался к обстановке, к природе, к людям. Оценив всё вокруг, получал деньги за работу, быстро снимался с места, ехал дальше. Иногда посылал весточку детям: дескать, мы с вашей сестренкой живы, здоровы, чего и вам желаем. Наконец пришло от него обстоятельное письмо из-под Ташкента: так и так, устроился, колхоз добротный, люди такие же – русские да хохлы, никто никого не раскулачивает и не выселяет, построил дом, приезжайте, – семья должна быть вместе.

Слово отца – закон. Но сниматься с места боязно. Здесь как-никак все понятное. А что там в басурманских краях – неведомо.

Всё решил тридцать третий год. Кое-как перезимовали: колхоз, который год едва сводил концы с концами, отдавая по плану урожай государству; стало быть – полнейшее истощение, запасов никаких. В мае родился сын Василий. Засушливое лето. Опять маячила впереди несытная зима. И точно: принес Леонтий осенью зерно, выданное на трудодни, – мешок в нагрудном фартуке. Вышел на середину двора: «Цып-цып-цып!..» – наклевалась-наелась домашняя птица. Стало окончательно понятно, что это оказался не просто засушливый, а по-настоящему голодный год. Отряхнул фартук и сказал решительно: «Все, Ульяна, едемо до батьки!..»

Зимой, когда люд кругом стал пухнуть от голода, а «активисты», еле держась на ногах от недоедания, опять стали искать ведьм, виноватых во всех напастях (а так же потомков нечистой контрреволюционной силы, а также ей сочувствующих), Леонтий и Ульяна, взяв детей и несколько узлов, – сколько уместилось на бричку, – выехали в сторону вокзала. За околицей остановились, обернулись к селу. Перекрестились, поклонились своему новому дому, в котором так и не удалось толком пожить, заплакали, да так плача и двинулись дальше.

Вскоре следом выехали еще два Леонтьевых брата с семьями.

…В хлопкосеющий колхоз под Ташкентом приехали новые работящие семьи. Скоро сообща отстроили добротные дома, не хуже, чем вокруг. А жили здесь хорошо, потому как собрались в основе своей такие же люди, как Сергей и его сыновья да снохи, со всей России, оттуда,  где они вдруг стали изгоями. Жили вокруг узбеки, татары, позже появились целые поселения депортированных с Дальнего Востока корейцев.

 Жили, перенимая друг у друга обычаи, традиции, иногда заключая «смешанные» браки. И все же это был кусочек России: те же проселочные улицы, те же плетни, завалинки, девчата и хлопцы, гармони и хороводы, пруды и речки, вишневые и яблоневые сады… Народились новые дети, для которых эта узбекская благодатная земля стала не «второй», а настоящей Родиной. Через несколько лет, окончательно укоренившись, обустроившись, пришлые славяне уверовали: это и есть их доля и воля, так тому и быть.

Но война черным крылом опять нагнала страшную тень…

В июне сорок первого Леонтия призвали в Красную Армию. Таким образом ему опять довелось побывать на родине, в России, освобождая ее от коричневой нечисти, – проехать по ней, пройти, проползти… И вот сейчас он лежит на западных рубежах этой дорогой земли, любуясь красотами природы, вдыхая родные запахи, слушая знакомые звуки…

…Загудели самолеты. Звезды на крыльях, – наши. С востока на запад. На душе полегчало. Значит, будем дома. Скоро ли?.. Уже не так важно. Главное – выжить.

Под небесный шум, как видения, с двух сторон дороги одновременно вынырнули два мотоцикла с колясками. Остановились на значительном отдалении друг от друга, сразу же заглушили двигатели. Экипажи, – по два немца, – помахали друг другу руками, пожестикулировали, рты на замках. Двинулись, с автоматами наперевес, в сторону гряды холмов, за которыми – мост, где уже вовсю работали (отчетливо слышался стук топоров и «вжики» пил) саперы. Пройти немцам до цели оставалось шагов по полтораста.

