Кудряш Искусство Разное

Ризо Ахмад

Ранними, еще прохладными летними утрами он, медленно просыпаясь, позевывал и растягивался, а потом вскакивал с постели и бежал к ступенькам террасы и сидел на них под ласковым солнышком час-два, пока бабушка, управившись с делами и отправив кого в школу, а кого на работу, не звала теперь уже его на завтрак, они вместе пили чай, а он уминал любимую рисовую молочную кашу с блинами.

Он потом любил тут, на бабушкиной кухне усаживаться со своими игрушками, старым, черным уже с выщербленными от краски боками автомобилем под названием «Чайка», фарфоровой статуэткой белого и задумчивого Пушкина, сидящего за столом с пером в руках, тоже, как и «Чайка» умещающегося в его руках, и целыми коробками канцелярских скрепок и кнопок. И долго так он играл со своими игрушками и разговаривал с ними. И пока он так игрался, оживали окоченевшие за ночь мухи, расправляли свои крылышки и летели к нему, чтобы посидеть на его плечах и лбу. А больше и некуда, всё сладкое и вкусное уже накрыла марлей бабушка.  Две из мух, самые надоедливые, следуя одна за другой, поползли по его спине, доползли до шеи, потом взлетели, разумно угадав, что лучше облететь его кудрявую чащобу, а потом уже уселись ему на лоб и замерли в вожделении. Он их не отгонял, они, как и все твари, были ему милы. Он знал, почему мухи любят садиться на него. Это ему бабушка сказала как-то. Она сказала, что он для них, как остров мира и спокойствия. И на самом деле, он их совсем не трогал, они ему не мешали, когда сидели на нем.

Другое дело комары. Те ночью совсем не садились на него, а на других садились и больно кусались, отчего Рустам и Исмаил, а также все три его сестренки и последний брат Ибрагим жаловались на него родителям и бабушке, а те смеялись и объясняли, что у вас, дурни и дурочки, - сладкая кровь, а у него, у Азиза – кровь дурная, горькая – несладкая. Вот и кусают вас, а его – нет. Потом, когда они уходили, удовлетворенные ответом, они совсем не хотели у себя несладкую кровь, они хотели для себя только сладкую, дураки, бабушка смеялась и вовсю целовала его.

Когда все уходили утром, они еще немного чаевничали, он потом игрался со своими игрушками, а потом они шли выполнять то, что просил слелать отец. Азиз помогал бабушке по огороду, а в саду собирал и складывал в большие корзины спелые плоды, причем айва и яблоки ему удавалось брать, инжир он боялся собирать, он в его руках раздавливался, вишню же и черешню он совсем срывать и собирать не мог, большие его руки не сжимались до такой малости.

Но сначала он под присмотром бабушки давал корм курам и двум забиякам – петухам, что ревнивы были к нему до чертиков и считали его соперником по отношению к своим курам, а уж между собой устраивали такие бои, что их женам оставалось кудахтать на всю махаллю и улетать под потолок на насест.    

Потом они вдвоем шли к корове и двум бычкам, а также к пяти овцам – вот и вся их была скотина. Всем кормов доставалось вдосталь, но Азиз особо привечал корову, ведь она давало молоко бабушке. Он сам видел, как в ведро из огромных сосков струйками и струями вылетало молоко, а корова всё пыталась лизнуть шершавым своим языком бабушкино лицо, но ей это не удавалось, поворот головы был недостаточен. А то, что язык коровий был шершавый, он сам знал, корова его лицо часто лизала.

Совсем уже потом, уже после всех сделанных дел, бабушка жарила ему на большой сковороде вкусные пончики на этом молоке, но про бабушку он не вспоминал в тот момент, она ведь вот, рядом, а вспоминал о корове, кто дает вкусное молоко, из которого потом выходят вкусные пончики.

