Есть возможность познакомить читателей со статьей Илоны Илясовой о сборнике и роскошными  иллюстрациями известных художников.

  ***
Размыты годы и дороги.
Следы размыты на пороге.
И линии судьбы размыты.
Стихи похожи на молитвы,
А в них ни слова нет о Боге.
Дожди, бессонница, тревоги,
Огни свечей, страстей ожоги,
Ночные тени между строк…
А сами строки – как ступени
Туда, куда уходит время,
И край листа – как крайний срок.
                        (Ташкент, 1984 г.)

Эти чудесные строки открывают первый сборник стихотворений Михаила Гара «Тень богомола». В сборник, выпущенный Издательско-полиграфическим творческим домом имени Гафура Гуляма, вошли произведения 1980-х – 2010-х годов. В прямом и переносном значении это новейшее слово в современной русской поэзии. Тираж в 1000 экземпляров стремительно тает, потому что, как говорят рекламисты на радио, – «это  самый ожидаемый проект» для любителей поэзии и, конечно, для многочисленных друзей и знакомых поэта.

Это две миниатюры Виктора Апухтина.

Волк

Мало ли что говорят,
Разный по свету толк:
Человек человеку – брат,
Человек человеку – волк.

Кто клевещет, а кто прав?
Но какой от словес толк,
Если он на словах – брат,
А до дела дойдет – волк.

Если, будучи слаб, – рад
Удружить, услужить в срок,
Он на равных – пока брат,
А сильнее – уже волк.

Этот тащит, живет богат
И сморкается в красный шелк;
И ему говорят: брат,
Зная точно, что он – волк.

А бывает другой расклад
(Отыскать бы его исток!):
Жил себе человек-брат,
Затравили – и стал волк.

По нему из засад палят
И удавку плетут склок,
Сатанеет от лжи брат,
Приглядеться: и впрямь – волк.

Ох, не ведают, что творят,
Разве в этом гражданский долг:
Если выбит из жизни брат
И записан в графу «волк»?

…Я слова заберу назад,
Доброты затвержу урок,
Только ты не гони, брат:
Отдышусь, залижу бок.
(Ташкент, 1982-1984 гг.)

Иллюстрации от Инны Сандлер

Сборник проиллюстрировали ташкентские художники Виктор Апухтин, Бобур Исмаилов, Инна Сандлер и фотограф Анна Тыщенко, которые охотно согласились поучаствовать в оформлении книги.

       Два шедевра от Бобура Исмаилова

Михаил Гар родился в ташкентской махалле Шейхантохур в 1956 году. Стихи начал писать школьником. Закончил факультет журналистики ТашГУ. Работал в УзТАГе. Публиковал стихотворения в журнале «Молодая смена» и газете «Вечерний Ташкент». Долгое время жил в Петербурге и Нижнем Новгороде, занимался журналистикой и PR-ом. Не сумев жить вдали от родины, вернулся в Узбекистан.

Годовщина

Улетели дикие утки. Прилетели мойры.
Когда-то так звали соседку из дома напротив.
Помню, смесь «Красной Москвы» и жареной мойвы
Разбудила во мне рыбака, не разбудив плоти.

Мойра плеснула хвостом и нырнула в Мёртвое море.
Меня занесло на Волгу, где тоже воды немало.
Встречая десятую осень в стране-гоморре,
Сердце еще гоношится, но чувствую – подустало.

Здешние рыбы, скажу вам, крупны, но ленивы:
Жаброй чего-то хлебнут и на дно ложатся.
Нежного меньше на сердце, все чаще отливы.
Родины нет или рыбы – к которой прижаться.

Что ж так приспичило в эту нелетную пору
Зевсовым дочкам спикировать точно к порогу?
Может, затем, чтоб забрать на уютную гору?
Или же бренную нить притянуть к некрологу?

Сам я слова подберу к предстоящему гимну,
Всё потому, что по жизни не лгу, не сутяжу.
Здравствуйте, девочки! – если сегодня погибну,
То заверните меня в свою нежную пряжу.

                        (Нижний Новгород, август 2003 г.)

Два этюда Анны Тыщенко

За два десятилетия, прошедшие со времени первых публикаций, у поэта скопилось материала на несколько сборников. Едва запустив «Тень богомола» в производство, Михаил начал работу над вторым сборником, в который помимо поэзии войдет и проза. Вскоре будет завершена пьеса «Молочай ядовитый» и работа над романом «Пыль Вавилона».

Звонок

                                                                       А. Файнбергу
Здравствуй!
                     Прости, не позвонил вчера.
Суета насучная, прочая мишура,
первый ли, крайний ли день недели,
девы, забывчивость… Вот и не успели.
И я не услышал, как ты не вздохнул с утра.  

Честно сказать: по-прежнему пьем,
переливаем в порожнее, думаем о своем,
беспросветный мат примиряем с Олимпом,
примеряем распухшие головы к нимбам.
В общем, как понимаешь, живём.

Слава Богу, в Ташкенте тепло.
                                                      Тепло
проникает туда, куда тебя занесло, –
в те края, что под нами или над нами,
куда не дотянуться ни рюмками, ни словами,
где столкнулись кайло и крыло?  
                                                            
Извини за поздний звонок.  Звонарь
тоже, скажу, не молод, и его словарь
перекрещен рубцами света и тени.
Ты-то знаешь, как можно, не встав на колени,
чашу испить, как граненый стопарь.

Саша, чаша бездонна, а стакан пуст –
сколько в него не лей. Ибо, коснувшись уст,
освобождается сразу и молча от горькой влаги.
Не то – буквы. Столкнувшись  на жесткой бумаге,
они начинают кричать, продлевать мгновение, упрекать век.
Каждая буква = есть человек –
счастливый или уставший,
к чаше припавший.

Я тебе еще позвоню. Как-нибудь. Потом.
Шевельну осужденным и битым ртом.
Услышу в ответ хрипоту: «привет!» –
На оставшийся свет.

            (Ташкент, 16 октября 2009 г., 16 декабря 2010 г.)

Однажды я предложила Михаилу Гару разместить его стихи и краткую автобиографию на одном из веб-сайтов. Он дал несколько стихотворений и свое «курикулум вите»: «Родился в марте в махалле». Мы посмеялись над «сестрой его таланта» – краткостью, а потом он сказал: «Все остальное – в стихах».

                                                                                                      Илона Ильясова.

Так выглядит обложка этого чудного сборника.

Еще при первом посещении думал рассказать о супруге Айбека, теперь делюсь тем что узнал. Есть заезженная поговорка, что женщина может или поднять мужчину до небес или обрушить его в преисподнюю. Естественно, речь идет о первой части поговорки.

Со своей будущей супругой Зарифой Саиднасыровой Айбек учился в школе. На фото 1929 года им по 24 года.

Отцом Зарифы был Саиднасырбой, богатый просвещенный человек. Он носил европейскую одежду и дочерей воспитал в светских традициях. Вот фото его и дочерей.

Жили они в городе Туркестан, потом переехали в Ташкент. У Саиднасырбая была роскошная библиотека, многих юношей от отправлял на учебу в Европу. Та фотография, что слева  использовалась еа афише недавней выставки «Новые женщины Узбекистана, ХХ век».

В года репрессий Саиднасырбай был обвинен в шпионаже, в 1936 посажен, потом его отпустили, в 1937 году снова арестовали и расстреляли. В 1991 году реабилитировали.

Клеймо дочери врага народа перекрыло дочери пути к творческой реализации, хотя она хорошо рисовала, и она посвятила жизнь супругу. В 1951 году Айбек переживал из-за грязных клеветнических пасквилей в прессе, его разбил инсульт, правая рука оказалась парализованной. В течение последующих 18 лет он диктовал свои произведения супруге, она записывала, потом читала, обсуждали, правили…

Притом, что Зарифа Саиднасырова преподавала химию а институте, написала учебники и словарь химических терминов — первые на узбекском языке. Еще и рисовала… Недавно вышла книжка об этой замечательной женщине, но только на узбекском языке.

В музее есть две картины, написанные Зарифой, на обеих мавзолей Ходжи Ахмеда Ясави в Туркестане.

Не могу не поделиться панелью дверной, они все украшены резьбой, специально узнал, что это делали мастера из Самарканда именно для музея Айбека. Обожаю шестиугольники.

Эпизод экскурсии в зале Навои.

Такое хорошее благостное состояние после музея…

Из проблем (с нашей стороны, есть и другие проблемы наверное): 1) музей не подключен к Интернету, 2) у музея нет сайта 3) нет средств издать книгу о Зарифе на русском языке. Кто бы перевел, опубликовали бы в Интернете, ничуть не хуже для поддержания памяти о замечательных людях чем книга.

Кто не был в музее — сходите.

2 февраля  2012 года в музее Анны Ахматовой слушали интересный рассказ о поэтах Серебряного века друзьях А Ахматовой  Осипе Мандельшаме и Борисе Пастернаке. О жизни поэтов рассказала Альбина Витольдовна Маркевич. Стихи  читали гости почитатели поэзии  поэтов пришедшие на вечер.                                                                                                                                                                                                                                                                                         

Быть знаменитым некрасиво.
Не это поднимает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.
Цель творчества-самоотдача,
А не шумиха, неуспех
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.

28 января в в мангалочьем дворике состоялась встреча посвященная Наталье Николаевне Гончаровой.

  Натали, как звал её А .С. Пушкин, была  красавицей, покорившей сердце поэта. Она была не только красавицей, но и ещё умной, начитанной, изучала основы экономики и педагогики. Эти знания помогали ей в ведении хозяйства и воспитанию своих четверых детей, которых она подарила своему любимому мужу Александру Сергеевичу Пушкину, оставаясь преданной его творчеству до последних дней своей жизни. О жизни Н. Н. Гончаровой поведала нам А. В. Маркевич, филолог и директор музея.  Присутствовали почитатели поэзии А. С. Пушкина, которые читали стихи поэта.                           

Все в ней гармония,всё диво,
Все выше мира и страстей,
Она покоится стыдливо
В красе торжественной своей,
Ей не соперниц,нет подруг,
Красавиц наших бледный круг
В её сиянье исчезает.

(Рассказ)

Было время!

Было счастье!

Утром, днем, вечером, на пыльной улице, на заснеженной улице, на залитой лужами улице, мы, пацаны, гоняли в футбол!

Мы могли делать это бесконечно! До одури, до темноты, до угрожающих криков взрослых:

- Если ты, паразит, сейчас же не придешь домой!..       

                 Мы всегда были на улице. И поэтому знали о ней и наших соседях всё.