Так получилось, что Леонтий оказался посредине, на равном расстоянии от каждого из мотоциклов. Если бы немцы появились в одном месте, то Леонтий спокойно бы отошел к мосту, и далее все развивалось бы согласно предположениям лейтенанта. Но сейчас это сделать невозможно: уходя в сторону от одной пары немцев, непременно становишься заметным для другой. Он разглядел на одном из мотоциклов пулемет, а на другом, в коляске, – зеленые ящики (возможно, взрывчатка).

Оставалось одно: немедленно вступать в перестрелку, чтобы сапёры, услышав выстрелы, успели скрыться в лесопосадке, занять удобную оборону. В таком случае подразделение уцелеет, а вот мост – вряд ли: если даже немцы, увидевшие саперную группу без охранения, и уедут, то затем непременно вернутся хотя бы с взводом автоматчиков. Тогда, вытеснив наших бойцов от берега, дорвут мост и, таким образом, расстроят планы наступления на этом участке. Но выбирать уже некогда: хотя бы сами тридцать хлопцев в живых останутся, домой вернуться, даст Бог. Ну, не тридцать, а двадцать девять, – за вычетом его, Леонтия, чего уж там, – четыре «шмайсера» против одной винтовки…

Конечно, можно вжаться в дно окопа, затихнуть мышью, тогда – «один из тридцати»…, – так не думал Леонтий, потому что уверенно брал на мушку ближнего вражину. Хлопнул выстрел, немец споткнулся, на секунду замер на четвереньках, завалился набок. Леонтий прыгнул к другому краю окопа, прицелился в одну из залегших фигур, выстрелил, таким образом уже окончательно обнаружив свое местоположение. Застрочили автоматы, засвистели пули, над головой поднялась пыль. В это время пришла мысль о том, что все еще может повернуться, как надо: немцы отступят к мотоциклам и уедут восвояси, не получив информации о том, что делается за холмами. Для этого нужно вывести из строя хотя бы еще одного немца, желательно с другого мотоцикла. Из положения лёжа сделать это невозможно: мешает бруствер, ограничивая обзор, и его противники, конечно, залегли, попрятав туловища за холмиками. Леонтий мелко перекрестился, передернул затвор, приладил приклад в плечу, чтобы потом не терять секунду, сориентировал винтовку в нужную сторону, пружинисто вскочил. «Эх, мать вашу сто чертей!..» Он выстрелил, в это время с противоположного бока по его окопу прошла длинная очередь…

Его отбросило на дно окопа. Глаза засыпало пылью. В это время грянули несколько дружных винтовочных залпов. Леонтий понял, в чем дело. Ай да командир! Видимо, оценив верно ситуацию, – идя на подмогу, но уже явно не успевая, – лейтенант по ходу скомандовал залпы в воздух, чтобы хотя бы таким образом помочь Леонтию, – испугать немцев: много нас, идем на поддержку! В дополнение грянуло с реки мощное «ура!» Потом затарахтели мотоциклы и через минуту это тарахтенье сошло на нет. Еще через некоторое время над Леонтием склонился лейтенант…

…Это было не первое и не последнее ранение Леонтия, солдата-победителя, дошедшего до Берлина, вернувшегося домой и прожившего долгую добрую жизнь. В том бою он оказался боком к строке автоматной очереди, точно между двух немецких пуль, которые оставили на его теле две рваные канавы – на спине и на груди. Пуля, что прошла над сердцем, разрезала, как ножом, письма и фотографии – их половинки, как память о войне, а может быть о Божьей справедливости, долго хранила семья.

www.netrebo.ru

 
Когда взлетали к небу города
И дыбом уносились ввысь деревни,
Издалека, величественный, древний,
Сиял Ташкент,
как добрая звезда.
Да он и вправду доброй был звездой
И самым щедрым городом на свете:
Великой опаленные бедой
К нему стекались женщины и дети.
 

Забудут ли когда-нибудь они,
Согретые тобою,
о минувшем!
Твои незатемненные огни
И скромное твое великодушье!
Да, скромное.
Неброское.
Порой
Как будто виноватое немножко:
«Мол, я обычный город,
не герой,
Мне не грозят обстрелы и бомбежки,
Я не Москва, не Минск, не Ленинград.
Я — тыловик,
хоть в том не виноват».