Потом, если было нужно, он, следуя указаниям бабушки, чистил большой их огород, рыхлил почву там, где она показывала. Они вместе собирали тут на земле и из-под земли картошку, морковь, огурцы и помидоры, баклажаны и перец…

Наступало время обеда и только для них двоих, бабушки и внука, потому что никто еще не вернулся, сестренки и младший были на продленке после школы, а у старших братьев только намечались шестые уроки и только после них, как и после продленки, наступала для всех щкольников свобода. Бабушка, что бы ни готовила, а Азизу отдельно вторым блюдом жарила картошку. Он ее, эту картошку обожал и даже требовал своим мычанием и жестами, чтобы бабушка ставила на стол сначала эту самую, любимую.  

После обеда они ждали его братьев и сестер. Старший Рустам важно заходил на кухню, нюхал всё приготовленное, и если ему что не нравилось, залезал без разрешения в холодильник, хватал хороший кусок колбасы, лепешку и исчезал, не забыв дать подзатыльник Азизу, в своей комнате, подальше от бабушкиного крика и ругани в его адрес. Исмаил был совсем другой, он сразу садился, уставший, ел всё, что ему подаст бабушка, заканчивал обязательным любым вареньем и поцелуем Азизу в щечку, потом уже бежал на улицу играть в футбол или шел в город на тренировку в борцовскую секцию.

Сестренки приходили чуть позже, когда Азиз был уже на улице и смотрел футбол, где всеми заправлял Исмаил. А Азиза (его на улице и дома звали Кудряшом и Пушкиным за кудрявые волосы и смуглость тела и лица, и лишь бабушка называла его по имени - Азиз) не брали играть, он постоянно, сколько ни говори и ни ругай его, норовил забить в свои ворота. Но и у него была своя правда: чего стремиться попасть в те ворота, вот же, есть, чего ж искать трудностей, сюда-то забить легче. Потому его и не брали, и сидел тут Кудряш болельщиком, болел только за Исмаила и даже не за его команду, а только лично за него. Только  лишь когда Исмаил забивал, Кудряш бросался к нему, кричал – мычал, лез обниматься, валил брата на землю и долго тем выражал свою радость. А однажды что-то случилось, и ребята противной команды пошли в рукопашную. Кудряш был тих и безучастен, пока не ударили Исмаила. Досталось всей той команде, Кудряш один справился со всеми 10 бугаями. Враги  позорно бежали, крутя пальцами у виска, и кричать стали, встав вдалеке, мол, чё это он, мы так себе, а он, и вообще, поймаем как-нибудь тебя, Исмаил, без твоего брата, вот тогда и получишь сполна, а пока против лома нет приема!

Уже совсем под вечер приходили отец и мать. Мама сразу начинала обнюхивать его, загоняла его под теплый душ купаться, надевала ему чистое белье и приводила затем к бабушке в просторную кухню, где уже сидел отец и где они долго о чем-то говорили, о чем-то ругались и смеялись потом, смотрели здесь же телевизор и слушали радио. Мама между делом вызывала сюда каждого из детей по отдельности, проверяла дневники и тетради у всех, радовалась и целовалась, когда видела пятерки, огорчалась, ругалась и даже иногда била за двойки и тройки. Больше всего доставалось сестрам, братья кроме младшего учились очень хорошо. Отец же, добрый – предобрый от выпитого, поданного ему бабушкой, раздавал детям деньги на завтрашние полдники, мороженое или кино. Больше всего доставалось старшему Рустаму, он врал напропалую, что поведет Азиза туда-сюда, а сам никуда не водил и ничего ему не приносил, а приносил только подзатыльники исподтишка. А Исмаил был другой, совестливый, брал денег столько, сколько давали, и на них же, отрывая от себя, ухитрялся приносить Азизу и бабушке что-то вкусненькое, бабушке, например, коржик, а Азизу – любимое заварное.

В приезжий цирк – шапито и в парк на шашлык Азиза и всю остальную детскую ораву, только без бабушки, она всегда наотрез отказывалась, не уговоришь, иногда, редко, правда, может быть разок за месяц, водили родители. Мама при этом говорила: «Чтобы дети проветрились». А в кино никто его не водил, потому что, когда однажды Исмаил повел его на «Капитанскую дочку», Азиз разревелся и долго до дому не мог успокоиться и всё ревел и ревел, а слезы дождем лились и лились оттого, что Пугачеву в фильме отрубили голову. 