        Мы знали, в какое время придут молочницы, когда приедет керосинщик, а когда старьёвщик. Когда инвалид войны дядя Юлдаш развезет на своей бричке уголь и станет угощать нас конфетами, карамельками-подушечками, перемешанными с махоркой. Знали, что рано или поздно забредет на нашу улицу неизвестно откуда Сёма-дурачок со своей балалайкой.

     Сёма-дурачок…

Он принадлежал всем улицам.

И все улицы принадлежали ему.

Мы, мальчишки, относились к существованию Сёмы с веселым любопытством. С его круглого монголоидного лица не сходила улыбка. То искренняя, до ушей, то смущенная, испуганная, если кто-то кричал на него или пугал его.

Ему можно было дать  и 25, и 40 лет.

В любую погоду Сёма ходил в тельняшке, пиджаке и разноцветной шапочке, похожей на тюбетейку. Такой, как у писателя Горького на фотографии в учебнике.

        Репертуар у Сёмы был обширный, заёмный и путанный.

Пел он шепеляво, но вдохновенно: перевирая слова, связывая на ходу обрывки разных фраз и мелодий, дополняя их своими озарениями. Словом, доводил песни до ума. До своего незлого, свободного от сомнений ума.

Сёма перемещался в пространстве семенящими шажками.

Всегда неожиданно, словно вспомнив о чем-то, он вдруг останавливался и начинал петь.

Как всякий дурачок, он был доверчив.

Взрослые мужики иногда заводили Сёму в пивную у реки, возле бани и подпаивали. Для забавы они учили его частушкам с грязными словами. А потом гоготали, слушая, как он пел их под балалайку. Нам, мальчишкам, было жалко его. «Зачем его поить?! – думали мы. — Ведь он и так всегда такой улыбчивый, смешной, добрый…»

Неожиданно приходила какая-то пожилая сухонькая женщина. Она стыдила мужиков и уводила Сему.     

А в футбол мы играли всегда в одном и том же месте.

Между деревянным забором дома учительницы Афанасьевой и стеной дома соседей–узбеков Согдиевых, которые жили напротив. Именно в этом пространстве мы были в безопасности: взрослых этих домов наш футбол не раздражал.

Семья Согдиевых состояла из мужа и жены, их сына, подростка Ибрагима и двух его старших сестёр – Наргизы и Юлдуз. Соседи уважали Согдиевых за спокойный нрав, доброжелательность. А мы, пацаны, были счастливы от того, что во  дворе дома Согдиевых жил великан.

Великан! Гигант! Огромный тутовник!

Его крона нависала над всем двором, виноградниками и даже над переулком, разделявшим двор Согдиевых с двором соседнего дома. Когда тутовые ягоды созревали и, падая с дерева-великана, застилали белым ковром траву во дворе, мама Ибрагима выходила на улицу и звала нас:

        — Болалар! Дети! Идите ягоды кушать!..

        Под предводительством Ибрагима мы шли в его двор. Собирать, а вернее – поедать, пожирать до отвала эти нежные сочные ягоды.

        И надо же!

Именно в этом дворе, где росло необычное дерево, выросла и дочь наших соседей, красавица Наргиза.

        Красавица!

        Когда она выходила из дома, все – и взрослые, и дети — заглядывались на нее. Это была настоящая восточная принцесса!

Смутно помнятся черты лица Наргизы. Но не забыть ощущение, возникавшее при виде нее! Ощущение праздника, радости от того, что есть такая красота на свете! И чувство гордости от того, что эта красота живет рядом с нами, на нашей улице!.. 

Однажды Сёма забрел к нам на Набережную и увидел Наргизу.

Она выходила из своего переулка. Сёма остановился. Открыл рот. А потом поднял голову и стал рассматривать что-то вверху, на небе. Может, хотел понять, откуда спустилась на землю красавица, которую он только что поймал взглядом?

Сёма редко смотрел прямо перед собой. Чаще всего взгляд его был устремлен или вверх, к небу, или на землю, под ноги.

Когда Наргиза скрылась за поворотом, Сёма вдруг запел:

- Здравствуй, моя Мурка,

здравствуй, дорогая!..

Ты много-много радости

детискам принесла-а-а!.. 

 Он пел с такой нежностью и  радостью, каких в его голосе мы не слышали никогда.

Спел. Вздохнул. Скромно встал у входа в переулок возле фонарного столба. Стал ждать, когда небесной красоты девушка появится снова.

        Стоял он долго.

        Несколько раз в пылу футбольной борьбы мы налетали на Сёму. Несколько раз в беднягу попадал мяч.

Наконец кто-то крикнул:

- Сёма! Отойди в сторону! Чего ты тут встал?!

На что Сёма улыбнулся до ушей и сказал:

- Сёма здёт красивую девуску.

Мы остановили игру. Кто-то сказал:

- О! Видали? Это он Наргизу ждет!

Послышались веселые голоса:

- Ой! Сёмка в Наргизу влюбился!

        — Сёма! Иди домой! Она не скоро придет!

После встречи с Наргизой Сёма стал появляться на нашей улице каждый день.

Он становился обычно у входа в переулок и, задрав голову, разглядывал небо сквозь провода с птицами и ветви деревьев. Если ноги его затекали, он присаживался на корточки и наблюдал жизнь муравьев.

Мать Наргизы, обратившая внимание на необычного часового, выносила ему иногда яблоко или кисть винограда.

Никто не трогал, не гнал его.

Впрочем, нет!

Живодёр!

Вот кому не нравилось, что Сёма зачастил к нам.

Живодёром мы называли соседа, дом которого находился в самом начале нашей Набережной улицы. Вообще-то его звали дядя Петя. Он работал охранником пересыльной тюрьмы. Это был толстый мужчина с неожиданно маленькой головой. Жена Пети была очень похожа на него – фигурой и характером.   

Такого забора, как у них, мы не видели ни у кого! Высоченный! Из больших квадратов серой жести! А наверху —  несколько рядов колючей проволоки!

Как на «пересылке», в тюрьме.

Живодёр был единственным человеком на улице, который не возвращал залетавшие в его двор мячи. Он выносил мяч только для того, чтобы медленно, с садистским удовольствием, разрезать его ножом на наших глазах.

Такой подлянки не вытворял никто!

Ну, поворчат соседи, если мяч попадет на грядку с помидорами или цветами, и все равно возвращают его нам.

Мы объявили Живодёру войну!

Наша мальчишеская ненависть кипела!

Мы забрасывали ему во двор дохлых крыс, «взрывпакеты» — огромные газетные кульки с пылью. Из свинцовых пугачей, выменянных у старьевщика на бутылки, стреляли по его забору глиняными пулями, начиненными порохом. Писали на этом заборе мелом или обломком кирпича всякие смачные словечки.

Взрослые тоже терпеть не могли Петю. Поначалу они пытались хоть как-то вразумить его. Но он так на всех орал, с такими матюгами, что и взрослые плюнули, махнули на него рукой. Перестали здороваться с ним.

Любоваться красотой Наргизы нашей улице пришлось недолго.

Однажды осенью ее родители стали приглашать соседей на свадьбу. В их дворе вокруг тутового дерева расставили столы, за которые сели взрослые гости. Зазвучали рубабы, дойры.  На айване*, под занавешенными клетками с перепелками-беданами появился певец. Он был в розовой нейлоновой сорочке и темно-зеленой праздничной тюбетейке. Прикрыв от удовольствия глаза, он запел свадебную песню. Гости чинно пили из пиал водку, которую им разносили в чайниках незаметные помощники хозяев застолья.

        В углу двора, в стороне от взрослых, за двумя низкими столиками, сидела ребятня. На каждом столе стоял ляган с пловом, лежали лепешки. Ибрагим в белой рубашке ходил по-хозяйски от стола к столу. Показывал нам, как нужно есть плов руками. Старался быть важным и серьезным. Но когда щепотка риса рассыпалась у кого-то  из нас на стол или коленки, он не выдерживал и прыскал в кулак.

Жених увез Наргизу на белой «Волге».

И наша улица как-то сразу опустела, осиротела.

В тот день было особенно жарко.

Живодёр сидел в своей выцветшей шляпе под палящим солнцем, помахивал газетой «Правда», как веером, и ждал момента, когда же наш мяч отскочит к нему или перелетит через его забор, чтобы насладиться как следует нашим отчаянием и унижением.

Мы, футболисты, были в поту, в пыли и уже собирались на озеро в парк Шумилова, когда появился Сёма-дурачок.

Только тут мы вспомнили, что его давно не было видно.

Он похудел. При нем не было балалайки. Болел, что ли?

* айван – терраса перед домом

ведущему к дому Согдиевых. Скромно встал у входа в него.

- Опять приперся? Иди отсюда, дурак! – крикнул Сёме Живодёр.

- Эй, дядя, не трогай его, — сказал Колька, самый старший из нас.

Живодёр побагровел.

        — Заткнись, шпана! Опять в колонию захотел?

        Колька, действительно только что вышедший из колонии, сплюнул себе под ноги.

        — Если б такой козел, как ты, мекал в нашей колонии, тебе бы там быстро рога пообломали.

        Живодёр так резко вскочил со своей табуретки, что опрокинул её, а его шляпа слетела с головы в пыль, скопившуюся возле забора.

        Колька со смехом отбежал подальше, на всякий случай подобрав увесистый камень.

        — Сучара! Мразь уголовная! — кричал Живодёр.

Двигаясь вперед, наблюдая за Колькой и его руками, он не заметил, как сблизился с Сёмой, столкнулся с ним.

- У, придурок! – заорал он. – Тебе что сказали? Вали отсюда!

Сёма сначала зажмурился от этого ора, заслонил голову руками. А потом улыбнулся и объяснил:

- Дядя, Сёма Наргизу здёт.

- Какой я тебе дядя, дурак?! Нету твоей Наргизы! Увезли ее… к  чертовой матери!

Живодёр так разозлился еще и потому, что он и его жена были, наверное, единственными людьми с нашей улицы, кого на свадьбу Наргизы не пригласили.

Сёма растерянно хлопал своими длинными ресницами.

- Нету Наргизы… Ай-я–яй… А сто теперь Сёме делать?

- Сто делать, сто делать! – злорадно передразнил его Живодёр. — Повеситься! Вот сто делать!..   

        Сёма задумался. Посмотрел на небо.

        — А-я-яй… Нету Наргизы…

        Повторяя эти слова, сокрушенно хлопая себя руками по бокам, Сёма зашаркал по нашей пыльной улице прочь.

        — Козел ты, Петя, — сказал Колька, — вонючий козёл.

        Никто не знает, что случилось потом.

Но с того дня на нашей улице Сёму–дурачка больше никто не видел.

И на других улицах тоже.

Во всем нашем Шумиловском городке его больше никто никогда не видел.

        Люди посудачили немного о нем. Пожали плечами.

