За всё – наличными Литература

Рауль Мир-Хайдаров

отрывок из романа

Пасьянс аргентинца

1

Высокий крепкий мужчина в белом элегантном смокинге, в очках, скрывающих пол-лица, спросил в упор:

— Тоглар?

Фешин, сбросив руку незнакомца с плеча, ответил двусмысленно:

— Вы ошиблись. Я не ростовчанин, живу наверху, в гостинице,— и подхватив Наталью под руку, повел ее к столу.

Кажется, она, увлеченная музыкой, даже не слышала этого мимолетного разговора.

Но Тоглар, признавший в элегантном джентльмене, очень похожем на преуспевающих банкиров и предпринимателей, удачливого московского каталу, а точнее, карточного шулера Аркадия Городецкого, известного больше под кличкой Аргентинец — из-за пристрастия в молодые годы к танго и за южноамериканскую смуглость и кучерявость, отходя, успел подать ему сигнал, означавший для посвященных: я не волен сию минуту признать тебя.

Да, между уголовниками существует строго кодированная знаковая связь, в ее тайны посвящается не всякий обитатель тюрьмы, даже если он и трижды судим. Этот кодовый язык связан не с буквенным обозначением, а со смысловым, и пользуются им в критические минуты, где все решается в мгновение. Например, есть знаки: «свой», «атас!», «уходи немедленно», «засада!», «не узнавай!» «тебя пасут!», «деньги здесь!», «денег нет!» — все они означают тревогу, опасность и звучат в приказном порядке, они конкретны. Этот кодированный язык уголовников родился не сегодня и не вчера, он существовал всегда и видоизменялся, как и блатная феня. Вряд ли блатные тридцатых — сороковых годов поняли бы своих коллег из девяностых. Криминальный жаргон широко пустил корни в быту, на эстраде, им кое-кто даже щеголяет, а вот языком жестов владеет узкий круг людей, из тех, кто живет по воровским традициям или, как Тоглар, чтит эти законы. Знание это покрыто тайной, ибо сохранение тайны и есть гарантия выживания для ее обладателя. Разглашение законов кода карается смертью, оттого он почти не знаком даже профессионалам. Но Аргентинец был мужик с понятием, имел не одну ходку в зону, правда, всякий раз непродолжительную, и, будучи профессиональным игроком, принадлежал в воровской иерархии к элите уголовного мира,  он понял жест Тоглара. Да разве такой тонкий знаток человеческих душ, психолог, мог обознаться? Ведь Фешин дважды выправлял ему документы, а уж сколько раз помогал друзьям по его просьбе — и не счесть!

Из ресторана Тоглар с Натальей ушли задолго до закрытия. В тот вечер гости «Редиссон-Ростова» загуляли основательно и расходились во втором часу ночи, как раз когда Фешин возвратился в гостиницу, проводив продавщицу из «Астории». Пересекая безлюдный холл и направляясь к широкой лестнице, чтобы подняться к себе на этаж, Константин Николаевич заметил в затемненном углу на диване одинокую фигуру. Едва он одолел пролет лестницы, как его настиг запыхавшийся молодой человек, без слов вручил записку и так же молча удалился. Аргентинец, видимо, не хотел засветить его даже своим ростовским знакомым. Войдя в номер, Тоглар прочитал несколько строк, написанных изящным почерком, чувствовалось, что писал человек хорошо образованный. Недаром поговаривали, что Городецкий родился не в рубашке, как некоторые счастливчики, а с колодой карт в руках…

Текст гласил: «Надеюсь завтра, в десять утра, позавтракать и опохмелиться вместе с тобой. Голову поправляю теперь исключительно пивом «Хольстен». Твой братан А.Г.».

Тоглар рассмеялся и порвал записку на всякий случай. Послание Аргентинца походило на тюремную маляву, оттуда и подпись — братан.