Он был очень дорог для бабушки, а почему он – разве объяснишь. Она рассказывала ему много историй и сказок, пела много песен,  он немного понимал, что она говорит и поет, на хорошее – улыбался и смеялся, а на плохое – плакал и ревел. Он был неразвитый умом мальчик. Ну примерно по разумению как бычок в их стойле, дашь поесть – ест, выпустишь и хворостиной погонишь на улицу в стадо к летнему пастбищу – пойдет. А бабушке был первый помощник, покажешь, как копать картошку, залезть на дерево и собрать фрукты или полить и подмести двор, лучше никто на делал.

Мама исправно водила его к врачу – психиатру, тот долго проверял его всего, чем очень пугал его: зрачки, язык, ноздри, ступни и пах, бил легонько меж лопаток и молоточком по коленкам, долго выписывал лекарства и долго ворчал маме, пусть, мол, пьет их, не выбрасывайте, не перекармливайте - вон какой бугай растет. А мама только вздыхала – что она могла поделать: он ел, когда и что хотел, а бабушка всегда вставала на его сторону – не трогайте, мол, моего сыночка, он мой, не ваш, и всё!

- Кудряш, Кудряш! – дергала мама его потом за плечи, - пойдем, поедим мороженого.

И показывала на лоток, и он сразу понимал, что они будут есть мороженое и пить сладкую воду с пупырышками. На лотке красками было нарисовано море с пальмами и он всегда вспоминал то большое озеро, куда повез его отец. Азиз впервые ощутил большую воду и чуть не задохнулся от такой огромной ванны. Вода была везде, и спереди, и сзади, и там вдалеке, где и глазом не достанешь. Она ласкала его и нежилась вместе с ним. Это была большая вода без конца и краю. Отец взял лодку и они далеко уплыли и люди на берегу стали маленькими, как муравьи в их огороде… Он потом всегда помнил, как отец, высоко подняв его над головой, подбрасывал его вверх, а когда малыш опускался к нему, он больно сжимал его ребра, ловя его и не давая упасть на землю. А потом Азиз сам залез в машину, а машина была – грузовик, что-то там достал, кажется, свою игрушку, свою Чайку, чтобы показать девчонке, что понравилась ему и не отходила от него, сколько ни звали ее родители. Но был неловок и свалился на гальку. Прибежал отец, поднял опять его ввысь и так снизу вверх спрашивал в большой тревоге, не больно ли было, не ушиб ли чего. А потом отец заплакал, он так испугался за Азиза, а малыш успокаивал его, ловя его слезы в ладошку и обнимая его большую лысую голову.

С тех пор прошло столько лет, но Азиз всегда с переполненными в его душе чувствами вспоминал тот день, ту большую и ласковую воду, пахнущую гнилыми яблоками, грустные глаза страшно испугавшегося отца и беленькое личико той смешливой девочки, которая хотела играть с ним, как с большим медвежонком, но ее родители всё звали ее обратно. Он очень хотел, чтобы отец повез его еще раз к тому озеру, он мечтал об этом, он скоро скажет и попросит его, руками показав  на картинку на лотке с мороженым, и отец поймет его и радостно засмеется памяти сына…