И забыли.

        Было время!

Уплыло, как мячик по реке Кара-Су.

Укатилось, как стеклянный шарик под кровать.

Улетело, как пионерский галстук с бельевой веревки.

Разномастные дома на улице нашего детства однажды снесли. Со всеми их колодцами, садами, виноградниками, банями, курятниками, тандырами и прочими признаками человеческой жизни. Вдоль берега реки Кара-Су встали огромные коробки административных зданий метрополитена. 

И все мы – набережные, прибрежные люди, соседи -  растворились в нашем огромном Ташкенте.

        А потом — сквозняком по судьбам — рванул ветер перемен. Кое-кого из нас погнал он по всему миру, как листву с веток тутового дерева.

Мастер масок для массовок,
Где любой статист – герой,
Он лепил, играл и снова
Сам себя сжигал игрой.
Каждый раз сгорал до пепла,
Потому что был открыт.
Не охрипла, но окрепла
Глотка, певшая навзрыд.
Голос был его, как рупор –
Убедительно силён.
Только сам певец был хрупок,
Был недолговечен он.
Больше четверти столетья
Пролетело с той поры,
Но статисты, уж поверьте,
Не выходят из игры.

Все, кого придумал мастер,
С нами за него живут.
Маски самой разной масти,
Все мы рядом, все мы тут!

Больной эпохи обнажённый нерв,
Кричит поэт — ему всего больнее!
Он вместе с нею умирает, с нею!
И смерть поэта — то эпохи смерть!

Он, уходя, твердит на перекрестках
О том, как тёмен путь людских судеб.
И в сумерках он кажется подростком,
Отверженным, удравшим от судей.

А судят те его, кому не больно,
Кто сыт и глух, кто никогда не пел…
Эпоха умерла. С неё довольно.
Поэт её оставить не посмел!

Получил недавно весточку из Москвы — от друга. Никогда не думал, что скромное послание может так растрогать. В пору компьютерных связей эпистолярный жанр вызывает ностальгическое чувство. Тем более что и друг мой обращался памятью в прошлое, просил написать о безвременно ушедшем из жизни, талантливом поэте Николае Лукьянове — наперснике нашей восторженной юности. Нашей! Где вы, старые друзья?! Увы, «иных уж нет, а те далече»: поэт А. Иванов, писатель А. Шунин, телекомментатор Е. Лепетухин, художник-график Б. Гефтер, композитор В. Дементьев, журналист В. Шаповалов, писатель-фронтовик В. А. Тюриков, разведчик, написавший правдивые книги о  войне, А. А. Рудаков и, наконец, автор этих строк. И да простят меня все те, кого не упомянул, забыл…

Конечно же, мы храним память о нашем прекрасном друге, его обаятельной, чуть застенчивой улыбке. Но, как сказал Александр Твардовский, «и всё же, всё же, всё же…» Всё же хочется сделать для памяти Николая Лукьянова что-то более реальное. Недаром ведь и Николай Корнилов задумал издать о нём книгу воспоминаний.

Судьба отмерила моей дружбе с Николаем Лукьяновым недолгий век. Пять лет — много это или мало? Смотря как оценивать этот факт… Если с человеческой точки зрения — до обидного мало. Но если вспомнить о том, что дало общение с Николаем моему представлению о жизни, литературе, искусстве… Лукьянов был для меня бесспорным кумиром. Он много печатался, был на виду, у него вышел первый сборник стихов «Звездопад». А выход любой книги, особенно в те времена, было большим событием. И для автора, и для его поклонников. Это было вроде общественного признания, «паспортом», удостоверяющем, что ты настоящий поэт. Он сразу же после выхода поэтического сборника стал не только моим кумиром, но это ничуть не убавило его искренности и простоты. И желания помочь.

Работая в детской газете «Пионер Востока», Николай с упорством фаната поддерживал любые творческие дарования. Часто сам правил стихи, мои в том числе: «Вот так, старик, по-моему, лучше. Звучнее!» Это Лукьянов называл «раскудрявить строку». И верно, найдено иное, более точное слово — и стих оживился, заиграл. Как диковинный камушек в воде, среди других серых, неприметных.

Любил Лукьянов брать младших собратьев по перу на разные читательские конференции — сейчас бы их назвали презентациями. А чем это не трибуна для поэта?

Как-то он пригласил и меня — начинающего стихотворца — выступить в Акташе в летние каникулы перед школьниками. Как раз тогда в молодёжном издательстве вышел  коллективный сборник стихов и прозы «Сверстники» (1964г.). В нём широко были представлены ташкентские поэты — В. Качаев, М. Ушаков, М. Докторов, А. Файнберг, Б. Пак, Р. Мнацаканов (Ураганов), В. Замесов, А. Усенко, И. Вильскер, И. Шофман… Была там и подборка Николая Лукьянова. А в самом конце альманаха поместили эпиграммы на всех участников сборника с талантливыми дружескими шаржами молодого художника Дмитрия Цирина, к сожалению, рано ушедшего из жизни. Конечно же, и Лукьянов не был обойдён вниманием. Написал эпиграммы хороший сатирик, в прошлом известный журналист.

На автостанции «Салар», за железнодорожным мостом, мы долго ждали рейсового автобуса, отправлявшегося в горы. И вдруг, увидев в моих руках альманах, Николай оживился: «Дай-ка на минутку». Быстро пролистал, нашёл эпиграмму на себя и прямо на полях, против фамилии «обидчика»-сатирика, тут же, достав из кармана ручку, что-то написал. Молча, шевеля губами, прочитал написанное. И только потом удовлетворённо протянул альманах мне: «Читай!»

Там густыми чернилами было написано:

Он весь из анекдотов и острот,

По габаритам богатырь былинный,

А сам похож на старый анекдот,

Затасканный, изжёванный и длинный.

Это была точная и убийственная характеристика на человека, которого мы хорошо знали и даже любили. Что называется, ни убавить, ни прибавить.

Николай умел постоять за себя. И в поэзии, и в жизни.

А жизнь его не баловала. Детство, выпавшее на годы войны, ранняя безотцовщина, полуголодное существование — лебеда, жмых часто заменяли хлеб.

Уже потом, взрослым человеком, отслужив в Армии, окончил Ташкентский педагогический институт и, работая в республиканской печати, Лукьянов напишет о той тяжёлой, но прекрасной поре — детстве и отрочестве — проникновенные поэтические строки: «Жданка», «Моё село», «Старики стихи понимают…» Как непосредственны, как искренни эти стихи… Лукьянов вообще был искренним человеком. Я бы сказал — искренним сыном своего времени. Понимаю, немодно так нынче писать. Но что поделать, из песни слова не выкинешь. Поэт родину и эпоху не выбирает.

Творческая биография его в чём-то перекликается с такими блистательными именами, как Павел Васильев, Николай Рубцов, Анатолий Передреев… Бескорыстно и свято служившие своей Музе, как иконе Божьей Матери, они, воскреси их, наверное, с ужасом, а может, и брезгливостью посмотрели бы на нынешнее поклонение некоторых модных менестрелей золотому тельцу.

И всё-таки, если проводить более прямую аналогию, линия судьбы Николая Лукьянова больше пересекается с Васильевской. Оба русские поэты. И оба, только в разное время, родились в Казахстане… Васильев — в Павлодаре, Лукьянов — под Кокчетавом. В сёлах, где жизненный уклад и быт оставались глубоко русскими. Этакие самобытные «островки» необозримой России посреди полынной степи. Рождение и смерть, сев и сбор урожая, свадьбы и поминки, разудалые и грустные песни в долгие зимние вечера. И эта малая родина сладкой болью всегда продолжала жить в стихах Николая Лукьянова, где бы он потом ни находился.

Годами детство замело.

Уже давно другими стали мы.

Но где-то старое село

Моргает, как и прежде, ставнями.

Кружит мохнатая пурга —

Весны вишнёвое цветение…

Моргай, село моё, моргай,

Свети мне вечно в отдалении.

Было такое время, когда в печати и на экранах телевизоров яростно спорили поэты и публицисты, социологи и государственные мужи о том, оправданно или пагубно слияние города и деревни. Об этом с болью писал и Николай Рубцов. А точку в этом непростом споре и, как выяснилось ныне, очень правдивую «точку», поставил А. Передреев в стихотворении «Окраина», ставшем ещё при его жизни хрестоматийным:

Околица родная, что случилось?

Окраина, куда нас занесло?

И города из нас не получилось,

И навсегда утрачено село.

Эта маргинальность, эта двойственность иногда открыто, а порой неявно, всегда присутствовала в мироощущении Николая Лукьянова.

Когда я назвал Николая искренним сыном своего времени, я имел в виду его отношение к жизни. Как и многие сверстники-поэты, он не был пассивным созерцателем. Горести и радости друзей, своих коллег, если хотите, боль народную пропускал через высший «ОТК» — собственное сердце. Нагрузка порой была невыносимо тяжёлой. В итоге она и привела к раннему трагическому исходу.

К поэтам прощенье приходит посмертно.

Ну что же, их участь, видать, такова.

Мы меряем правду особою меркой,

А правда по-своему, видно, права.

Поэты особо в прощальном вопросе,

За что, непонятно, особо стоят.

За то ли, что просто прощенья не просят,

А может, за то, что себя не щадят.

Так уж случилось, что второй родиной для Николая Лукьянова стала щедрая земля Узбекистана. К этой земле он прикипел сердцем, полюбил всей распахнутой душой:

Я не знаю, как и когда,

Я не знаю, в какую весну

Своё сердце тебе навсегда

Я по-юношески распахнул.

Я ходил по твоим полям

В огневых тюльпановых вёснах.

Азиатские тополя

Заставляли скучать о соснах.

Частые журналистские поездки позволили ему объездить республику вдоль и поперёк. Древние города, овеянные легендами, Коканд и Хива, Самарканд и Бухара, восхищали поэта своим неповторимым зодчеством — величественными мечетями и усыпальницами, минаретами и базарами. Но настоящий восторг вызывали люди, творящие настоящее чудо — ювелиры, чеканщики, медники…

Будучи человеком, возросшем на лучших традициях русской культуры, Николай Лукьянов жадно учился и у другой культуры — восточной… Изысканная, тонкая, многослойная поэзия Востока восхищала его, побуждала искать высокие слова, новые образы, краски. А красок, как известно, Средней Азии не занимать.

«В горне пламя трепещет бойцовым живым петухом», «Кумганы, как жёлтые зубы, в открытом ларьке», «Аксакалов огромные шапки в толпе проросли, как грибы» — эти строки взяты из стихотворения «Хивинский этюд». Подобная красочность, схожая с яркостью масляных мазков, уже не подмастерья, а зрелого мастера, чем-то роднит стихи Лукьянова с ранними полотнами замечательного русского художника А.Волкова. Который, кстати, тоже всю жизнь прожил в Узбекистане, воспевая его с помощью кисти. И подарил этой стране в благодарность вместе с прекрасными картинами небесный свет своей души.