Первая реакция на Аргентинца у Тоглара была отрицательной, он недовольно подумал: вот и дня на воле не передохнешь от старых дружков, корешей, не дадут с приличной девушкой вечер провести. Но позже, успокоившись, решил иначе и даже случайную встречу с Городецким посчитал за удачу, как и знакомство с Натальей. Выходило, что он сразу на свободе получал верный компас в руки, ведь после трех лет кавказского плена важно не только оглядеться, но и получить надежную информацию, или, как говорят, расклад жизни, от компетентных людей,— а уж кто мог знать более обстоятельно о жизни в Москве, явной и тайной, как не Аргентинец. Нет, определенно фортуна благоволила к нему с первых шагов на свободе. Да и зачем откалываться от братвы, они единственные, кто обрадуется встрече с ним. Только там почитается его талант, там он нужен, там ему не надо доказывать, кто он, стоит назвать кликуху хоть во Владивостоке, хоть в Калининграде, хоть в самостийном Киеве или суверенном Тбилиси — я Тоглар,— и все станет на место. Сегодня, как понял Фешин, вся огромная страна от океана до океана, несмотря на все ее суверенитеты, принадлежит братве, ею контролируется и управляется. Разве только Узбекистан — исключение, там президент — настоящий хозяин, который власть ни с кем делить не собирается…

День выпал напряженный, насыщенный встречами и знакомствами, но Тоглару, несмотря на глубокую ночь, спать не хотелось. Выключив в номере свет, он еще долго стоял у распахнутого окна, вглядываясь в безлюдную площадь у гостиницы, в темные окна окружающих ее зданий. Только теперь, имея за плечами три дня новой жизни, он понял, что наконец-то избавился от неволи, и уже не боялся раскинутой повсюду на него сети, готов был защищаться — свобода того стоила!

Утром, по многолетней привычке, он проснулся рано, отметив, что еще не совсем освоился со свободой, спросонья с беспокойством оглядел роскошный номер, большую картину в палисандровой раме, висящую в спальне, напротив двуспальной кровати, и только вспомнив, что он в Ростове, в гостинице, успокоился. Глянув на «Юлисс Нардан», лежавшие на прикроватной тумбочке, с удовольствием понежился в постели еще с полчаса — спешить ему было некуда, приятно было перебирать в памяти детали вчерашнего ужина с Натальей. Принимая душ, Тоглар вспомнил про ночное послание Аргентинца и заспешил, хотелось встретить фартового каталу как следует, да и завтракать вдвоем куда приятнее, тем более с таким всезнающим человеком, как Городецкий.

Делая в ресторане заказ по телефону, он не забыл про «Хольстен», особо отметив, чтобы обязательно бутылочного розлива, ибо терпеть не мог баночного пива. Время приближалось к десяти, и Константин Николаевич не стал спускаться вниз за газетами, он знал, что Аргентинец придет вовремя. В их среде необязательность, неточность, расхлябанность презираются, такой человек вообще не может иметь авторитета, так что, точность — вежливость не только королей.

Ровно в десять раздался стук в дверь. Тоглар решил, что это официант прикатил с завтраком, но на пороге стоял улыбающийся Городецкий в ярком спортивном костюме и… в шлепанцах на босу ногу. Заметив удивление на лице старого кореша, гость, усмехнувшись, обронил:

— Да я над тобой, в гранд-люксе живу. — И они дружески обнялись.

Как только вошли в зал, Городецкий, словно не веря своим глазам, отстраняясь, еще раз оглядел Фешина.

— А мы ведь тебя, Тоглар, уже три года как схоронили. При случае поминаем, говорим, вот ведь был мастер, чистодел! Часто вспоминаем, особенно, когда бумаги важные выправить нужно. Наверное, ты даже не представляешь, какое бумажное настало время! Вот газеты пишут, что «новые русские» деньги из воздуха делают. Да нет, не из воздуха… Бумаги гоняют туда-сюда, а потом из какого-нибудь банка в тмутаракани деньги мешками вывозят, хотя я не фальшивые авизо имею в виду, уж они-то классический образец, как можно грабить без ножа и пистолета… — Прервав себя на полуслове, он резко сменил тему: — Я рад видеть тебя живым и здоровым. Судя по всему,— он оглядел номер,— и с остальным у тебя все в порядке, если вспомнить вчерашний твой прикид и такую красотку рядом. Так где же тебя носило столько лет? Почему так надолго схоронился, ведь за тобой, кажется, больших грехов не водилось, я бы знал…

В это время раздался новый стук, и Фешин поспешил открыть дверь. Официант вкатил заставленную снедью тележку в номер и стал сноровисто сервировать столик рядом с диваном.