…И вдруг в Ташкент нагрянула беда!
Как грохот бомб,
подземных гроз раскаты.
Здесь фронт,
передний край,
здесь все — солдаты,
Теперь «в тылу» —
другие города.

…Вновь люди выбегают за порог.
Полы и стены оживают снова.
Опять земля уходит из-под ног —
В прямом,
не переносном смысле слова.
Моя земля!
Что сделалось с тобою?!
Ведь другом ты была на поле боя!
Ты помнишь, как,
отчаянно бранясь,
Мы падали, спасаясь от налета,
Коль в пыль — так в пыль,
А если в грязь — то в грязь:
В твоих объятьях замирала рота.
Земля,
пехоты верная броня,
Как храбро защищала ты меня!
А ведь была изранена сама.
Измучена траншеями,
устала…
Так чтож,
земля,
теперь с тобою стало?

Качаются деревья и дома.
И ты опять уходишь из-под ног…
Но знает город —
он не одинок.
Трубят фанфары бешеных ветров,
Летят листвы зеленые знамена:
В Ташкент!
В Ташкент!
К нему со всех сторон,
Как в дни войны,
приходят эшелоны,
Теперь они на выручку спешат

По зову сердца,
по веленью долга.
Здесь и Москва,
и Минск,
и Ленинград,
Амур, и Днепр,
и Енисей, и Волга.
В своей спокойной гордости велик,
Антенны душ намужество настроив,
Он стал легендой,
город-фронтовик —
Собрат военных городов-героев!

ВАШ      ПОДВИГ     ОТЧИЗНУ     СЛАВИТ.

НАГРАДА      ЕМУ    БЕССМЕРТЬЕ[1]

«Два чувства дивно близки нам -

В них обретает сердце пищу -

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Животворящая святыня!

Земля была б без них мертва»

А.С. Пушкин.

В 2012 году мы встретим  67 весну со Дня Победы советских войск над фашизмом — «это праздник со слезами на глазах». Тема второй мировой войны отражена во многих памятниках, в названиях улиц и площадей, обелисках и мемориальных досках, потому что в сознании людей она навсегда останется Великой Отечественной и никакой другой. Память противостоит уничтожающей силе времени и преодолевает физическую смерть. В этом ее величайшее нравственное значение. Совесть — это тоже память, к которой присоединяется моральная оценка свершенного. Без памяти нет совести, без уважения к могилам предков нет патриотизма — любви к Родине.

Испокон веков в Узбекистане с рождения ребенка прививалось ему чувство почтения к могилам предков, так как каждый человек, стар и млад, понимает неписаный закон: «Пока нас помнят, мы еще живем» (Низами). Человек воспитывается в окружающей его культурной среде. Его воспитывает прошлое и бережное отношение к истории наших современников. Без осознания прошлого, нравственной ответственности перед теми, кто завоевывал ценой жизни мирное небо над нашими головами, и перед далекими потомками, для которых историческое прошлое будет иметь не меньшее значение, чем для нас, — у человека нет будущего. Забота о прошлом есть наша забота о будущем. Мемориальные сооружения в этой цепи — памятники, монументы, надгробия — всегда составляли существенное звено в патриотическом воспитании молодежи, напоминая о важнейших вехах отечественной истории.