Сравнение с художником вполне уместно Оно, как непрерывающаяся живительная струя в вековой культурной жизни народов, в каком бы уголке планеты они ни жили. Ведь Николай Лукьянов был не только своеобразным поэтом, он проявил себя и искусным рисовальщиком, прекрасно владел трудной техникой акварели. Несколько картин — минареты, руины старинных крепостей, к которым поэт питал особую тягу — всегда украшали кабинет редакции на Навои, 30., где он работал. О второй своей         «тайной» страсти Николай старался не говорить. Но Восток был той призмой, которая преломляла творческие искания художника, держал ли он в руках перо или кисть, и придавал его образам глубинное историко-культурное измерение.

Ранняя осень 1966 года. Тёплая, охристая. С листвой, насквозь просвеченной солнечными лучами. В горле першит от пыли, от недавнего землетрясения. Город спешно перестраивается. У меня першит и от другого: я получил повестку из Октябрьского райвоенкомата. Подкатилась пора служить в Армии.

По этому случаю решили устроить прощальный вечер в старогородской части Ташкента — на Джар-арык (Овражный ручей), в родительском доме. Пришли милые сердцу друзья — Света Пряслова со своей очаровательной белокурой подругой, Лариса Албу, Якуб Ходжаев, Саша Файнберг, Лёня Комаровский… Оказала нам честь и застенчивая, чуточку уставшая от душевных невзгод Наталья Павловна Бурова — великолепная поэтесса, добрый человек.

Николай, как всегда, припаздывал. И вот, когда все уселись за праздничный стол, в открытом окне, выходившем в мамин цветник, раздался неунывающий и всем хорошо знакомый голос:

— А вот и я!

Лукьянов, оказывается, в тот день был дежурным по газете — пока не подпишешь её в свет, не вырвешься. Прощальное веселье началось. Вслед за тостами и пожеланиями пошли по кругу стихи. Низким, грудным голосом читала Наталья Павловна: «А женщины с восточными глазами прекрасны, как гранатовый цветок», «Кукушечья мудрость», «А у меня не будет чёрных кос» и другие стихи, любимые ценителями поэзии. Прочитал и Саша Файнберг несколько своих стихов из вышедшего в прошлом году сборника «Велотреки». Он набирал силу, как  талантливый поэт, и можно сказать без преувеличения, был уже любимцем молодёжи. Особенно мне запомнились тогда Сашины строки:

Мы танцы в парках называли скачками,

Там девочки на звонких каблучках,

Как самые рисковые циркачки,

Крутились допоздна на пятачках.

Для меня эти стихи прозвучали как прощание с юностью. Настала очередь Николая Лукьянова. Просто, безыскусно, прочитал он «Возвращение» и ещё какие-то новые стихи, названия которых я не запомнил.

Наталья Павловна молча внимала лукьяновским стихам, а затем, с присущей ей простотой похвалила:

— Хорошие стихи. Родниковые.

Николай разлил в бокалы домашнее вино, а затем, нагнувшись, положил в карман моей рубашки вчетверо сложенный листок: «Это тебе на память, сегодня утром написал. Не раскрывай. Прочтёшь потом».

Он белое белым всегда называл.

И было такое смешно о того,

Что кто-то «вороною белой» назвал

За самые белые мысли его.

Он зло ненавидел. И, словно назло, —

Опять же такое до злости смешно, —

Всё время везло ему в жизни на зло,

Как может везти человеку в одном.

Он бедность всегда не считал за порок.

И было такое смешно до того,

Что бедность однажды к нему за порог

Шагнула и в доме осталась его.

Он смерть продолжением жизни считал.

И только предвидеть не мог одного,

Что станут посмертно его почитать

За самые белые мысли его.

Да нет, не был он «белой вороной», но вот белым, чистым был.

После смерти Николая Лукьянова старанием друзей, и в первую очередь Александра Файнберга, у поэта вышли ещё две книги стихов: «Одно большое сердце» и «Откуда начинается земля». И тогда друзья, и поклонники — с запозданием — поняли, какого замечательного поэта потеряли…

Прав классик, написавший когда-то: «Большое видится на расстоянии». От той поры нас отделяет расстояние в десятки лет. Нет уже той великой страны, многих людей, которые даже одним своим присутствием согревали нас. И многое теперь видится иначе. Нет, нельзя упрощать время, в которое жил и работал поэт. Было всякое — и хорошее, и плохое… Но истинный творец всегда спасался работой. В любые времена. Спасался так и Лукьянов — работой честной, искренней: будь то собственное творчество или поэтические переводы. Русского читателя Николай Лукьянов познакомил с лучшими национальными поэтами своего времени. Среди них: Куддус Мухаммади, Юсуф Шамансур, Юсуфджан Хамдам, Тулкин Раджаби и многие другие узбекские, казахские, каракалпакские авторы.

Поэт, переводчик, живописец. Как многогранен был талант Николая Лукьянова!

Я часто прохожу по улице Ассакинской, где последние годы жил поэт. В кирпичном трёхэтажном доме. Омытом зимними дождями, отполированном знойным летним солнцем. С открытыми окнами, куда по весне с птичьим гомоном врывались трамвайные звонки, а в уютном дворике дурманяще цвела сирень. Неподалёку от дома Лукьянова некоторое время снимал квартиру его близкий друг — художник и журналист Николай Корнилов.

Их очень многое объединяло… И в творчестве, и в жизни. Одно село, где они родились, одна школа, одна страсть — к прекрасному. Целина, журналистские и жизненные дороги, которые постоянно пересекались…

Теперь улицу, да и сам город не узнать. И того дома уже нет, снесли. Там возвышается огромный, прозрачный Бизнесцентр. Всё изменилось. Широкая автострада, представительные небоскрёбы. Но вдруг остановишься на перекрестке, и защемит сердце, и  пахнёт на душу чем-то далёким, полузабытым и  милым, и всплывут в памяти стихи друга:

Коммунальный тихий дворик —

Самый тихий на планете.

Подметал однажды дворник

И вздыхал с тоской о лете.

А рассвет в дома стучался

Тёплой розовой рукою

И сулил кому-то счастье —

Счастье бури иль покоя.

Стихотворение называлось «Запомните адрес». Я его запомнил на всю жизнь.

Ташкент – Москва, 1998 – 2012

Николай ЛУКЬЯНОВ

(1936 – 1969)

СУББОТА. ПЕРВЫЙ ГОД ПОСЛЕ ВОЙНЫ

У Гришки носина

лосий —

такой же округло-горбатый.

Гришка совсем не философ.

Но Гришка, зато богатый.

Гришкина мать в столовке

главная из поваров,

вкуснейшую кашу-перловку

варит для шоферов.

А  вечером,

после работы…

Эх,

послевоенный год!..

Полную сумку чего-то

Гришкина мать несёт.

А после выходит Гришка

и лижет с горбушки мёд.

Гришка не то, чтобы слишком

но всё-таки…

Всё-таки жмот!

Напрасны все наши трюки:

Гришке мать не велит

играть с нами в «ваши руки»

и спорить на «ваш магнит».

Горбушка у Гришки с хрустом.

А на горбушке — мёд.

А в наших желудках пусто.

А Гришка всё-таки жмот.

А Гришка совсем не философ, —

сейчас вот горбушку умнёт

и,

чвыркнув лосиным носом,

погладит липкий живот.

И скажет:

— Если бы мне бы

дали сейчас тысяч шесть,

я всё равно бы хлеба

вот столько не смог бы съесть…

Какой он философ, к чёрту!

Он запросто даже дурак.

Ведь хлеб,

даже самый чёрный,

можно есть и за «так».

СМЕРТЬ ДЕРЕВА

        Художнику А. Пластову

Не по-театральному,

не деланно,

не сорвав аплодисментов гром,

упадёт раскидистое дерево

под пилой и острым топором.

Тяжело,

по-стариковски ухнув,

прошумит зелёною листвой…

Не умрут,

а медленно потухнут

очи деревянные его.

Долго на поваленное тело

сверху будет облачко смотреть

с завистью,

что дерево сумело

гордо и красиво умереть.

Дед и внук потом его распилят.

С перекуром. Медленно. Одни.

И, на срезе подсчитав извилины,

разное подумают они.

*        *        *

Переплетаются цвета

весны и лета.

И очень хочется летать

и быть поэтом.

И очень хочется за всем,

во всём

угнаться.

А за плечами — двадцать  семь,

а не семнадцать.

Во все колокола звонит

шальное сердце.

Галактик вечные огни —

моё соседство.

Распахивает красота

у сердца двери.

И невозможно не мечтать,

не ждать

не верить.

Листаю звонкие лета —

годов страницы…

И очень хочется летать.

Летать,

как птицы.

*        *        *

Спасибо, мама, тысячу раз,

спасибо тебе за слова:

«…А, знаешь, сынок,

уже у нас

токуют тетерева.

Весна у нас в этом годе

ранняя,

молодцом,

и мы со всем в огороде

управилися с отцом.

А вишня, сынок, такая, —

ну, просто, белым-бела…»

Родная, я всё понимаю.

Но, понимаешь, дела.

И с отпуском нынче такую

у нас канитель завели…

Тетерева токуют…

Ты Мишке их бить е вели.

НА СПИРАЛИ

Не помню,

не знаю,

вчера ли,

а может,

столетье назад,

спеша по гигантской спирали,

я видел вот эти глаза.

До мелочи милой знакомо

всё было совсем,

как давно:

душистая липа у дома,

калитка,

крыльцо

и окно.

И платье — ромашки по ситцу,

и простенький белый платок,

перо удивительной птицы —

прилипший к виску завиток,

на белой ромашке гаданье —

девчонка кого-то ждала…

Была она вся — ожиданье,

    и вся — откровенье была.

Столетье назад ли,

вчера ли,

таинственный миг,

подскажи!

Спеша по гигантской спирали,

я это уже пережил.

Вот так же прошёл удивлённо,

не вспомнив знакомого дня.

Печально,

тепло и влюблённо

глядела она на меня.

Дрожали девчонкины плечи,

ромашка дрожала в руках…

И снова

до будущей встречи,

лежали другие века.

СВЕРЧОК

Закрывает глаза

опустевшая чистая улица,

но ещё продолжает

асфальтом дышать горячо.

У тесовых ворот

выпивоха знакомый сутулится,

и привычную ноту

заученно тянет сверчок.

Всё ему нипочём…

Нипочём мировые проблемы.