— Ну вот и твой любимый «Хольстен» прибыл,— сказал радушно Тоглар, приглашая Городецкого за стол, когда официант ушел.

— Спасибо. Как хорошо, что ты догадался заказать бутылочное, хотя «Хольстен» хорош и в розлив. — Однако, увидев две бутылки французского шампанского «Де Кастеллани», которое Фешин заказал на всякий случай, если Наташа заглянет в гости, добавил:

— Пожалуй, пиво для такого повода слабовато. Ты прав, давай открывай шампанское — встреча того стоит!

Ожидая Аргентинца, Тоглар раздумывал, до какой степени ему можно быть откровенным: скрывать свой плен в Чечне нельзя, да и ни к чему, возможно, еще придется искать помощи у братвы. Вешать лапшу на уши Городецкому тоже бесполезно — не лох, еще оскорбится. И всей правды не скажешь, не подошло время. Да и непонятно, с кем тот сейчас дружбу водит, впрочем, крупные каталы всегда на поводке у ментов и кагэбэшников. Нет, разговоры по душам, пока не огляделся, заводить не стоит.

Откупорив двухсотдолларовую бутылку шампанского, Тоглар сдержанно предложил тост — за встречу. Выпив, Аргентинец тут же открыл пиво,— видимо, вчера он изрядно перебрал и насчет похмелья не шутил. Допивая, Городецкий взглядом торопил Фешина рассказать о себе.

Тоглар начал несколько издалека…

— Прежде всего спасибо за вчерашнюю выдержку, что не засветил меня ни в зале, ни с посыльным. Судя по его молчанию, да и по самой маляве, ты не стал объяснять — кто я.

— За кого ты меня принимаешь?! — ответил обиженно и уже пьяным голосом Аргентинец.

— Я знаю, что заинтересованные люди три года назад сделали объяву, что я погиб в автомобильной катастрофе. Спасибо, что вспоминали добрым словом, впрочем, и об этом до меня доходили слухи. Ты прав, сам я не хоронился — грехов перед братвой у меня нет,— меня выкрали.

— Выкрали?! — От неожиданности Городецкий выронил пиво из рук, которое он допивал уже из горла, и, не обращая внимания на покатившуюся по полу бутылку, трезвея, спросил шепотом: — Менты? КГБ?

— Да нет, «чехи»…

— А зачем ты чехам-то понадобился? У них что, своих «деловых» мало? Поляки у них под боком. Да ты, кажется, по-ихнему и не ботаешь,— рассмеялся облегченно Аргентинец.

— Ты не понял. Выкрали меня чеченцы. Я их по старой памяти так кличу. Теперь-то мало кто помнит — «чехи»…

— Нет, я помню, врубился. Верно, их еще в Алма-Ате «чехами» величали. Не очень падкий на карты народ. Вот корейцы, казахи — это да… Так на хрена ты им, «чехам», сдался?

— На то же, что и тебе, ты ведь сам сказал — век нынче бумажный.

— Понял. Выходит, ты им бумаги на пятилетку вперед выправил, и они отпустили тебя с миром и, как видно, щедро рассчитались.

— Да, рассчитались щедро,— усмехнулся Фешин. — Но они меня не отпустили, я сбежал. И сейчас, возможно, меня ищут по всей стране.

— Да, представляю, какие бумаги ты им там нахимичил! Мало им, что Россию на шесть триллионов за год кинули, теперь, видимо, за Запад взялись, за конвертируемую валюту! Бог им в помощь, не люблю я капиталистов…

— Всякие бумаги пришлось варганить,— не стал вдаваться в подробности Тоглар.