Мемориал воинского кладбища на пересечении улиц Усмана Носыра и Чопонота был открыт в 1975 году на месте захоронения полутора тысяч воинов, погибших в госпиталях Ташкента, глубокого южного тыла на фронтах Великой Отечественной войны. Здесь похоронены рядовые солдаты и 27 героев Советского Союза. Столица Узбекистана в трагическую пору военного лихолетья (1941-1945) выполняла одновременно несколько функций: она не только снабжала фронт отважными солдатами, боеприпасами, продовольствием, но оставалась приютом для многих беженцев и эвакуированных граждан из России. Здесь находился цвет русской интеллигенции: А. Ахматова, К. Чуковский, Н.Я. Мандельштам, А.Н. Толстой, Н. Тихонов, К. Симонов и многие другие деятели науки, культуры, искусства театра и кино. Сюда были эвакуированы многие заводы и фабрики, ставшие оплотом будущей индустрии республики. Тысячи детей, вывезенных с временно захваченной врагом территории, у которых война отняла родителей, были взяты на воспитание в ташкентские семьи. Все они были согреты теплом щедрого сердца узбекистанцев, простых людей, какими были Бахри и Шаахмед Шамахмудовы, воспитавших 15 детей разных национальностей. Их подвиг запечатлен в скульптурной группе, ещё недавно стоявшей в центре города перед  Дворцом дружбы народов (ныне «Истикол»), а сейчас у въезда в город на территории бывшего ипподрома. В трудную для города военную пору тысячи ташкентских ребятишек выехали на отдых в лучшие города страны, которых миновали бомбёжка и голод.

А. Ахматова в одном из своих стихов азиатского цикла «Третью весну встречаю вдали» от имени всех эвакуированных российских граждан гениально выразила признательность гостеприимному узбекскому народу:

«Как был отраден мне звук воды!

В тени древесной персик зацвел,

А фиалки дым все благовонней.

Кто мне посмеет сказать,

Что здесь я на чужбине?…».

Сегодня мемориал воинского кладбища напоминает нам о том, что на нашей земле нашли приют павшие воины, отдавшие жизнь за победу добра над злом, жизни над смертью. Аллея городов-героев в виде широкой лестницы ведет к воинскому кладбищу. На каждом из 10 лестничных маршей установлены стелы из гранита, на которых высечены имена городов. Под стелами находятся капсулы со священной землей, привезенной из Бреста, Волгограда, Киева, Керчи, Ленинграда, Минска, Москвы, Новороссийска, Одессы, Севастополя. На основной площадке в конце аллеи установлен венок Славы. У чаши Вечного огня — бюсты героев Советского Союза — Д. Усманова, В. Малясова, С. Рахимова, а на высоком холме — скульптура Скорбящей матери, венчающая мемориал. Гранитные надписи на постаментах и под барельефами напоминают нам живую связь времен: «Все для фронта. Все для Победы»; «Ваш подвиг Отчизну славит. Награда ему бессмертье».

В будни здесь часто можно увидеть гуляющих взрослых, играющих детей, уединившихся юных влюбленных и редких одиноких, убеленных сединами ветеранов войны. Но, к сожалению, мемориал в последние годы стал испытывать на себе неоднократные случаи вандализма и дикого варварства. Несколько лет назад в канун Навруза неизвестные подонки сожгли три дерева недалеко от монумента «Скорбящая мать», незадолго до этого сбили цифру на постаменте с датой войны. В этом году в конце апреля от беспечно брошенного окурка случайного прохожего сгорела часть живой ограды накануне празднования дня Победы. Правда, на следующий же день на  месте сгоревших кустов арчи посадили новые, но след от пожара из-за человеческого фактора в душе остался. Уже стало печальной традицией, когда ежегодно в новогоднюю ночь сбиваются и выковыриваются по  несколько букв из названий городов-героев.

Накануне Нового 2007 года я гуляла по Братским могилам и с ужасом обнаружила вопиющий  акт вандализма: были сорваны все буквы из цветного металла в названиях городов-героев: Брестская крепость, Смоленск и др. В скором времени буквы были восстановлены, но только из пластика, -  во избежание новых актов проявления людского  невежества и непочитания  святыни.

Я подумала, чем больше мы будем утаивать от общественности негативные явления с помощью негласной жёсткой цензуры в СМИ, тем их будет больше плодиться и разлагать общество, которое необратимо деградирует в своей информационной изоляции и косной темноте, несмотря на 21 столетие, которое называют веком высоких технологий и всемирного интереса к медиа-культуре. Европейский опыт актуализации вопроса самоидентификации современной культуры через медиальное сознание общества  есть созидательный импульс рождения медиа-культуры. Нельзя познать медиа-культуру — её можно и необходимо делать. Как мы пока ещё далеки от этого инновационного проекта!…

Разумеется, к празднику Победы, памяти и почестей, как в эти «горячие дни», люди вышли «хошаром», чтобы всё восстановить, подновить, подчистить силами служащих и простых горожан.