Прошли годы. Первым уехал учиться Рустам, потом уехал Исмаил. Потом умерла бабушка и ее долго хоронили, целый день. Много людей пришло, и к нему тоже подходили, многие поднимали его руку и сжимали в своих руках, а женщины все обнимали и целовали его. Он впервые видел похороны и не понимал, чего это его бабушку завернули в белую материю и мужчины понесли ее куда-то в каком-то деревянном настиле, а женщины заголосили все разом… Потом была в его жизни изумительная девушка. Он знал, когда она проходит мимо их дома утром и вечером, и за час до ее появления усаживался на большой камень у соседских ворот. И никто не мог согнать его отсюда, пока она, улыбнувшись ему той улыбкой, которая была только у нее, не проходила мимо. Но были дни, когда не появлялась, это были воскресные, выходные ее дни, а он не знал, не понимал, люди в такие дни не идут на работу и мучился целый день, и никто не мог объяснить ему его ошибку… Но и девушка пропала через два, кажется, года, и Кудряш таки понял, что она, как Рустам и Исмаил, уехала учиться, когда она как-то пришла к нему домой и долго говорила о чем-то с его мамой, а он ждал, раскрывши рот в полнейшем возбуждении, когда она выйдет и не пропустил ее, пока она, всё также улыбаясь, не объяснила ему  руками, как взлетает самолет. Тогда Кудряш и понял, почему тогда потерял ее и немного успокоился. Он понял главное, что она больше не придет.

А впервые Кудряш побывал с женщиной, когда Исмаил, увидев, что творится в его штанах, повел его куда-то… женщина разделась перед ним, раздела и его, опешившего. Он впервые не был сильный, а был совсем обмякший, она и воспользовалась этим и всё сделала сама. Но Кудряш не понял ничего, и не запомнил ничего, кроме резкого мускусного запаха ее волос. А женщина почему-то восторгалась им перед Исмаилом и, не стесняясь, целовала и обнимала его при всех ее подружках. Исмаил сфотографировал их на свой мобильный и показал ему фото. И теперь, когда Кудряшу нужно было к ней, он требовал у него его телефон,  а в нем то самое фото, и показывал на нее, громко сопя и возбуждаясь. Всё было ясно – понятно и Исмаил вел Кудряша своего туда.

Потом умер отец, а за ним мать. Их также долго хоронили, и все плакали и обнимали Кудряша. Только Рустам был, как всегда, жесток с ним, никогда не подавал ему руки и всегда что-то кричал ему в лицо. Рустам был уже женат и устроился с женой тут же, в родительском доме, благо младший Ибрагим был давно в своей желанной Америке, сестры повыходили все замуж и ушли в дома мужей, а Исмаил не мог перечить старшему брату. По настоянию Рустама они и отвезли Кудряша в Отбозор, в психбольницу и оставили Кудряша там. Прощались с ним тоже по-разному, Рустам с ухмылкой, а Исмаил плакал навзрыд, как будто прощался с кем-то очень ему дорогим.

В психбольнице плохо кормили и постель была поганой. Скоро и вещи его одежные тоже стали погаными, а его кололи какими-то уколами, от которых он только и знал, что спать днем и ночью, только спать. Наконец, через год примерно, приехал Исмаил, он был всё это время в Корее с женой на заработках. Он увидел, кем стал Кудряш, ужаснулся и забрал своего Кудряша, тихо заплатив охране у ворот и санитарам. Он повез его сначала в хорошую баню, сам искупал его, потом принес ему свою одежду, одел, и они пошли кушать в хороший ресторан. Кудряш много уже не мог есть…

Исмаил повез его к себе на квартиру, где жил с женой и ребенком. Жена терпела мужниного брата ровно месяц, а потом поставила мужу ультиматум. На зная, что делать, брат спросил брата. А тот показал ему на телефон, и Исмаил понял и повез его в притон.

Азиза, та самая девушка с мускусом волос, была всё еще здесь и всё также хороша собой, а их визиту обрадовалась несказанно: Кудряш когда-то очаровал ее своим детским, так и не выросшим умом, горячей кровью и мужской неутомимостью. А он, кроме нее и не хотел больше никого, хотя она почти и не отличалась от остальных тут, красивых и давно пропавших. Может быть только кожей отличалась, все тут были светлые, а она совсем темненькая. И бедра у нее были узкие, а сама она худенькая, хрупкая. И глаза у нее были не услада чужим глазам, а оружие против любого, кто против…