— Да, крепко ты, брат, влип,— поняв ситуацию, протянул Аргентинец. — Давай-ка еще шампанского пропустим, понравилось. Никогда не пил такого, тут с пивом-то не разберешься.

Выпили снова по бокалу «Де Кастеллани».

— Поэтому я еще не совсем разобрался, стоит ли мне громко объявляться. Если пойдет слух, что Тоглар жив, то мне долго на свободе не гулять — либо грохнут, либо снова выкрадут, третьего не дано. Я, действительно, много знаю, и не из-за своего любопытства, но это сути дела не меняет, даже если бы и поклялся по-ихнему, на Коране, держать язык за зубами.

Городецкий долго сидел, раздумывая, потом вдруг радостно встрепенулся:

— У тебя была когда-нибудь другая кликуха?

— Была… — вяло ответил хозяин номера, не понимая, куда клонит всезнающий Аргентинец. — Да ты сам должен помнить, как я когда-то в «Пекине» за столом рисовал карандашом ваши портреты, и Шакро-старый тогда назвал меня Модильяни. Но кликуха не прижилась, хотя мне и нравилась — Модильяни…

— Вот и хорошо, что отыскалась старая кликуха. Я вернусь в Москву раньше тебя дня на три и устрою, где смогу, толковище насчет тебя. Мы ведь за годы твоего отсутствия тоже перестроились, по национальным квартирам разбрелись: славянские группировки, дагестанские, азербайджанские, грузинские, ну и «чехи», конечно, они особняком стоят, не признают воровских традиций. Один Султан Даудов живет по нашим законам, через него братва на чеченцев выход имеет. Мы с тобой, выходит, в славянской организации состоим. А нынешние три года, братан, все равно что раньше пятнадцать — год за пять по старой тюремной шкале. Тебя помнят старики. Мы ведь с тобой, кажется, одногодки — к юбилею дело катит. Я свой задумал в «Метрополе» отметить. Скорпион я, так что в ноябре приглашаю…

— А мне в декабре полтинник стукнет. Не знаю, где отмечать буду, никогда не думал, что до юбилеев доживу,— перебил гостя Тоглар.

— Ну, тебе на вид не дашь полтинник, я, пожалуй, твоим очень старшим братом выгляжу,— рассмеялся Городецкий и продолжал: — Так вот, память о тебе за это время поугасла, дни-скакуны год за пять пробежали, как я уже говорил, но это все тебе в нынешней ситуации на руку. Раньше, в золотое время, Москва нам, славянам, принадлежала. Конечно, были тут и братаны с Кавказа и Средней Азии, но без своих единокровных бригад, как нынче. Теперь вся их братва — мелкая шпана, щипачи, кидалы, домушники — с окраин империи хлынула в Москву. Не преувеличиваю, сам увидишь все — дома у них ни воровать, ни грабить уже нечего: холод, голод, нищета. Да еще на окраинах быстро строгие законы ввели, там адвокатами-краснобаями суд не запутаешь. Украл в России, например, «Мерседес-600» за сто двадцать тысяч долларов, и тебя застукали на месте, не теряйся, канючь жалобно: я, дяденька, покататься на буржуйской машине захотел, проверить, так ли она хороша, как ее хвалят. А адвокаты тут как тут – все это словесами обставят, суд убедят… Ну, раз ты хотел только покататься, милок, иди с миром. А вот в Азии, например, сказочкам шустрых адвокатов не верят: сел в чужую машину «покататься» — получи пятнашку. Говорят, теперь в Ташкенте машины даже не закрывают. Ну, это, может, для красного словца, а все же результат налицо. Та же ситуация там и с квартирными кражами: хоть сто лет в тюрьме сиди, пока хозяину весь ущерб не выплатишь, в том числе, и моральный. А в тюрьмах нынче с работой плохо: заработки низкие, можно всю жизнь в кандалах по своей воле проходить. Нет, грабить и воровать, убивать и мошенничать нынче только в России выгодно — братва в Думе силу имеет, ни один закон против нас не пройдет. Да и как же они закон такой, как, к примеру, у узбеков, примут, если у депутатов помощники — сплошь воры в законе. Вот тебе крест, у самого главы администрации президента все пять помощников наши люди, какие-то репортеры даже фотографии удостоверений братвы добыли. Да кто ж с такой ксивой осмелится их задержать, даже если они с «калашниковым» будут разгуливать. Да что там помощники, если Пудель,— ты ведь его знаешь, из Приморья,— тот уже представляет Россию в международных организациях, в ООН по российскому мандату как на малину вхож, интервью «Аргументам и фактам» дает, а Отарик собирается даже партию свою организовать. Оттого у нас в Москве теперь — только не падай в обморок — и китайцы, и корейцы, и монголы, и вьетнамцы, и даже африканцы промышляют — полный интернационал, рвут Москву, да и всю матушку-Россию, на куски.