Однако администрации мемориала воинского кладбища во главе с  её заведующей Рано Саттаровной  Аринходжаевой не хватает средств  для усиления охраны священной земли. Надо отдать должное всем  двадцати пяти работникам обслуживающего персонала воинского кладбища и низко поклониться им за то, что они в любое время года, изо дня в день неутомимо здесь наводят порядок, сажают и постригают деревья, выращивают цветы. Но совладать с общим падением культуры и патриотического воспитания не под силу не только им, но даже учителям из ближайших школ — № 100 и № 26, воспитанники которых часто — просто от  «делать нечего» — посещают эти святые заповедные места.

Я разговаривала об актуальных проблемах патриотического воспитания молодежи с начальником управления гражданского обслуживания хокимията (мэрии) города  Х. А. Расуловым, начальником отдела воинского мемориала Якасарайского района Р. С. Аринходжаевой, с заместителем директора 26 школы, завучем по духовно-воспитательной работе М.Н. Сайфитдиновой и молодой учительницей химии Д. Аскаровой. Взрослые чистосердечно признают недостаток патриотического воспитания в школе, несмотря на ежедневные линейки, экскурсии и субботники. Д. Аскарова убеждена, что патриотическому воспитанию детей надо уделять больше внимания на каждом уроке: недопустимо формально проводить аудиторные уроки духовности в старших и младших классах, мало  проводить плановые экскурсии по мемориалу. Наших детей надо с первого класса приучать не разрушать, а беречь и приумножать все живое на земле. В этом году общественной молодёжной организацией «Камолот» были проведены субботники, в которых приняли участие работники финансового отдела хокимията, учителя и школьники Якасарайского района.

Не секрет, что многие учащиеся, знакомясь с творчеством поэта и литературоведа Хамида Алимджана (1909-1944), одного из основателей узбекской советской литературы, даже не знают, что он похоронен в Братской могиле (бывший Сквер коммунаров), а бюст его много лет украшал  Аллею поэтов (проспект Навои). Памятник  этому герою войны установлен на площади станции метро, носящей его имя. Кроме того, его именем названы улица и Дом культуры в центре узбекской столицы.

А что говорить о «генетической» памяти — памяти, заложенной в веках, переходящей от одного поколения к другому. Погребения почитаемых мусульманских святых традиционно становились местом поклонения и паломничества. Со временем при них формировались мемориально-культовые комплексы. Одно из знамений Пророка: «Ты видишь землю униженной, а когда мы ниспосылаем на нее воду, она волнуется и разбухает. Тот, кто оживил ее, — оживитель мертвых. Поистине, он мощен над каждой вещью!» (Коран). Узбекская земля оживлена светлой памятью  о героизме наших отцов и дедов. «Тем, кто насмерть стоял в грозной битве с фашизмом, — посвящается». С этих слов всенародной признательности открывается Аллея городов-героев мемориала воинского кладбища, по которой 9 мая мы взойдем, чтобы  традиционно вместе с более сорока послами ближнего и дальнего зарубежья возложить живые весенние цветы к подножию Скорбящей матери, отдать дань памяти не только погибшим воинам, но и тем ветеранам войны, кого уже нет с нами.

«На братских могилах не ставят крестов

И вдовы на них не рыдают.

К ним кто-то приносит букеты цветов

И вечный огонь зажигают»

В. Высоцкий, -

защищать надо не только свою Родину, но и память о героическом прошлом, чтобы сохранить  эту историческую память для наших потомков.