В подворотне сырой

его жизнь бесшабашно легка.

Древний сторож не спит

и горбушкой пахучего хлеба

заедает беззубо знакомую песню сверчка.

Светофор на углу

в темноту смотрит глазом зелёным.

Ночь лежит,

как сердечник,

на правом боку.

И немного хмельной,

и смешной,

и счастливый влюблённый

на стоянке такси

подпевает негромко сверчку.

Где-то гаснут миры,

где-то новые жизни родятся,

где-то пишется кем-то

золотая,

как осень,

строка.

И…

как старая сказка,

удивительно просто и ясно

«баю-баюшки…» бается

бескорыстная байка сверчка.

У пустого подъезда

чёрный кот — ухажёр-сластолюбец —

поджидает подругу

от верной подруги тайком.

И уносятся с ночью

уставшие мудрые люди

    в непонятную вечность

    с понятным

весёлым сверчком.

В доброй сказке ночной

пахнет липой цветущей медово.

Город спит,

как ребёнок, —

под горячей щекою — рука.

Добрых снов тебе,

город,

мой ласковый город и добрый,

где нашёлся приют

для меня и для песни сверчка.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Возвращаться улыбкам дано —

и хорошим,

и ласковым,

добрым,

как мелодии простенькой домбры,

позабытой давным-давно.

Возвращаются к жёнам мужья,

сыновья возвращаются к мамам.

Возвращается песнь соловья

И стучится в оконные рамы.

Будь сейчас и во веки веков

возвращение благословенно —

возвращение мыслей и снов,

возвращение слов откровенных…

Где-то громко трубы трубят,

возвращение извещают…

Возвращаюсь сегодня в себя,

я к себе…

возвращаюсь.

АВГУСТ

У августа богатая примета, —

неповторимый яркий звёздный дождь.

И чувствуешь, что песнь твоя не спета,

что ты ещё по-громкому споёшь.

А небо сеет звёзды через сито.

А ты уже совсем заметно сед.

Расчёсывает косы Персеиды

и воскресает в золоте Персей.

И женщины заметно хорошеют,

и аисты готовятся в полёт.

Вытягивая радужную шею,

петух зарю торжественней поёт.

Опять отцово праздную рожденье,

опять поминки делаю по нём.

Но чувствую живое продолженье

в похожем и по кровушке своём…

У августа богатая примета —

идут ночами звёздные дожди.

Стучится в чьи-то двери бабье лето,

а наше лето где-то впереди.

ВЕЧНОЕ   

Через год,

через век,

через тысячу лет

я не стану жалеть,

что не раз ошибался,

что не раз

на обласканной солнцем земле

ушибали меня

или сам ушибался.

Пусть ушедшим годам

суждено заржаветь,

и не только плохим,

но и самым хорошим.

Я не стану жалеть,

что не раз,

как жокей,

загонял возле самого финиша лошадь.

Я не стану жалеть,

что себя не жалел

ни в любви,

ни в работе,

ни в песне,

ни в жажде.

Об одном пожалею,

что тебя просмотрел,

как в песке золотой самородок,

однажды.

Через год,

через тысячу дней

на другой,

неизвестной зелёной планете,

заклинаю тебя всем святым,

пожалей!

Пожалей, —

я однажды тебе

не ответил.

Такое же волнующее чувство прикосновения к прошлому, оказавшемуся вдруг совсем рядом, испытали участники группы «Лангар» на встрече с Ариадной Андреевной Васильевой. Сначала услышали рассказ о предках, дедах и прадедах, это были достойные славные имена. Среди предков — писатель Сумароков, Александр Петрович, создатель первой российской подводной лодки Всеволод Степанович Барановский, академик Василий Павлович Васильев — известный русский ориенталист. Прозвучало много славных имен из истории России, эмиграции и русских участников французского Сопротивления.

Что особенно хочется рассказать — о двух невероятных артефактах от Ариадны Андреевны. Это лишь небольшой фрагмент рассказа об эмиграции и книге о ней.

Не буду копировать биографию писательницы, ее рассказы о возвращении в СССР, о работе с  ТЮЗом, об издании книг, об учебе и пр. Это все очень интересно, но можно прочесть по адресам:

Сайт Ариадны Васильевой, можно скачать обе части романа «Возвращение в эмиграцию»;

Публикация на нашем сайте;

Статья на Культуре.уз;

Статья на Медиакульте Тамары Санаевой;

Возвращаемся к чудесам из прошлого.  В 1923 году в одной из эмигрантских общин был детский праздник. Все девочки вышивали салфетки, размещая на них известную поговорку или пословицу. Потом салфетки сшили в скатерть и разыграли среди детей.  Выиграла скатерть, к недовольству всех участников, трехлетняя девочка, которая не вышивала. Эта девочка, тётя Ариадны Андреевны, жива поныне, узнав, что Ариадна Андреевна собирает материал для книги прислала ей эту скатерть. И мы ее увидели!

Как трогательно читать салфетки, вышитые девочками на чужбине, с любовью к родному языку… который их детям предстоит утратить, растворившись в странах проживания.

Еще уникальный документ из прошлого. В 20-х годах СССР потребовал от Турции вернуть всех эмигрантов на родину. Турция, в силу политических реалий, была склонна принять такое решение.  Европейская общественность была обеспокоена таким ходом дел, так как естественно, что большевики всех расстреляли бы. Было предложено переместить эмигрантов в другие страны Европы, но была проблема: у них не было паспортов. И было предложено решение о выдаче эмигрантам временных паспортов, об это подробно написано в романе. Нам был предъявлен этот паспорт, возможно, единственный сохранившийся экземпляр. Вот он.

Еще много интересного мы услышали, например, об Указе Сталина 1946 года о приглашении вернуться на Родину всем эмигрантам.  Почти все они по прибытии в СССР были репрессированы.

Ну и конечно беседа коснулась светских тем: о русском языке, об издателях, о горах, дачах и виноградном вине… Спасибо, Ариадна Андреевна за встречу! Ждем новых произведений, в эпоху Интернета бумажные книги вовсе не обязательны, мы прочтем Ваши книги с экрана..

Другие уводят любимых, —
Я с завистью вслед не гляжу.
Одна на скамье подсудимых
Я скоро полвека сижу…

Последняя должность отца — командующий Северо-Кавказским военным округом. Потом он долго лежал в госпитале в Москве.

25. «Ахматова прочла стихи, о которых я писала, глуховатым тихим голосом, с совсем непривычными мне интонациями. Потом ее попросили прочесть еще что-нибудь, и она довольно охотно и много читала. Что? На этот вопрос я ответить толком не могу. Как будто бы о Ленинграде и войне

Отсюда

Наш сосед слева — Мирхай-сапожник. Он был черноват и вислонос. Отец мой не раз с восхищением говорил, что сосед не просто мастер своего дела, а художник, музыкант. И впрямь, обувь, побывавшая на ремонте у Мирхая, выглядела иногда лучше новой. Будь то детские сандалии, женские туфли на высоких каблуках, ботинки, сапоги — они не просто блестели на ногах владельцев, а пели, если так вообще можно сказать об обуви. Их хотелось носить. Поэтому к Мирхаю обычно тянулась очередь.

Будка его притулилась на краю старогородского базара, а точнее Октябрьского рынка. Вся обклеенная цветными «огоньковскими» репродукциями маршалов в орденах и томными индийскими красавицами в атласных сари и с веерами, она была для нас, как музей.

Тут же, рядом, с ножами и щётками, баночками с гуталином, с клеем и дратвой, резиной и кожами, запасными подмётками и другим необходимым сапожным имуществом, сияли большой медный чайник и маленькая китайская пиала.

Мирхай даже обедать ухитрялся в своей тесной будке.

Попивая зелёный чай в редкие минуты отдыха, он с любопытством наблюдал за прохожими.

На стене будки висел репродуктор. Из его металлического зева струились восточные мелодии.

Мирхай неожиданно отставлял в сторону пиалу, приподнимался с колченогого стульчика.

— Гражданин хороший! — окликал он кого-то, отчаянно шепелявя, будто у него всегда во рту торчат гвоздики.

— Вы меня? — мужчина в широких парусиновых штанах, соломенной шляпе и с туго набитым портфелем оборачивался.

— А кого же ещё? Вас, именно вас!

— В чём дело?

— Подойдите.

Пока прохожий недоверчиво приближался к будке, Мирхай, качая головой в мелких кудряшках, уже добродушно стыдил его:

— Ай-яй-яй, гражданин, такие прекрасные штиблеты, югославские, а правый каблук совсем стёрся, через месяц и колодка полетит. Надо срочно «лечить» обувь.

— А как вы узнали, что у меня?..

Мирхай довольно усмехался и виртуозно принимался за дело.

Да, недаром он считался чудо-сапожником. Глаз у Мирхая, как у ваятеля, мог выхватить самое скрытое.

Минут через пятнадцать прохожий, расплатившись с мастером и, не забыв дать ему «на чай», довольный покидал будку.

Неудивительно, что Мирхая дома видели редко. Зато жена его, Махля, всегда была на «слуху» у соседей. Полная, как пузатый кувшин с водой, добродушная, а голос её напевно переливался день-деньской из одного конца дворика в другой:

— Зита! Где Яник?

— На горшке.

— Зита! Умой Яника.

— Он плачет. Говорит, дай бублик, тогда умоюсь.

— Бог с ним, пускай растёт неумытым, как его отец. Борик, Борик, а ты куда убежал?

— Тута! — доносился звонкий голос с чердака.

— А ну слазь скорей, паршивец! Кто за тебя будет делать уроки? Дядя Пушкин?

— Зачем дядя Пушкин? Дядя Альберт уже сделал.

— Всё равно слазь! Надо чистить картошку.

— Счас.

— Бакир! Помоги Зите умыть Яника.

— Он сам умылся… в луже!

— Откуда на мою голову столько бед? —  ворчала Махля. — Это всё отец виноват: «Дети — цветочки!» Хоть бы один день сам посидел в этом цветнике. Узнал бы, почём эти цветочки!

У Махли и Мирхая семеро детей. Один меньше другого. Махля еле успевала по хозяйству — накормить, постирать, заштопать, сбегать на базар. Но справлялась. И была довольна понятной не для всех вечной своей           материнской усталостью.

… В один из обычных дней размеренная жизнь Мирхая вдруг круто изменилась. В дом его, а точнее, во двор, прикатило неожиданное, будто с небес свалившееся счастье в образе новенького «Москвича» цвета маренго.

Дело было так: Мирхай с полгода откладывал заначку. Когда скопилась внушительная сумма, он взял да и купил на неё лотерейных билетов.

Риск — благородное дело. В этом случае он оправдал себя. Мирхай прикоснулся к миру роскоши и относительного совершенства.

