Дина Рубина: «Без идеи Бога сосуществование людей было бы менее болезненным» Tашкентцы Искусство

Знаменитый писатель о том, что предлагает женщине современность, о значке 18+, войне религий и опрятном поведении

Талант, интуиция, жизненный опыт и мозги — ​вот с чем стоит выходить на писательскую дорогу, полагает любимейшая во многих странах Дина Рубина. А выйдя на нее, ты обязан уметь влезать в шкуру своего героя. В последнем ее романе «Бабий ветер» (М.: ЭКСМО, 2017) шкура эта довольно сильно побита жизнью. Как и почему — ​читайте книгу, не пожалеете. Сегодня же мы говорим о том, что стоит за каждым произведением писательницы, — ​о ее российско-израильском опыте.

— Вы не раз признавались в любви к писателю Лоуренсу Дарреллу, который говорил, что с женщиной можно делать только три вещи: любить ее, страдать из-за нее и делать из нее литературу. На вас повлияло это высказывание в выборе героини для романа «Бабий ветер»?
— Это говорил один из героев Даррелла. Не стоит так буквально относиться к писательским афоризмам. Даррелл прекрасно владеет искусством парадокса, но я убеждена, что в его собственной жизни были и женщины-друзья, и женщины-враги… и еще целый рой самых разных женщин. И уж конечно, на выбор героини романа или повести не может повлиять высказывание даже очень почитаемого писателя… Вот тема — ​«Женщина, женщина «вообще», женщина как главнейший герой современной цивилизации, как один из столпов человеческой цивилизации».

— Делая свою героиню косметологом, о каких проблемах современности вы хотели поговорить с читателем?
— О любых. Вот я, например, иногда шучу, что основные понятия о жизни черпаю в беседах с таксистами, поскольку в любой стране они чуть ли не самые осведомленные люди в самых разных областях политики, экономики, общественных знаний и явлений. Большие знатоки человеческой психологии… Косметолог тоже одна из так называемых «сервисных» профессий, перед ее представителями ежедневно проходят вереницы, колонны самых разных людей со своими самыми разными проблемами. А если косметолог еще и умный, приметливый, ироничный человек? Да ему цены нет. Недаром говорят: нет такой неразрешимой психологической женской проблемы, которую не смог бы решить парикмахер второй категории. А уж косметолог!

— Обычно в вашей прозе мало сексуальных сцен, а здесь целая повесть про телесный низ. Такая перемена с чем связана?
— Нет, моя повесть не про «телесный низ», а снова и опять про бессмертную душу, которая без телесного низа никуда, кроме как в постылый рай, не въедет. Помните лозунг всемирного конгресса проституток? «Хорошим девушкам рады на небесах, плохим девушкам рады повсюду». В моей прозе всегда присутствовали эротические сцены, просто я всегда решала их иначе, в другом стилистическом ключе, через что-то. Обычно это было связано с характером, профессией героя, работой его воображения, визуальным рядом романа…

В новой книге профессия героини имеет непосредственное отношение к человеческому телу, и с «верхом» его, и с «низом». Так с какой стати вуалировать то, что все мои читатели знают не понаслышке, а по собственному опыту? Лепите на обложку свой омерзительный значок 18+ и спокойно читайте медицинские термины, которые известны любому семикласснику.

—Вы приехали в Россию представить новый роман в разных городах. Что люди понимают о романе и что вы о них?
— Ну для обоюдного понимания должно пройти какое-то время, должна улечься пыль и стихнуть топот копыт писателя на презентациях. К любой книге читатель должен привыкнуть. Пока я вижу, что повесть действует обескураживающе, и счастлива от этого. Для меня важно, чтобы предыдущие книги не висели на моих руках тяжелыми веригами «устоявшегося стиля известного мастера».

— Вы свои старые вещи перечитываете?
— Это вы насчет того — ​не мучительно ли? Не стыдно ли за бесцельно прожитые страницы? В общем, нет. Я считаю, что писатель должен развиваться и меняться постоянно, расти — ​не важно в какую сторону, даже вбок, главное, не повторять себя. Так что старые тексты всегда раздражают или приводят в оторопь: я ли это написала?! Недаром Маяковский говорил: «Никогда не хвали мое предпоследнее стихотворение. Только последнее!»