После того, как они побывали вместе, а Исмаил смиренно ждал внизу, ломая голову, что дальше делать с братом, Кудряш пытался сказать Азизе, что хочет остаться здесь ее мужем. Она быстро поняла его, рассмеялась и смеялась долго. Пошли разговаривать с Исмаилом. Он и объяснил ей весь ужас предстоящей ситуации. Рустам не пустит Кудряша к себе, его жена тоже, обратно в психбольницу – верная, хоть и медленная смерть. Арендовать  поблизости с собой квартирку можно, но кто за Кудряшом будет ухаживать, ведь Исмаил скоро с семьей опять в Корею свою поедет, на целый год, они там очень хорошо зарабатывают на отделке домов, а здесь ему, физику – ядерщику, работы уже, после закрытия института, нет. 

Азиза думала недолго, спросила только у брата, драться-то Кудряш может, не боится драться?

- Да ты что! – вскричал Исмаил, - он с десяток таких, как я скрутит и побьет за раз. Силен и храбр! Дерется, если кто выведет из себя – страшнее не бывает!

Азиза и пошла к хозяйке, так, мол, и так, вам нужен был храбрец – вышибала, вот он и нарисовался.

Хозяйка спустилась. Когда поняла, сначала не хотела брать, что это такое – псих! А если он – истеричка, а если у него эпилесия, а если с ума сойдет и всех девчонок моих тут передушит.

- Да нет же, он смирный, он хороший. Тридцать ему уже, за это время мухи не обидел. Работник хороший, убрать - помыть, принести – унести, только покажите, как делать, еще лучше сделает. Никаких эпилепсий и истерик никогда не было. Но если обидит кто, тем более вашу Азизу – не жди пощады, побьет так, что вставай и беги отсюда!

- Ну не знаю, хотя мне охранник нужен. Но здоровый духом, а его я боюсь. Да и на что годен – я только из ваших слов знаю.

- Вот стол ваш, крепкий вроде, - сказал тогда Исмаил, - хотите, он его надвое сломает?!

- Да ну?

Объяснили Кудряшу на пальцах, что делать, он подошел и по середине стола хрясть ребром руки. Второго удара не понадобилось. Кудряш вроде понял, что брат его сюда сватает, а главная тут не Азиза вовсе, а вот эта, крашеная старуха, подошел и улыбнулся, и поклонился. Хозяйка больше не сомневалась, взяла…

Вот так и оставил тут, в притоне, Исмаил брата своего Азиза – Кудряша. Другого места в этом мире не нашлось. А,  с другой стороны, это мы так думаем, что грязнее места не бывает, смотрим на эти притоны, как на отхожее место. И не догадываемся, что в светлом обществе такие места бывают, и такие люди, хуже всякого болота и болотных чертей. И потом, совсем не муторно и не голодно было здесь Кудряшу. Чисто и уютно, тепло и сыто. И Азиза всегда с ним, когда он захочет, а уж она-то хотела его всегда, она только с ним почувствовала мужскую искреннюю ласку и настоящую к ней привязанность. Стыдно даже и говорить такое, но чтобы было понятно, как к такому можно привязаться: она впервые только с ним и кончать стала, с другими не могла, не получалось. Беременела только от него, своего Кудряша, потому что презервативы на других надевала, а он не понимал и не признавал их. Но беременности свои неизменно прерывала – боялась, что хозяйка их потом выгонит. А куда ей потом податься, она ведь, как Кудряш, была когда-то выгнана из дома, только она – всесильным и жестоким мужем. Да и главное, какой уродится, а если такой же, как ее любимый, без шариков в голове?! Хотя Кудряш, и она часто признавалась себе в этом, был лучший из всех, кого она встречала в своей жизни. Самый добрый, самый преданный, искренний и честный. Что еще женщине нужно?!