— Да, ты, я вижу, тоже в Думу лыжи навострил, чистый политик, радетель за судьбы Отечества! — рассмеялся от души Тоглар.

— Извини, заносит иногда, люблю поговорить, мое оружие- не только умелые руки, но и язык. У меня за столом в гранд-люксе разные люди собираются. Вчера, например, играл с бывшими партийными чиновниками — они тут, в Ростове, все предпринимателями и банкирами стали, все за Отечество, которое сами со своими вождями и профукали, плачут. Ну, и я им в масть, иначе по идеологическим соображениям катать со мной не станут, а с кем мне играть, не с тобой же. Вернемся лучше к Модильяни… Хороший художник был, гуляка, и карт не чурался, мир праху его. Жаль, ты не рисовал поэтесс, может, и прославился бы, Москва ведь кишит поэтессами,— съязвил Аргентинец.

— Тогда бы ты не смог в Ялте два года отсиживаться под фамилией Охлопкова Сергея Александровича, если бы я на чистое творчество перешел,— не замедлил с ответом Тоглар, и оба от души рассмеялись.

— Перефразируя известное изречение: король умер, да здравствует король,— продолжал Городецкий,— скажу: Тоглар умер, да здравствует Модильяни! Хотя понимаю, тебе трудно расстаться с легендарным Тогларом, да что поделаешь — жизнь дороже славы. Но ты не переживай, безработица тебе не грозит, дай Бог сил и здоровья хотя бы старых клиентов обслужить. Ведь многие наши кореша, кого ни возьми, хоть Васю Головачева, кликуха Сапер, хоть Олега Лозовского из Днепропетровска, Дантес его кличут, да и другие теперь владельцы компаний, фирм, ассоциаций, фондов, концернов, финансовых и трастовых групп и еще черт знает чего, вот они тебя на дню не раз вспоминают. Дантес однажды показал мне бумагу в своем кабинете… Он в «Метрополе» целое крыло на пятом этаже снимает, я у него иногда ключи беру, когда горячий клиент под руку попадает, да и Дантес сам перекинуться картишками всегда рад, дела фирмы ему по барабану, там есть кому за все отвечать… Да-а, вот он и говорит: «Был бы жив Тоглар, сработал подпись на бумаге, адресованной мне, а я уж нагрел бы компаньона миллионов на пятьдесят, в баксах». — «А дальше как? — спрашиваю я. — Он ведь откажется от подписи». А Дантес смеется и говорит: «Ты что, забыл, как Тоглар работает? Сам хозяин подписи не отличит. Ну, подаст на разборку, а любой разводящий возьмет в руки штук двадцать его старых писем, которые мы поднимем из архива, выложит их на стол, при свидетелях с обеих сторон, только одни подписи, а тексты на фирменных бланках прикроет, и скажет истцу: найди, какая подпись фальшивая. Найдешь — признаем твой иск, нет — плати Дантесу за утерянный финансовый интерес, вытекающий из вашего предложения, еще и штраф за оскорбление на него наложат. Мы ведь не на каждого компаньона наезжаем, знаем, кто нам по зубам». Понял, Модильяни, как нынче деньги делаются, без фомки и кастета.