— В советские времена контраст между идеалом любви и тем, что происходило в действительности (отсутствие, скажем, места для встреч, кроме подъезда), порождал тяжелый психологический разрыв. Так что, лучше не иметь идеала?
— В советские времена мы любили не только в подъездах, не прибедняйтесь. А цветущий маками луг, а обрыв над рекой? Впрочем, да, я забываю, что выросла в более благодатном (в том числе и для любви) климате. Нет, если серьезно: молодость всегда прописана по адресу идеала и не стоит сбивать ее в этом с толку. В моей повести «Бабий ветер» идеал молодой любви вознесен на такую — ​буквально — ​шаровую высоту, что для заземления героини мне понадобилась самая что ни на есть отчаянная низота.

— Есть ли специфика в отношении к женщине в Израиле?
— Есть, конечно. Ведь здесь сплошь и рядом девушка — ​твой боевой товарищ. Здесь девушка может быть твоим лютым сержантом и гонять тебя как сидорову козу. У нас есть такие крутейшие боевые части, в которых служат только девушки. Так что — ​да, бытие определяет отношение, в том смысле что за последние десятилетия женщина вообще во многом стала равна мужчине, но вот в Израиле, пожалуй, еще чуток равнее.

— Ваша формулировка: стиль —  это походка писателя. Походку изменить сложно, а можно и нужно ли менять стиль?
— Не знаю, я постоянно об этом думаю. Боюсь, что о пути каждого отдельного писателя можно говорить только по окончании этого пути. Так что в моем случае — ​поговорим позже.

— Как ваша профессия музыканта сказывается на писательстве, что такое тональность в литературе и как вы ее находите?
— Это моя любимая тема, любимая задача и, собственно, главное, что определяет параметры и интонацию будущей книги. Ведь книга должна звучать, понимаете? Это один из секретов настоящей литературы: ее всегда хочется если не пропеть, то продекламировать речитативом. Каждая литературная фраза, как и музыкальная, имеет свою пластику, свой ритм. Вообще, эти материи — ​музыка и литература — ​связаны между собой даже более, чем об этом принято говорить. В том числе и жанрово.

— >Раньше брали в руки книгу, теперь смотрят кино. И высшим признанием стал снятый по книге фильм. Литературу не жалко?
— Да бросьте. Ни один вид искусства не может вытеснить другой — ​все они по-разному действуют на человека. Когда появилось телевидение, все предрекали гибель театра. И что? Театр процветает. Книга же дает свободу и простор личному воображению. Не предложенная группой товарищей картинка, а свое, не заемное видение истории и ее героев. Человек, уважающий собственные переживания, никогда не променяет книгу на экранизацию, ибо в фильме будут действовать и двигаться совсем иные люди, отличные от тех, которых читатель, как маленький временный бог, создал, читая написанные писателем слова.

— Война религий, которая идет в мире, отражается ли на связи искусства и религий, которая всегда была крепкой?
— Вовсе нет, литература практически во все времена была разделена на религиозную и светскую. Разве Библия — ​это религиозная литература? Это сборник историй — ​потрясающих, захватывающих историй любви, ненависти, верности и предательств, битв, поражений и побед некоего народа, который уже тогда был бревном в глазу у остальных народов и племен. Ну да, там присутствует Бог — ​как одно из сильных героических действующих лиц. Но в те времена практически в каждом эпосе присутствовали небесные силы — ​такой полагался антураж.

А война религий, она, помилуйте, всегда велась на протяжении человеческой истории и всегда отражалась на всем — ​на искусстве в том числе. Просто религии в этом раскладе менялись местами — ​в зависимости от того, которая была на взлете и преследовала и мордовала все остальные. Вообще, при взгляде на человеческую историю создается впечатление, что без идеи Бога сосуществование людей было бы менее болезненным и более милосердным. И никакой войны религий сейчас нет, а есть яростный натиск одной из них, самой молодой и агрессивной. Значит, пришло ее время, тем хуже для остальных.