2012

28 апреля гостями «Мангалочьего дворика» были Николай Ильин и Баходыр Ахмедов, замечательные Ташкентские  поэты. Альбина Витольдовна Маркевич организовала эту встречу по просьбе всех любителей поэзии, посещающих музей Анны Ахматовой — за что ей большое спасибо от нас всех. Поэты прочли новые свои стихи, рассказали о своём творчестве. В этом творческом вечере приняли участие поэт Олег  Бардовский, Амина Денисова и Генадий Арефьев пропели песни на стихи  Баха Ахмедова. Поделилась своими впечатлениями критик Галина Громыко — спасибо за то что она посетила наш вечер.                                                                                                                                                                                                      

Когда иллюзии уходят

и оставляют адрес свой,

мы вспоминаем о свободе

и жизни тихой и простой.

И мир вдруг делается легким,

прозрачным, нежным и пустым.

И долгим выдохом из легких

уходит прошлое, как дым.

Вышел в свет новый номер иллюстрированного журнала Академии художеств Узбекистана “SAN’AT” (ART, ИСКУССТВО), 2012, №2 (54).

Журнал открывает материал, посвященный 15-летию Академии художеств Узбекистана и назначению на должность председателя Академии Акмаля Нуридинова,

известного живописца, народного художника Узбекистана, академика АХ Уз, интервью с которым мы предлагаем нашим читателям.

Рассказывается об итогах «ТОР-АRT – 2011» – ежегодно проводимой по инициативе Академии художеств Узбекистана церемонии награждения лучших мастеров изобразительного, фото и декоративно-прикладного искусств, искусствоведов, а также самых активных журналистов, освещающих события в сфере искусства.

Эльмира Гюль в статье «Среднеазиатская «Венера» – путешествие во времени» обращается к теме трактовки среднеазиатских женских образов с эпохи неолита до раннего средневековья.

Блок материалов «Памяти Мастера» посвящен 90-летию со дня рождения Рахима Ахмедова (1921-2008) – народного художника Узбекистана, члена-корреспондента Российской Академии художеств, академика АХ Уз, профессора. В блок вошли фрагменты интервью с художником, подготовленного еще при жизни Мастера, а также воспоминания о нем коллег, друзей и учеников.

В материале Камолы Акиловой «Лоскутные» миры живописца Сейрана Куртджемиля» рассматривается творчество одного из ярких и своеобразных мастеров современного изобразительного искусства Узбекистана.

 «Эксперимент цвета, философия формы» — так называется статья Оксаны Кадышевой, в которой рассказывается о творчестве наманганского художника Мухаммаджона Тожимирзаева, выставка которого прошла в Центральном выставочном зале АХ Уз в конце 2011 года и стала настоящим открытием для специалистов и зрителей.

Сайера Гафурова в статье «Золотой музыкальный ЛИСТопад…» рассказывает о фестивале, посвященном 200-летию со дня рождения великого венгерского композитора Ференца Листа и с успехом прошедшем в Государственной консерватории Узбекистана.

Нигора Каримова повествует о I Ташкентском международном кинофоруме «Золотой гепард», состоявшемся 19 – 25 октября 2011 г. в столице Узбекистана в рамках проекта Art Week Style.uz Фонда Форум и ставшем значительным событием  в культурной жизни республики.

Это – далеко не полный перечень материалов, вошедших в новый номер журнала “SAN’AT”. Завершает журнал хроника художественной жизни, освещающая наиболее значительные события в сфере культуры и искусства.

По вопросам приобретения и подписки просьба обращаться в редакцию журнала,

100029, Ташкент, Мустакиллик майдони, 2,

Тел.: (998-71)-239-44-51, Fax: (998-71)-239-46-86,

e-mail: sanatys@globalnet.uz,  sanatys@yandex.ru

У нас хорошая новость! Мы получили из Вены журнал «Венский литератор», где напечатаны материалы победителей и финалистов Международного литературного конкурса русскоязычных авторов «Литературная Вена». Среди них и наши соотечественники. Джасур Исхаков — финалист в номинации «Проза» с рассказом «Восьмой раунд с Робертом Тейлором», и Баходыр Ахмедов — финалист в номинации «Поэзия».