«Москвич» господином стоял во дворе. В его блистающих стёклах улыбчиво отражалась детвора и бесчисленная родня Мирхая. Притягательно посверкивали никелированные ручки дверей. И уже чей-то нетерпеливый мелок начертал на запаске, висящей над задним бампером, имя владельца автомобиля.

Заглядывали соседи, знакомые. Пожимали Мирхаю руку. Поздравляли. И он на радостях устроил угощение для всей махалли. Плов готовил настоящий ошпаз — отец моего друга Акрама.

Однако счастье никогда не бывает слишком продолжительным. Машина хороша только пока она новая.

По воскресным дням Мирхай со всем семейством торжественно выезжал со двора. Соседи выглядывали из окон, из распахнутых калиток.

— На базар покатил, — говорили одни.

— Наверное, в гости к брату, — замечали другие.

— С детьми, значит, в парк Горького, — судачили женщины.

И как только тесный «Москвич» вмещал в себя столько народу, когда заднее сиденье чуть ли не целиком занимала одна Махля! Детвора высовывалась из открытых окошек, кричала, хохотала, кому-то строила рожки… Настоящий детский сад! Мирхай уверенно объезжал выбоины, лихо крутил баранку.

С такой же охотой, как собственное потомство, катал он и соседских пацанов. «Москвич» цвета маренго, надо сказать, очень оживлял пропылённую, глинобитную махаллю, делал её нарядней.

Вскоре, однако, начались самые настоящие мытарства. То одно выйдет из строя, то другое, то шина спустит. Теперь соседи видели Мирхая больше под машиной, нежели за рулём. Часто стал барахлить мотор или что там ещё. Тогда на помощь приходили пацаны. Мы скопом не без удовольствия толкали «Москвич».

Механик дядя Сергей, размахивая длиннющими жилистыми руками, забегал вперёд и дирижировал:

— Нажимай на газ. Ещё, ещё! Отпускай сцепление.

Внутри «Москвича» что-то скрежетало. Он выпускал из трубы выхлоп мутного дыма и вилял по неровной мостовой.

— Ур-ра! — неслось ему вдогонку. — Завёлся!

Лицо Мирхая в полосах мазута светилось страданием и счастьем.

Находились и остряки, которые советовали:

— Да выбрось ты, Мирхай, своё «ведро с гайками» на свалку. Купи осла, как у Садыка-арбакеша! И дешево, и не сердито. Зато гарантия: никогда не подведёт!

Как-то поздней летней ночью я вышел за калитку. Не спалось. Над крышами плыла, выглядывая из-за облаков, ребристая луна. Струился, дыша прохладой, арык. Шелестела широколистная орешина. И тут мой слух царапнул чей-то всхлип. Я обернулся и увидел на скамейке у мирхаевского дома согбенную фигуру. Подошёл поближе. Сам хозяин!

Он плакал.

— Что с вами, дядя Мирхай? — удивился я.

— Не спрашивай, сынок. Садись рядом.

Я присоседился с краюшку. От Мирхая сильно пахло вином. Никогда раньше я не видел его пьяным.

Он приобнял меня за плечи, и в его глазах отразился лунный свет.

— Сынок, — сказал он. — Ты знаешь, отныне я  самый счастливый человек на свете.

Вот тебе на! Плачет от счастья?.. О таком я ещё понятия не имел.

— Понимаешь, я утопил свой «Москвич… И теперь всё пришло на свои места. Я снова стану лучшим сапожником города!

— Как это… утопили? — Я думал, Мирхай шутит. Ведь «Москвич» не игрушка.

— Очень просто: буль-буль-буль — и на дно! — Мирхай залился смехом. И смех его был странен в лунной пустоте ночной улицы. То ли от радости смеётся человек, то ли от горя, то ли от того и другого  вместе…

Беда — не шило. Но её тоже не утаишь в мешке. Наутро все соседи узнали, что произошло с Мирхаем, точнее, с его машиной.

Вечером он возвращался из гостей на «Москвиче». Дорога вилась под уклон. Внизу холодными бурунами кипел Анхор. Вдруг мотор заклинило. Мирхай  еле вырулил на обочину. Вылез из кабины, открыл капот. Какого-то ключа недоставало. Вышел на дорогу, стал голосовать. Обернулся на то место, где стояла машина, и… обомлел. «Москвич», не поставленный на тормоз, стремительно набирая скорость, катил к реке в районе будущей киностудии «Узбекфильм».

— Стой, стой! Кому говорят! — в отчаянье завопил Мирхай.

Секунда, другая… Скрежет, удар, тяжёлый всплеск — и машину поглотили прожорливые волны.

Мирхай ещё долго стоял на высоком откосе и смотрел на большие радужные пузыри. Потом он громко захохотал. А потом поймал такси и с горя (а может, всё же от счастья?!) укатил в ресторан.

Поди пойми сердце человека.

Таблички.

А вот тот самый сборник, изданию которого посвящена сегодняшняя встреча.

Еще ознакомились с богатой экспозицией музея — от старинной утвари родителей писателя до самых современных документов. Потом во дворе рядом с прекрасным памятником Айбеку писатели и поэты поделились воспоминаниями, читали стихи, обменивались шутками. Было торжественно и красиво, в таком чудесном месте звучали стихи о любимом писателе…

Нигора Умарова знакома с деятелями искусства и познакомила меня с участниками встречи. Это Мухаммад Али, историк, писатель; профессор лингвист Низомиддин Махмудов; профессор литератор Насым Каримов; писатели Ибрагим Гафуров, Хуршид Дусмухаммад, Улугбек Хамдамов и поэт Турсун Али. Кстати, многие их них присутствуют на юФоруме, можно с ними пообщаться.

Нам пришлось выслушать пожелание — у музея Айбека нет своего сайта. И вообще в Сети мало материалов о писателе и его книг. Обещали помочь

В сборнике есть два стихотворения на русском языке, предлагаю из вашему вниманию.

Скачать формат .doc (230 Кб).

Какие отзывы?

                                                                Мне жалко, – но стареют люди…

                                                                                                       П.Васильев

Есть своя особая, неповторимая прелесть в старых улицах и строениях родного Ташкента. Только что над городом мощным валом прокатился мартовский ливень, омыв бордюрный камень тротуаров и высветив по-весеннему деревья в нежной зелёной дымке.

Я остановился у трёхэтажного дома из жжёного кирпича, построенного основательно, добротно, ещё в годы первых пятилеток. Его не тронуло ни одно землетрясение. На табличке: «Ул. Фрунзе, 28».

В таких домах в начале тридцатых годов селились всевозможные «спецы»: гидростроители, учёные, военные… К горлу подкатил комок. Вспомнилось с юности запавшее:

Эти горькие губы так памятны мне, и похоже,

                      Что ещё не раскрыты глаза, не разомкнуты руки твои;

И едва прикоснёшься к прохладному золоту кожи –

                     В самом сердце пустынного сада гремят соловьи.

Светлые строки из стихотворения известного русского советского поэта Павла Васильева посвящены его однокласснице и другу. Оно так и называется «Евгения Стэнман», под этим названием входит во все сборники поэта, включается в антологии.

Поднимаюсь по выщербленным, вытертым от времени и многих, многих людских посещений мраморным ступеням, давно потерявшим свой изначальный цвет, а в памяти не смолкает напевное:

Так прости, что я вспомнил твоё позабытое имя

И проснулся от стука весёлых твоих каблучков.

В полутёмном коридоре стучусь в дверь к хозяйке квартиры, с которой мы по телефону заранее условились о встрече. Волнение как бы передаётся нескольким гвоздикам в руке. Дверь открывается – и они будто вспыхивают на нашем азиатском вечном солнце живыми прометеевыми искрами…

И вот мы сидим за круглым столом друг против друга. На скатерти книги Павла Васильева – издания разных лет. Альбом с фотографиями. Шелковисто-пепельный переплёт, как бы выцветший от долгих лет. Такие ныне редко встречаются. Исподволь вглядываюсь в черты лица Евгении Адольфовны, по мужу Киссен… Ей уже восемьдесят один год. Однако назвать старой эту седую женщину никак нельзя.  Подвижна, разговорчива, точен в определениях и оценках её ум учёного.

– Мы, пожилые люди, – говорила она накануне встречи, – порой не помним, что было с нами вчера, а вот многое из прошлого чётко зафиксировалось.

Видимо, таково свойство человеческой памяти.

Евгения Адольфовна родилась на КВЖД: её отец, Густав Адольфович Стэнман, служил помощником машиниста там, на Дальнем Востоке. После разрыва с мужем мать с девятимесячной Евгенией вернулась в Павлодар…

– Откуда такая редкая, запоминающаяся фамилия?

– Отец мой по вероисповеданию – лютеранин. Он воспитывался у немцев в г. Таре. А вообще корни фамилии уходят к шведам.

Евгения Адольфовна сорок пять лет проработала преподавателем в ТашГУ, получила звание доцента. Отличник просвещения, заслуженный учитель Узбекской ССР, персональный пенсионер республиканского значения. Человек, многое сделавший для науки, культуры Узбекистана.

По какой-то счастливой случайности произошло так, что мать Евгении Адольфовны и мать Павла Васильева учились в одной павлодарской школе. Учиться вместе довелось и их детям.

О жизни и творчестве Павла Васильева последнее время много пишут в газетах и журналах, печатаются воспоминания людей, знавших его. Несколько лет назад в Алма-Ате вышла повесть писателя Павла Косенко «На земле золотой и яростной» – о жизни поэта. Интерес к его творчеству и личности не затихает, растёт… И это понятно: людям хочется больше знать о покоривших их умы и сердца художниках, тем более – с такой судьбой. Конечно, к Евгении Адольфовне обращались – и журналисты, и писатели из Алма-Аты, Москвы – с просьбой поделиться воспоминаниями… Сумею ли я узнать что-либо новое о Павле Васильевне? И всё же, всё же…

Письма продолжают идти на адрес Евгении Адольфовны. Вот и новая весточка из Казахстана от преподавателя Геннадия Тюрина – поклонника творчества поэта. Он пишет, что 1987 год для литературной общественной страны явился траурным: сто пятьдесят лет со дня гибели А.С. Пушкина и пятьдесят –  П. Васильева. Какое роковое совпадение. Гибель двух русских поэтов… Притом Васильеву было всего двадцать семь… По этому случаю в Павлодаре на здании бывшей школы  II  степени, где учился П. Васильев, установлена мемориальная доска. Значит, благодарная память земляков-читателей жива.