— Да, круто, ничего не скажешь… Это какими же деньгами Дантес ворочает, если он за раз компаньона на пятьдесят лимонов в баксах хочет кинуть? — растерянно спросил Константин Николаевич,— три года назад он знал Лозовского совсем другим человеком.

— Да, кавказский плен для тебя, брат, на воле точно пятнашкой покажется. За эти годы в России, в Москве особенно, такое произошло, сразу не понять и не оценить. Вчерашняя фарца, мэнээсы, преподаватели марк­сизма-ленинизма стали депутатами, членами правительства, банкирами, нажили миллионные и миллиардные состояния, разумеется в «зеленых». Кстати, не обмишулься в Москве — все цены подразумеваются в долларах. Дантес рассказывал, как его коллега, занимающийся нефтью, пригласил к себе в городскую квартиру, а затем в загородный дом своих американских партнеров, тех, кого называют нефтяными магнатами. Так вот, эти буржуи все удивлялись, как это за два-три года, после двухкомнатной хрущобы в Чертаново и стопятидесятирублевого оклада в райкоме комсомола хозяин сумел стать владельцем настоящих апартаментов, замков, забитых антиквариатом и картинами, которые редко попадают и на знаменитые лондонские аукционы «Кристи» и «Сотби». Вот этот шанс ты, Тоглар, проморгал в чеченском плену, теперь шальные состояния сколачивать сложнее, но еще можно. А чтобы ты поверил, что не заливаю, я покажу тебе свою квартиру на Кутузовском проспекте, я ее в карты выкатал. Так вот, для ее оформления хозяин выписал дизайнеров, и очень известных, из Италии и Франции, а сам ремонт делали финны.

Городецкий разволновался от своей длинной пылкой речи, но видя, как внимательно слушает его Тоглар, быстро осушил еще одну бутылку пива и продолжал:

— Но это не весь расклад московской жизни. Пойдем, братан, дальше. Как теперь Модильяни не пострадать за Тоглара, сегодня ведь не знаешь, за кого мазу держать. Ты, наверное, еще и не слыхал, что нас с тобой могут называть «синими».

— Почему «синими»? Ну, понятно, белые, красные,— взвился Фешин,— мы что, баклажаны?

— Не кипятись. Синие мы и есть синие. Хорошо, хоть не голубые… Ни я, ни ты отменить кликуху уже не можем, прочно вошло в обиход, в определенных кругах, как говорится. А «синие» — так называют всех, срок мотавших, даже без наколок, как ты, например. Усек? За эти годы, пока ты «чехам» бумаги правил, печати лазером вырезал и планы строил, как дернуть из Ичкерии, и на нашем фронте новые расклады резко обозначились. Выросли отморозки, без роду, без племени, не говоря уже о наших понятиях, традициях. Эти -тюрьмы не нюхали, законов ни государственных, ни воровских не приемлют, им что мента завалить, что авторитета, что лоха — без разницы. За деньги на что угодно готовы, у них нет понятия — западло. Конечно, их прихода никто не ждал, и что можно было поделить из сфер влияния, уже давно поделено. Но они не признают никакой власти, никаких границ, ничьих сфер влияния, и первым, кому они объявили войну,— нам, людям, знающим, что такое тюремная баланда и нары, кому по праву должен принадлежать контроль за теневой экономикой, за всеми деньгами, что плывут мимо государственного кармана, мимо казны. Проще говоря, украл у государства — отстегни в общак братве, это касается и банкира, и предпринимателя, и торгаша. Так было всегда, так во всем мире. Но у нас и тут свой путь. Это с их легкой руки нас теперь стали называть «синими»…

Аргентинец так увлекся несвойственной для него миссией наставника и возможностью быть полезным Тоглару, что напрочь забыл о завтраке, лишь налегал на пиво и изредка посматривал на бутылку шампанского— «Де Кастеллани» явно пришлось ему по душе.