А с другими Азиза была только днем, когда клиентов было мало, когда хозяйка, влюбившаяся в Кудряша, как в сына своего, забирала его на базар и по маркетам выполнять заказы вечерних клиентов, а также самим им поесть, да и из одежды, постельного и нижнего белья кому из ее «дочек», так она называла 12 своих девчонок. Кудряш ей стал очень нужен, стал первым помощником во всем, не давал ей даже пучка зелени поднимать, всё сам в багажник машины, которую она сама водила, а потом из машины на кухню. помогал во всем. Попробовала бы Азиза при нем завести к себе клиента, не только ее, дома этого не осталось бы в помине, всё бы разнес Кудряш в пух и прах.

На том самом базаре и встретились однажды Кудряш со старшим братом своим Рустамом. Кудряш сразу узнл его, подбежал, стал трясти тому руку, попытался обнять, но тот не дался. Кудряш стал на своем что-то восторженно лопотать и долго так, а потом бухнулся на колени и заплакал навзрыд. Может вспомнил в лице брата счастливое детство, бабушку и родителей, игры, жареную картошку и утреннее солнышко на ступеньках террассы. Рустаму стало неловко, прохожие начали останавливаться перед ними и сзади них. Брат только горько усмехнулся, проронил: «Да пошел ты!» и быстро уьрался, оставив Кудряша на земле плачущим. Хозяйка его всё это видела, заплакала тоже, подбежала и подняла его, отряхнула его одежду со всех сторон, и они пошли к машине, обнявшись и плача и никого не стесняясь.  

Раз в неделю к нему приходил Исмаил, когда не был в отъезде. Иногда приводил с собой и детей, их теперь у него было двое – мальчик и девочка. Кудряш, не описать словами, как он радовался, тискал их вовсю, сажал на колени и на плечи, кружился и падал вместе с ними, что-то им лопотал, а потом выносил им подарки, что заранее для них приготовила умная Азиза. А дети целовали его вовсю, и все, кто тут был, были счастливы. Азиза потом с грустью вспоминала эти сценки, ей тоже хотелось иметь детей. Но нет, не от такой же жизни!

Кудряш открыл Азизе маленькую, но приятную тайну. Многие узбеки и узбечки пьют ширчой по утрам – горячее молоко. Здесь его тоже пили, но совсем по-обычному. Он же на базаре купил немного грецких орехов, нашел на кухне в банках черный перец и выжарки, положил их понемногу в свою и Азизину косушки, покрошил туда совсем немного сухого хлеба и только потом им налили горячего молока и сдобрили ложкой курдючнго жира… Восторг Азизы был серьезен, она сразу предложила сделать так всем своим подругам. Все такое кушанье на завтрак одобрили, но с меньшими восторгами. Может быть Азиза хотела показать тем самым еще раз ее любовь к Кудряшу, о которой тут все знали с первых дней пребывания Кудряша здесь. Ее любовь понимали тут по-всякому: кто приветствовал, а кто злословил, дурачка нашла, лучше не было что ли, вот я, вот скоро принц…

На чердаке дома Кудряш убрал всю рухлядь, вычистил всё тут до блеска, постелил большой ковер, что купила ему хозяйка на охранную зарплату, устелил всё пространство всякими курпа, курпача и ястиками, а затем пригласил Азизу. В ночной прохладе тут было замечательно. Она упала на курпа, а он устроился рядом. Так и стала она проводить летние ночи здесь, здесь было тихо, не слышно было никаких  и ничьих возгласов и стенаний снизу, никто из клиентов не дергал твои  двери и не рвался сюда, зная – не зная, а главное было прохладно без всякого кондиционера. После полуночи или еще позже, когда от клиентов не оставалось и духу, всё запиралось накрепко на засовы и хозяйка разрешала ему последнему идти отдыхать, к ней возвращался Кудряш со своего поста охраны, и она принимала его, вся выспавшаяся и свежая.

Лето первой любви было самым прекрасным в их жизни, они еще были молоды и ничего не знали об осени, они еще думали, что эта, теперешняя их жизнь никогда не кончится, и что полнота их жизни и любви в этом и состоит: принимая друг друга, какие они есть, ждать любимого по утрам, а ему скучать по ней ночью, блаженствовать с ней потом на чердаке и спать потом беспробудно, пока возмущенная хозяйка не станет ругаться и стучаться к ним, зовя к завтраку.