Думаю, нашим читателям будет интересно познакомиться с ними. 

Я люблю этот город,

          похожий на нас,

                    город резких и праздничных

                              красок.

Как о нас, все я знаю

              о нем без прикрас

                      по следам потрясений

                                    и встрясок.

Здесь простившись с тобой,

                   я все больше —

                                с тобой,

                                      этот город — как главный

                                                   экзамен.

Здесь глядят откровенно

                 и век, и любовь

                        обнаженными правдой

                                  глазами.

***

…Я буду скучать там, конечно, в Ташкенте,

о том беспризорнике милом, о шкете,

который, призвав развлеченья на помощь,

вдруг бросит мне в трубку, как «СОС» —

это: «Помнишь?»

Диктует дорога, она неизбежна,

вернусь не из Лимы, не из Будапешта,

но все небеса, где нет нашей зарницы,

для нас — заграницы, для нас — заграницы!

Ребенок мой мудрый, все страхи — химера,

пока ты со мной, рычаг Архимеда…

И пусть как рефрен упоенно хвалебный

мне в уши гремит там чуть свет:

• «Ташкент — город хлебный,

• Ташкент — город хлебный!» —
  а сердце:

«И дружбой, и песней…» —

в ответ.

Когда я иду по Ташкенту,

Иду по всей моей стране.

Здесь по-грузински листья шепчут,

Но их язык понятен мне.

Как мне послать кусочек солнца

От всех: и взрослых и детей —

Тому строителю эстонцу,

Что подарил Ташкенту тень?

Ташкент и осенью весенний.

Ташкент, цвети и молодей!

Сильнее всех землетрясений

Сердцебиение людей!

На месте битвы Сталинградской,

Где горький запах чебреца,

Из-под земли, в могиле братской

Стучат узбекские сердца.

Герои — в памяти и рядом,

И, как цветущий монумент,

Встает огромным братским садом

И улыбается Ташкент.

Ташкент и осенью весенний.

Ташкент, цвети и молодей!

Сильнее всех землетрясений

Сердцебиение людей!

Идешь в Ташкенте на свиданье

И дышишь воздухом веков,

И так легки в Ташкенте зданья,

Как будто все из лепестков.

Сибирским скрипом двери дома

Напоминают про леса,

И окна светятся так добро,

Как будто русские глаза.

Ташкент и осенью весенний.

Ташкент, цвети и молодей!

Сильнее всех землетрясений

Сердцебиение людей!

24 апреля 2012 года в Москве, в «Президент-Отеле» на Большой Якиманке, в Большом Петровском зале состоялась VII торжественная церемония награждения лауреатов международного литературного конкурса «Русская Премия». В номинации «малая проза» диплом 3-й степени получил Евгений Абдуллаев (Сухбат Афлатуни) за повесть «Год барана». Это большая победа – в конкурсе участвовали несколько сотен произведений со всего мира: США, Европы, бывших республик СССР, особенно много было представлено произведений в номинации «малая проза», где Евгений – один из трех победителей.

Об остальных номинантах можно прочитать здесь: http://www.kultinfo.ru/novosti/928/

Евгений Абдуллаев на сцене получает диплом.

Татьяна Малкина ведет церемонию.

Главный редактор журнала «Дружба народов» Александр Эбаноидзе представляет Евгения Абдуллаева.

Евгений Абдуллаев читает отрывок из повести «Год барана» – о русалке, обитающей в Анхоре и Комсомольском озере.

[....]

Третье месте занял Евгений Абдуллаев (Узбекистан) за повесть «Год барана», написанную под псевдонимом Сухбат Афлатуни. Евгений Абдуллаев – был победителем конкура «Русская Премия» в год ее основания – в 2005 году. Тогда его «Ташкентский роман» занял первое место в номинации «крупная проза» и был впоследствии выпущен в рамках издательской программы «Русская Премия» в издательстве «Амфора». Награждал лауреата главный редактор журнала «Дружба народов», писатель Александр Эбаноидзе.

Полностью в источнике. Спасибо Вике Чембарцевой за ссылку.