— Израильское правительство усилило охрану общественного транспорта, оградило бетонными блоками остановки, разрешило резервистам носить оружие, даже солдатам стрелять в нападающих на поражение. Есть ли толк от этого для безопасности граждан?
— Ну для того, чтобы судить, надо бы поглядеть, что было бы без всяких защитных действий и сооружений. Впрочем, уже видели. Конечно, спокойнее, когда знаешь, что любой серьезный мужик, владеющий оружием, может в случае чего защитить тебя — ​в магазине, в трамвае, на остановке автобуса… как это уже бывало. И не только мужик, у нас и дамочки способны остановить бегущего на тебя мудака с ножом. Что касается более серьезных угроз — ​взрывов, скажем,— то наши силы безопасности научились очень неплохо с этим справляться. Вообще, меня уже несколько лет как не спрашивают на тему — ​как это я живу «в такой опасной стране». В Питере вот, во время недавнего приезда, ни разу не спросили. Видимо, осознали наконец, что наш мир — ​это система сообщающихся сосудов.

— И все-таки, инженер человеческих душ, объясните, пожалуйста, что происходит в душах людей, которые в одночасье из друзей и соседей превращаются во врагов, стоит кому-то надавить на национальную мозоль.
— А зачем на нее давить? Это последнее дело, ибо национальное: кровь, клан, род, народ… — ​базисные сущности человеческого самосознания, хотим мы этого или не хотим, интеллигенция мы или нет, либералы мы или кто-то там еще… Вспомните знаменитое пушкинское: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — ​но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство». Послушайте, я выросла в таком многонациональном кипучем котле, в компании представителей девяноста восьми совершенно разных народов, и выросла мирно именно потому, что мы четко знали: каждый человек — ​другой, непохожий, но каждый не выше тебя и не ниже. И не хуже. Впрочем, я об этом написала роман «На солнечной стороне улицы».

— >Израиль — коллективистская страна, где местоимение «мы» очень важно. Как это уживается с вашим индивидуалистическим «я» писателя?
— Помилуйте, кто вам сказал эту странную вещь? Анекдот про две синагоги на необитаемом острове помните? А партий у нас — ​знаете сколько? Не судите по кибуцам, там тоже все основано на противоположном непримиримом мнении. Нет, с евреями все в порядке: они по-прежнему — ​народ жестоковыйный, индивидуалистичный… И кстати, насчет этого «мы» — ​в иврите всегда использовали местоимение «ты» в обращении к другому, даже к царю. Именно потому здесь никогда не знаешь, что произойдет на выборах. А если еще поселиться в малолюдной деревне, как это сделала я, — ​тут можно быть спокойной за свое индивидуалистическое писательское сознание.

— А за человеческое?
— А я, знаете, никогда не страдала раздвоением личности. Я — ​писатель по профессии? и я же есмь человек по логике своей жизни, своих поступков и своему окружению. Конечно, тяготеет все, что и над всеми тяготеет: я ведь мать, дочь и бабушка, то есть очень думаю о своем потомстве. Об этом проклятом, подлом, разновекторном, но таком драгоценном мире, о его чистоте и пригодности для жизни, например. О том — ​будут ли наши внуки способны прочитать небольшой рассказ в эпоху эсэмэсок, ватсапов и вайберов.

— Ваш русский язык, законсервированный обстоятельствами жизни, каким образом обновляется?
— Какая там «консервация». У меня за день раздается по десятку звонков — ​из России, Германии, Америки… Переписка огромная («нету сил» отвечать, как говорил мой дед). Тут дай боже законсервироваться на денек-другой в уютном месте с птичьим чириканьем, но без звуков человеческих голосов. Вот от российских таксистов я все время получаю комплименты. Недавно один такой, поболтав со мной по дороге из Домодедова, сказал: «А у вас неплохой русский язык». Я была польщена.

— А ивритская языковая среда стала ли для вас родной?
— Среда — ​стала. Вернее, пятница. В этот день ко мне приходят на ужин все мои молодые засранцы со своими потомками. Вот я стою весь день над плитой, готовлю-выкладываюсь… Потом сижу за столом и только головой кручу именно что в «ивритской языковой среде».

— Россия окружена большим количеством мифов, как и Израиль. Писатель творит свои мифы. Ваши складываются в какую копилку — российскую или израильскую?
— В зависимости от темы будущей книги, от места действия, от окраса материала. Вот сейчас я как раз собираю материал для будущего романа на российской почве, так что в ближайшие годы меня будут интересовать только российские реалии.