Но однажды она пропала. Он уехал с хозяйкой утром на базар, а когда вернулись, ее не было. Кудряш ждал ее весь день и всю ночь, заглянул во все тут комнаты и подсобные помещения. Но Азизы нигде не было. И ему стало очень грустно. Великие потоки слез пронзили его… 

Он решил было, что она исчезла, как когда-то исчезли его бабушка, потом отец, а затем и мама. Но ведь они уходили все в белом и хоть не говорили ему ничего, а глаза их были закрыты, а сами они лежали и их поднимали другие, а она исчезла, и никто не пел над ней молитв.

Мысль, что никогда он больше не увидит ее, была ему невыносима, она делала его невменяемым. Он стал печален, не хотел ничего делать, есть тоже не хотел, пить тоже перестал. Он бродил теперь, как неприкаянный, по всем комнатам и коридорам и нарочно бил себя очень сильно в грудь, а потом взял попавшийся на глаза молоток и стал бить свои руки по пальцам своим. Но было не больно, а внутренняя боль сводила с ума.

Потом он стал у ворот и стоял так, как истукан, как статуя. Он так и остался стоять под деревьями на улице, совсем не ощущая, как деревенеют его ноги, потом руки, а затем всё тело, как он сам превращается в дерево, абсолютно бесстрастное и тихое, не отвечающее никак на всякие боли руками, топором или пилой.

Солнце сжалилось над ним и не палило теперь так ярко и жарко, а небо напустило на себя облака. Все девицы под окнами своими сочувствовали ему, а хозяйка рта не могла раскрыть ему, он бы сразу убил ее, если знал, что все всё здесь знают, не знает только он один: хозяйка ведь послала Азизу с богатым клиентом на три дня, может на четыре и даже пять, как получится уже, к тому домой, уж слишком много посулил, но хотел только вот эту черненькую, а его нельзя было упускать. Хозяйка долго уговаривала Азизу, прямо в лицо ее упрекая, что в последнее время та мало работает из-за Кудряша, а работа-то сдельная и никак ей не увеличить зарплату, если та не примет меры. И даже пригрозила, что придется расторгнуть с ней дела из-за этого.

Но Азизе обещала, что Кудряшу скажет, что та уехала к стареньким родителям проведать их. Но не сказала и правильно сделала: Кудряш не стал бы дожидаться свою девушку, а потребовал бы вести его к ним, к родным Азизы, а тут уже не отвертишься – Кудряш был упрям в своих желаниях…

И стоило ему под деревом закрыть глаза, как Азиза появлялась перед ним, прекрасная и говорливая, смеющаяся и всегда убегающая от него, тяжелокосая и стреляюшая в него колючими глазами, полными тумана в моменты их плотской любви. Он видел ее перед собою – коричневую, с маленькими грудями и маленькими ягодицами, с самым красивым лицом и правильными руками и ногами, с телом, полным пупырышек всегда, когда он прикасался к ней.

И он никак не мог понять, как он мог упустить, потерять ее, почему не почувствовал тревоги, угрозы, несчастья. Да если бы он улегся сейчас рядом с ней на своем чердаке, весь дом загорелся бы от его страсти! Да если бы он пил сейчас с ней утреннее молоко, молоко бы вновь закипело  от его губ! О, если бы была жива она, вернулась бы к нему, он бы всё отдал, даже жизнь свою. Но она давно, уже три дня не жива, ее давно обратили в белую материю и унесли поближе к его бабушке и его родителям.

Лишь на пятый день, когда он всё также стоял, как истукан, как памятник под деревьями у ворот, он увидел ее. Нет, неправда, он сначала почуял ее запах мускуса, когда она еще даже не повернула на их улицу. Он попытался бежать ей навстречу, но ноги совсем одеревенели и не хотели теперь идти, и только ее руки могли привести их в чувство.