Школьные годы… Именно в это время в основном формируется характер, личность человека…

Я попросил:

– Расскажите что-нибудь о школе…

– Павлодар – уездный городок первой четверти века… Население там было самое разнообразное: бок о бок жили русские, украинцы, немцы, казахи, татары… Говоря современным языком, город нашего с Павлом детства являл тот самый интернациональный дух, о котором нынче так много говорим. В лавках, на базарах, на улицах говор смешивался, и все понимали друг друга. Люди занимались огородами, скотоводством, рыбной ловлей, торговлей… Все были чем-то и как-то взаимосвязаны. Немало происходило странных, авантюрных случаев. Не обходилось и без пьянства, драк… Словом – жизнь, а в провинции она, пожалуй, не менее разнообразна и своеобычна, чем в столицах. И культура своя, культура маленького городка, существовала. Её привносили ещё с прошлого века ссыльные, бывшие политкаторжане, осевшие здесь. У нас в школе каждый второй преподаватель являл собой незаурядную, оригинальную личность. Порой загадочную. А всякая тайна, известно, притягивает к себе ребят…

Нашим классным руководителем был преподаватель литературы Иван Сергеевич Чепуров, очень больной человек. Говорили, что он двадцать лет просидел в Петропавловской крепости. В старших классах рисование вёл художник Батурин, человек с очень колоритной внешностью, – он был другом одного из сыновей Льва Толстого. Обществоведение преподавал бывший  адвокат из Петербурга, к сожалению, уже не помню его имени. Уроки пения и географии проводил учитель, имя которого тоже выветрилось из памяти, но, помню, он сам прекрасно пел в церковном хоре, организовал в школе отличный хор, оркестр, приохотил всех к миру музыки и сцены. Кстати, нам,  в том числе и Павлу, выпадало счастье участвовать в настоящих массовках на спектаклях городского театра. В старших классах нам давали уроки генетики, и мы уже кое-что знали о законе Менделя. Вот примерно в такой атмосфере формировались мировоззрение и характер Павла Васильева.

Евгения Адольфовна раскрывает свой альбом и показывает школьную фотографию тех лет. Время не тронуло  чёткости лиц, остановленного мгновения.

– Это наш классный руководитель – Иван Сергеевич. А Павла Васильева вы найдёте сами.

Его нельзя не узнать сразу. С фотографии внимательно глядит щупленький паренёк-подросток в строгом френче с накладными карманами;  характерный пробор в волнистых волосах…

– А меня вы узнаете?

Смотрю на хозяйку квартиры и стараюсь её лицо «примерить» к девчоночьим на фотографии. Сразу ничего не получается. «Машина времени» не хочет возвращать живой лик к тому, канувшему в лету. И всё-таки по каким-то крупицам мне удаётся восстановить образ. Симпатичная девчушка, здесь немножко задумчивая, но среди подружек, возможно, самая бойкая…

– Это вы!

– Правильно…

Наверно, прав был мудрец: время стоит, это мы проходим…

Евгения Адольфовна знакомит меня с павлодарскими друзьями Павла Васильева.

– Это Мария Пшеницына, её брат Юра Пшеницын, – долгие годы работал редактором немецкой газеты, сейчас на пенсии. А это Серафим Дагаев, Федя Завьялов, Бурчевский, Асанов, Будтов…

Многие их этих фамилий, оказывается, мне знакомы по посвящениям и стихам Павла Васильева, вошедшим в классику советской поэзии… Он преданно любил своих друзей, оставил память о них потомкам.

– А как относились к Павлу в школе?

– Это непростой вопрос. Павел рос хрупким, но очень уж озорным. Неважно учился. Хотя его отец, Николай Корнилович, преподавал у нас математику, сын не имел ни способностей, ни тяги к этой строгой науке. Мало того, на уроках отца он часто так шкодничал, что бывал безжалостно изгоняем… Вот ещё один штрих. Идёт урок литературы. Иван Сергеевич, как я уже говорила, будучи больным, иногда засыпал прямо за столом. Здесь-то Павел и попадал в свою «стихию». Он ловко имитировал мимику, привычки своего любимого учителя, импровизировал весёлые стихи, словом, как мог, потешал класс. Кому из учителей понравилось бы такое поведение?..

– Когда стали впервые проявляться литературные способности Павла?

– Сочинять он начал очень рано. В третьем классе исписал целую тетрадку стихами. И назвал их «Сказки чернильного деда». Очень изобретательно! Это были стихи о школе, о друзьях, о природе… А вообще энергия в Павле уже тогда так и кипела, порою он не знал, куда её толком приложить. И если уж находил – результат оказывался не всегда приятным. Взять хотя бы  ту историю… Что заставило Павла пойти на такой поступок, для меня до сих пор остаётся загадкой. Мальчишеская ревность, безудержный отроческий эгоцентризм, жажда необычного?.. Но случилось так, что в классе, кажется, седьмом, он уговорил одноклассников Асанова и Будтова драться на дуэли из-за меня… Для этого специально приготовили самодельные кинжалы. «Дуэль», очевидно, была настолько серьёзной, что вечером мать одного из дуэлянтов пришла к моим родителям жаловаться. Виновницей в итоге оказалась я…

На всю жизнь мне запомнилось одно путешествие. Только что окончили семилетку, и весь наш класс во главе с Иваном Сергеевичем Чепуровым поехал на экскурсию на Алтай. Было нас семь девочек и пятнадцать мальчиков, не считая ещё нескольких учителей. Редкие селения, глухие скиты староверов. Добравшись до озера Зайсан, тропами углубились в горы. Так получилось, что Павел, я, Мария и Юрий Пшеницын, оторвавшись от ребят, ушли далеко вперёд. Нам так хотелось приключений! Поднялись на самую высокую скалу, а опуститься с неё не смогли. Если бы не помощь взрослых… Кончалось отрочество вместе  с захватывающими романами Жюль Верна, Майн Рида, Луи Жаколио, Хаггарда… Нам хотелось быть похожими на героев этих книг. Особенно Павлу. Как-то, блуждая по горам, мы набрели на заброшенный рудник – бывшую концессию англичан. Заночевали в конторе. И вот ночью Павел решил, преобразившись в разбойника, выкрасть одну из девочек. Почему-то через форточку… Что это? Озорство? Испытание воли? Просто нам всем жить было интересно и весело!..

А поэтический талант Павла Васильева проявлялся всё больше и сильнее. В старших классах он писал много стихов, поэмы, экспромты на своих школьных друзей. Некоторые из них я отрывочно помню:

                              Серафим Дагаев, ты в газету нашу

                              Напиши, что, дескать, я люблю Наташу.

Или вот такие шуточные строки:

                               Мэри Пшеницына – рост каланчою,

                              Сима Дагаев при ней звонарём…

По семейным обстоятельствам школу мне пришлось заканчивать в Омске. Осенью 1925 года я получила письмо от Павла Васильева. Это был пухлый зелёный конверт. (Вообще он имел какое-то особое пристрастие к зелёному цвету. Даже в поздних своих стихах: «Воду зелёную режешь» (Пароход»), «Зелёной пеной здесь перекипала?» («Глафира»), «Чтоб снова зазеленеть, опадали листья» («Рыжая голова»), «Князь рыб и птиц, беглец зеленоводый» («Иртыш») и других). Вскрываю конверт. Письмо на восьми страницах. Написано  зелёными чернилами. И всё – стихами. Теплое, о школе, о друзьях, о наших чудачествах… Я долго берегла письмо. К глубокому сожалению, пришлось его уничтожить. Об этом потом… Но до сих пор помнится из него многое. На первой странице, например. Характерным васильевским почерком (он не признавал мягкого знака во втором лице) было написано: «Павлодарская школа  II ступени контрреволюционнойокраски». Начиналось письмо таким четверостишием:

                                      Образы, мысли, желанья былого

                                      Втиснуть легко ли в зелёный конверт.

                                      Сколько далёкого и дорогого,

                                      Сколько промчавшихся лет…

Последний раз мы встретились с Павлом Васильевым в Павлодаре в 1926 году. Мне было семнадцать, а Павлу шестнадцать. Теперь передо мной стоял не худенький с выпирающими лопатками подросток, а симпатичный ладный юноша с волнистой светлой шевелюрой и пронзительно-ясными глазами. Не помню из-за чего, но мы в тот день с ним слегка поссорились. Павел забрал мою фотографию, а я в сердцах выхватила  у него общую тетрадь со стихами… Так и расстались.

В тот же год я уехала в Ташкент поступать в САГУ. Училась на иранском отделении восточного факультета, правда, на последних курсах пришлось перейти на педфак.

Больше с Павлом Васильевым не доводилось встречаться. Из писем школьных товарищей только и знала, что он находится где-то во Владивостоке. В 1928 году я вышла замуж. Как-то получаю письмо от свекрови: в одном из московских журналов она прочитала стихи Павла Васильева и деликатно осведомляется: знаю ли я такого?..

Второй раз с его именем меня связал печальный случай. В марте  1938 года – я уже преподавала – мне предъявили обвинение в… шпионаже. «Вина», как я поняла, состояла в том, что я родилась на КВЖД… Следователь оказался вежливый такой. Сначала мы с ним вели светский разговор о литературе, о модных тогда писателях. А потом он, как бы между прочим, предложил: давайте, мол, составим протокол… Даже успокоил: ничего, мол, страшного, за чистосердечное признание дадут маленький срок… Я, конечно, вознегодовала. Сказала, что накануне была у первого секретаря ЦИК Узбекистана Усмана Юсупова, что он принял меня и даже премировал как лучшего преподавателя. Следователь с ехидцей улыбнулся: «Вы умная женщина. Разве не понимаете, что это всё сейчас ничего не значит?..»