— Вы выросли в многонациональном Ташкенте, это вам помогает понимать обострившиеся национальные проблемы?
— Да что тут понимать: национальные проблемы чрезвычайно деликатная вулканическая область, хрупкое равновесие которой зависит исключительно от политических моментов, от ума и дальновидности политиков (с чем не густо во всех странах). Если бы Франция сейчас вломилась в какую-нибудь область Германии, то немцы и французы немедленно стали бы называть друг друга «бошами» и «лягушатниками», и европейская толерантность полетела бы к чертям. Человек есть человек, и ничего с ним не делается с течением тысячелетий.

— Российская жизнь какой вам видится издалека и какой вблизи?
— Для того чтобы понять — ​что вблизи, надо бы снова переселиться сюда лет на пять. Понимание жизни страны и ее населения возникает не сразу, а постепенным проживанием будней и праздников. Я не люблю, когда заскочивший на две недели приезжий авторитетным тоном высказывается обо всем в стране, где он не живет и в которой неизбежно мало что понимает. А потому стараюсь вести себя опрятно — ​в этом смысле.

— Когда творческие люди, ссылаясь на ответственность за судьбу своего дела, подписывают провластные письма, кому они наносят больший вред — себе или делу?
— Я вообще не пример, поскольку выпадаю из всех компаний, ниш, обществ и союзов. Я вот даже Гринпису отказала в подписи то ли за спасение медведей, то ли за охрану акул. Человек должен делать только то, в чем является профи, асом, спецом… — ​назовите это как хотите. Но это, разумеется, исключительно мое собственное мнение, взращенное довольно угрюмым характером, какой бы веселой и компанейской я ни казалась со сцены или в телепередачах.

Человек состоит из компромиссов, создает компромиссы и постоянно на них идет — ​в обыденной жизни. Важно только отделять компромисс от предательства собственной натуры.

— Где проходит грань между бытовой жизнью писателя и жизнью его героев, если исходить из флоберовского «Эмма — это я»?
— Это вопрос к психиатрам, ни один писатель не ответит на него со всей степенью откровенности. У писателя практически ежеминутно несколько сдвинута картинка действительности — ​в сторону запечатления ее во что бы то ни стало. Запечатлеть — ​в памяти, в воображении, перелопатить и вставить в пазл сочиненного, другого параллельного мира. И даже когда ты полностью сочиняешь этот несуществующий мир, ты все-таки строишь его из миллиона разных предметов, животных, людей, которые ты когда-то заныкал на чердаке своего несчастного мозга, приспособленного исключительно к этому вот занятию.

— Ваши герои путешествуют по всему миру. Есть ли в этом личный мотив? Это связано с тягой к перемене мест или участи?
— Я действительно много разъезжаю по самым разным обстоятельствам и действительно жадна к новым местам, хотя люблю бывать и там, где когда-то мне было хорошо. А героев-то погонять по закоулкам планеты — ​это особый кайф, чисто писательский. В дороге, в новых местах герой и беззащитнее, и решительней, и парадоксальней. Бросить его в незнакомую местность — ​и пусть выкарабкивается, как может.

— Участь выбирается или дается?
— Эва куда вас понесло! Это же основополагающий вопрос всех религий: «Все предопределено или выбор есть?» Каждый отвечает на него, как может. Я бы сказала так: все предопределено характером личности и ее выбором собственных действий в данных судьбой обстоятельствах.

Источник.

1 комментарий

  • Куврук:

    «Талант, интуиция, жизненный опыт и мозги — ​вот с чем стоит выходить на писательскую дорогу, полагает любимейшая во многих странах Дина Рубина». Скромно, со вскусом. Современная литература быстро приобретает вкус попкорна. Литература как товар, как коммерческий проект. Искусство мысли, слова и эстетики уже не представляется без маркетинга, паблик рилейшнз, пиара и самопиара. Чем меньше первого, тем больше второго. И темы, темы, господа… Замкнутый круг коммунальной квартиры, поделенной на две страны. Претензия на претензии. Суждения вселенского масштаба в обнимку с будничной пошлостью. Афоризмы Одесского привоза, приправленные философскими сентенциями. И парение, победное парение над читателем. Так и напрашивается перефраз: «Хорошим писателям рады на небесах, плохим писателям рады повсюду».

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.