Потом он увидел ее и слезы сами покатились градом из его глаз, да так, что люди, проходившие мимо, отбегали сразу от него, как от вулкана, испускающего лаву. Но двинуться он не мог, ноги, руки, тело не двигались, одеревенели. Она подошла и, совсем обрызганная его горячими слезами, сама заплакала. Потом она улыбнулась его просьбе, она понимала уже по лицу его, что он хочет сказать, тронула каждую частичку его тела, от волос на голове до ногтей на ногах, и он сразу упал на колени перед ней, как недавно на базаре перед братом своим Рустамом. Она не стала дожидаться и тоже в чем была, в красивом своем платье тихо опустилась перед ним на грязную и мокрую землю. Они обнялись и долго так стояли на коленях до следующего дня, и все, кто их видел, и особенно девицы из окон их дома, плакали навзрыд, а хозяйка громко рыдала, бежала к ним, пыталась их поднять и завести домой, но не могла не хватало сил, поэтому долго била себя в грудь, проклиная себя, пока не оглохла, не потеряла голос и не обессилела…

Через день они пришли в себя, их сердца немного успокоились и не стучали уже на всю улицу, как бой гулких барабанов, они и пошли на чердак, но впервые не бросились друг на друга, а просто легли на ковер и смотрели – смотрели. Потом, умытые дымом исрыка, напущенного сюда хозяйкой, уснули и проспали два дня, и никак не выходили на призывы выйти и поесть.

И все девицы завидовали ей теперь по-настоящему. Почему люди завидуют? Наверное, сами такое никогда не смогут сотворить, но такого же хотят себе. Тогда это неплохо, если так – тогда это хорошо!

 Когда они проснулись, она объяснила ему, что была у родителей и уговорила их принять его, как ее мужа и что они сегодня и уедут, хватит! Он молчал, что он мог еще сказать, его счастье было там, где была она! Потом они пошли и долго, но совсем немного поели, и были совсем молчаливы…

Азиза сказала всем собравшимся тут, что всё, уходит, уходит домой, а Кудряш с нею! Хозяйка взмолилась:

- Мне, Азиза, от тебя ничего не надобно, не хочешь больше работать – не надо, всё равно заплачу, как надо!.. Но Кудряш пусть немного, совсем немного поработает. С недельку, пока не найдем ему замену. Вон как он справлялся со всякими буйными да пьяными, затихали, как видели его. Многим он тут повыдергивал гонор и заставлял платить несогласных пентюхов. Не будет теперь у нас теперь такого батыра. Но может кто подвернется, тоже хороший?

А с Кудряшом живи, он без тебя не может, умрет, сами все же видели, рыдали! И ты без него уже не сможешь! Ладно, а, еще с недельку, а?  

- Ладно! Только вы нас тоже не обидьте! Нам новую жизнь строить, а сейчас всё недешево. И не посылайте ко мне больше. Я теперь верная ему жена и мать наших будущих детей!

А на пятый день этой самой недели случилось несчастье. В дом ночью залетели менты и давай крушить тут всё и угрожать пистолетами и автоматами, выводить из комнат девиц и их клиентов. Кудряш не понял и давай ментов мочить. Всех ментов почти побил и почти уже выкинул на улицу, сколько ни просила, ни требовала хозяйка не трогать их. Собрались с силами менты. Навалились на него, надели ему еле-еле наручники. Он и сломал их, эти наручники, словно пластмассовые игрушки, а ментов опять стал выкидывать на улицу. Тогда сержант, главный тут был, подошел к нему сзади и всадил в него всю обойму из своего пистолета – 9 пуль…

Исмаил похоронил брата, как надо, по всем мусульманским законам. Через 8 месяцев Исмаилу позвонила Азиза и просила приехать к ней в кишлак. Он поехал, а она вышла к нему с ребенком, сущим Кудряшом.

- Как я рад, что Кудряш хоть так остался жить. Как назвали-то?

- Догадайся сам!

- Азизом, конечно!

- Да!...

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.