Тогда же в камере я познакомилась с некой Е. Веледницкой. Она представилась писательницей. От этой женщины я узнала, что П. Васильев в Москве и тоже арестован. В то время ни я, ни она даже не подозревали, что Павла уже нет в живых…

Четыре месяца пришлось мне просидеть в тюрьме  на Московской улице, где ныне находится швейная фабрика «Малика». Но хорошо то, что хорошо кончается… Меня почему-то освободили из «ежовых рукавиц». Что это было просто чудом, поняла, конечно, позже…

Вернувшись домой, я тут же порвала в клочья то зелёное письмо Павла, вырвала многие страницы стихов из общей тетради, которую так берегла… Страх подсказывал, как поступать, пересиливая все другие человеческие чувства. Ведь в тетради были и стихи, полные аллегорий и намеков. Взять хотя бы эти две строки, в память:

                                         Наш советский кургузый товарищ

                                         Снова стал у машины своей…

Чудовищная сталинская машина репрессий вовсю раскручивала свой маховик…

Думали ли мы тогда, в школьные годы, о большом поэтическом будущем Павла Васильева? Скорее нет, ведь в детстве и юности многие пишут. Однако в московских литературных кругах тридцатых годов уже широко, и по праву, были известны стихи Павла Васильева. И не только стихи. Вспомнить хотя бы нашумевшую тогда статью М. Горького в «Правде», о, мягко говоря, «непристойном поведении молодого поэта»… И всё-таки по-настоящему рождение крупного поэта Павла Васильева состоялось в середине пятидесятых годов, как сейчас модно говорить, в хрущевскую оттепель. То, что начало создаваться и было кроваво оборвано вместе с молодой жизнью поэта, сразу и мощно выплеснулось двадцатилетие спустя… Стихи и поэмы, собранные воедино в большой книге, выпущенной Гослитиздатом в 1957 году, говорят о талантливом, ярком, дерзостно смелом мастере. Об этом писали и выдающиеся мастера литературы. Вот, например, оценка масштабов его творчества Борисом Пастернаком: «В начале тридцатых годов Павел Васильев производил на меня впечатление приблизительно того же порядка, как в своё время раньше, при первом знакомстве с  ними, Есенин и Маяковский. Он был сравним с ними, в особенности с Есениным, творческой выразительностью, и силой своего дара и безмерно много обещал потому что, в отличие от трагической взвинченности, внутренне укоротившей жизнь последних, с холодным спокойствием владел и распоряжался своими бурными задатками. У него было то яркое, стремительное и счастливое воображение, без которого не бывает большой поэзии и примеров которого в такой мере я уже больше не встречал ни у кого за все истекшие после его смерти годы. Помимо печатавшихся его вещей («Соляной бунт» и отдельных стихотворений), вероятный интерес и цену должно представлять всё то, что от него осталось».

Другой современник, вероятно, признавая в Васильеве единомышленника, и, безусловно, большого поэта, О. Мандельштам в 1935 году констатировал: «В России пишут четверо: я, Пастернак, Ахматова и Павел Васильев».

Знаменательные, провидческие слова, тем более, что сказаны они поэтами, казалось бы, совсем иной школы. Это ещё раз доказывает единство и благородное превосходство настоящих художников над любыми «школами» и враждующими «группами»… Что же касается «владения» Павлом «своими бурными задатками»… В творчестве, может быть. Но в жизни, в той жизни, при его натуре такая судьба, наверно, была предрешена. Пожалуй, как и судьба Есенина и Маяковского.

Собеседница надолго смолкает, и я не сразу решаюсь задать один из интересующих меня вопросов:

– Когда вы впервые узнали о стихах Павла Васильева, посвящённых вам?

   – Раньше о них я не ведала. Случилось это опять-таки в середине пятидесятых. Я преподавала в ТашГУ. Как-то прибегают ко мне студенты филфака и показывают газету, кажется, «Культуру и жизнь». «Это вам посвящены стихи?» – спрашивают. Смотрю: фамилия Павла Васильева, а под ней стихотворение: «Строителю Евгении Стэнман».  Под таким названием оно и стало выходить в книгах поэта. «Да, эти стихи посвящены мне, – сказала я. – Но почему «строителю», которым я никогда не была?» А потом подумала: «Может, слово «строителю» добавили ретивые редакторы в первом издании? В годы первых пятилеток это было модно. А может, и сам Павел придумал этого «строителя» как романтично-поэтический образ времени? Ведь он всегда оставался фантазером!..» Так или иначе, я написала составителю ряда книг Павла Васильева Сергею Поделкову, вообще немало сделавшему для популяризации его творчества, о том, что я никакой не строитель. И вот в книге, изданной  в самой авторитетной серии «Библиотека поэта», стихотворение, наконец, вышло без этого «довеска». Оно просто называется «Евгения Стэнман».

– Именно в этой книге есть и другое стихотворение – «Турксиб». И начальные строки обращены к вам:

                                      Товарищ Стэнман, глядите!

                                                                            Встречают нас

                                      Бесприютные дети алтайских отрогов.

                                      Расстелив солончак, совершают намаз

                                             Кривоплечие камни

                                                                       на наших дорогах…

– Да, знаю. Ностальгия по школьным годам, друзьям, походам… Вот почему поэт в стихах не раз обращался к этому, в том числе и ко мне.

– И всё же напрашивается, может быть, не совсем деликатный вопрос…

– Понимаю, – просто отвечает Евгения Адольфовна. – Возможно, он был неравнодушен ко мне, с кем подобного не случается в юности. Но, главное, он ведь был совсем молодым, и в стихах тоже…

– Кстати, а где та тетрадь с вырванными страницами? Там ведь, кажется, ещё оставались стихи.

– Я подарила её жене Павла Елене Александровне Вяловой. Она живёт в Москве. Можете записать её телефон. Мы с ней изредка переписываемся.

– При каких обстоятельствах всё же погиб поэт? Может, вам известны какие-либо подробности?

– Известно, что почти вся семья Васильевых была репрессирована: и отец, и брат… Елена Александровна рассказывала, что примерно за месяц до ареста Павел ходил подавленный и очень нервничал. Как-то в квартире зазвонил телефон. Павел поднял трубку. «Сейчас я приду!» – сказал он, оделся и вышел. Больше его  не видели…

… А мне вспомнился один из московских вечеров. Мы ехали в вечерней электричке с поэтом Алексеем Заурихом. За окном белой светотенью мелькали уже гаснущие загородные берёзки. Говорили, конечно, о поэзии и как-то естественно перешли к стихам и личности Павла Васильева.

– А вы знаете, как он погиб? – спросил вдруг Заурих.

– Откуда?..

– Мне рассказал один старый чекист. Случилось это на допросе. Садист-следователь стал предъявлять вовсе уж дикие обвинения, а Павел Васильев возьми и взорвись. Бросил в ответ что-то такое… Следователь схватил со стола тяжёлую пепельницу и запустил ею в поэта. Попал прямо в висок.

Я поделился этой версией с Евгенией Адольфовной.

Она вздохнула.

– Может, и так. Многого уже никогда не узнать. Но стихи остались…

Теперь, когда уже открылись  архивы, точно известно, что Павел Васильев был расстрелян. Но рассказ Зауриха имеет право оставаться  легендой. Ведь сама жизнь Васильева была таковой.

Проходят года, десятилетия, уже сменился новый век но, как эхо, продолжает жить и звучать в народе не тускнеющее слово поэта:

                                    Всё утечёт, пройдёт, и вот

                                    Тебе покажутся смешными

                                    И хитрости мои, и имя,

                                    И улыбающийся рот,

                                    Но ты припомнишь меж другими

                                    Меня, как птичий перелёт…

29декабря в музее А Ахматовой  состоялась памятная встреча посвященная памяти Сергея Александровича Есенина.  

Мы теперь уходим понемногу,
В ту страну,где тишь и благодать.
Может быть ,и скоро мне в дорогу
Бренные пожитки собирать.  

Милые березовые чащи!
Ты ,земля!И вы,равнин пески!
Перед этим сонмом уходящих
Я не в силах скрыть своей тоски.  

Слишком я любил на этом свете
Все,что душу облекает в плоть.
Мир осинам,что,раскинув ветви,
Загляделись в розовую водь.  

Много дум я в тишине продумал,
Много песен про себя сложил,
И на этой на земле угрюмой
Счастлив тем,что я дышал и жил.  

Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы,валялся на траве
И зверьё,как братьев меньших,
Никогда не бил по голове.

Щуплый маленький человек копошился  в прошлогодней прелой листве. Очередной страдалец, отметила я и прошла мимо.

Весна.Парк.Директриса, хозяйка этого парка,частенько привлекала на уборку бесплатную рабсилу.Бесплатную потому, что дружила с милицией и ей привозили разношерстную публику, задержанную на 15 суток за бродяжничество, беспаспортность да и за другую мелочевку.

Но уйти далеко мне не удалось. В трубе отчаянно пищал котенок. Застрял, спасаясь от своих многочисленных врагов. Я принялась его извлекать, но не тут-то было, котенок угрожающе шипел, сопротивляясь из всех малых кошачих сил. Но оставить его в трубе я не могла: весенний ливень в два счета утопил бы кроху. Тут ко мне подошел этот человечек и уже вдвоем мы смогли освободить котенка.

Так мы познакомились и я вызнала все, что сочла дозволенным. Да,15 суток, да бомжует, так как паспорт давно потерял где-то в Казахстане, ехать туда не на что и восстановить документы уже невозможно. Сидит в тюрьме, голодает.

Пакет сухарей, черный чай, редька да яблоко — был мой гуманитарный взнос страждущему пятнадцатисуточнику . В его благодарственном взгляде не было приниженности, угодливости, про0сто я почувствовала, что его сердце чуть потеплело от того, что кто-то по-человечески с ним за­говорил, не побрезговав ни его видом, ни его беспросветной жизнью.

На протяжение где-то двух лет этот человечек изредка появлялся у порога моего дома. Немного денег, немного продуктов, что еще я могла сделать для него. Запомнился его приход в холодную зиму, он трясся от моро­за и удушающего кашля. Теплые ношенные вещи, бутылка красного вина и он был счастлив, что в подвале какой-то многоэтажки будет тепло его тщедушному телу и исстрадавшейся душе.

Честно говоря, я думала что он не выживет в ту холодную зиму и его уже не увижу.

Но весной 8 Марта раздался звонок и у входа, я увидела моего бомжа с поломанной гвоздикой. Он поздравлял меня с праздником! А на прощание рассказал, что собирается перебраться в небольшой городок, где пустуют квартиры и может быть там найдет себе работу. Потом он протянул мне маленькую вырезку из газеты и сколько гордости было в его взгляде, когда он оставлял на ней дарственный автограф.

Более комичной сцены в моей жизни не было — бомж с поломанной гвоздикой и куском газетного листа!

Через несколько минут я плакала, плачу и сейчас, перепечатывая его стихи:

Павел Федюшкин.

 ПОД СОЛНЦЕМ АФГАНА

Пока ты любишь,я живой.

Твоя любовь — порука в этом.

В одной тельняшке иду я в бой,

Не надо мне бронежилета!

Не надо мне и орденов -

Одолевая все преграды,

Готов тебе сказать я вновь:

«Твоя любовь — моя награда!»

Порой в бою бывает тяжко:

Тут льётся не вода, а кровь…

Иду я в бой в одной тельняшке,

моя броня — твоя любовь!

Я твердо знаю, что от пули,

Судьба, ты гроб мне не готовь.

В каком-нибудь глухом ауле

Спасет меня твоя любовь..!

Комбат

Так вот кем был мой бомж в прошлой, невозвратной жизни — боевым офицером, опаленным Афганистаном и сломленным этой страшной войной, потерявшим все — жизнь, семью, любовь…

Прошло пять лет. Больше я его не видела.