Константин Николаевич на правах гостеприимного хозяина снял крышку блестевшей хромом посудины, стоящей на горящей слабым огнем спиртовке, и запах хорошо прожаренной молодой индейки, фаршированной черносливом, заставил старых корешей потянуться к тарелкам. Но Городецкого, кажется, ничто уже не могло удержать, возможно, он по каким-то причинам хотел не только просветить Фешина о событиях в Москве и России, но больше всего желал выговориться, выказать свое отношение к происходящему вокруг беспорядку и беспределу. Накипело в душе у старого каталы, ой как накипело…

— Так что, сам видишь, выросла новая разновидность преступников за два-три года, и это время совпало с твоим «курортом» в Чечне.

— Ничего себе курорт,— усмехнулся Тоглар. – Врагу не пожелаю…

— Ты слыхал про такой город, как Новокузнецк? — спросил вдруг Городецкий, отодвигая тарелку.

— Нет,— искренне ответил Фешин,— хотя я много поездил по свету. Судя по названию, из городов-новостроек, короче, провинция, тмутаракань…

— Верно. Я тоже до некоторой поры, а точнее до прошлого года, и слыхом не слыхал о нем ничего. Ни ты, ни я, никто другой и представить не могли, чтобы банда из этой самой глухомани могла терроризировать московских банкиров и предпринимателей. За год с небольшим после появления в столице, эта банда убила более пятидесяти человек. Да каких людей! Которые могли постоять за себя, имели деньги, телохранителей, свои команды, вооруженные до зубов. Да и наших, «синих», они грохнули немало.

— И кто же это такой лихой выискался? — заинтересованно спросил Тоглар. Он, кажется, что-то слышал об этих отморозках от чеченцев. — Неужели братва не среагировала на беспредел? Так ведь под корень нас, живущих по понятиям, могут вывести.

— Не спеши. Эту историю я обязан, хоть вкратце, рассказать. Тебе нужно это знать, чтобы не влететь в новую передрягу. Ты ведь не только для «чехов», как я понял, представляешь интерес. Так вот, банда молодая, появилась в девяносто первом году. До этого ее главарь, Владимир Лабоцкий, лично знал всех до единого, кто позже составит костяк его бригады. Да - да, опять десантные войска, даже их спецподразделения,— они все служили в одной части. Элита элитных войск, к слову сказать.

Уже занимаясь рэкетом, они каждый день по нескольку часов подряд тренировались в спортивном зале под руководством Лабоцкого, официального владельца клуба, и бегали пятнадцатикилометровые кроссы, опять же, ежедневно. Вот какая сила противостоит властям и братве, уверяю тебя, Тоглар, такого порядка теперь ни в КГБ, ни в милиции, ни даже в президентской охране нет. Начали они, конечно, с кооперативов, с лотков, палаток. Главное оружие у них было психологическое — устрашение. Они были невероятно жестоки. За месяц подмяли под себя город и близлежащие районы — дань платили все. Лабоцкий слетал в Англию и купил оборудование для прослушивания телефонов, разговоров сквозь стены и во впереди идущих машинах, приборы ночного видения и всякую другую технику; что приобретать, он знал, как я уже говорил, в спецподразделениях десантных войск обучили его прекрасно.

Городецкий, заметив интерес Тоглара, воодушевился, словно рассказывал увлекательную, недавно прочитанную повесть.

— В прошлом году Лабоцкий появился в Москве и, как всегда, все заранее продумал, взвесил, тщательно подготовился. Для своих ребят он купил с десяток квартир в Юго-Западном округе столицы, для молодняка также снял хаты, все телефонизировал, раздал всем пейджеры. Приобрел с дюжину иномарок, включая пятисотые и шестисотые «Мерседесы». Но завидовать его команде не приходится — никто без разрешения не имел права и носа высунуть из дому: за нарушение — смерть, расстрел. С подачи всяких шестерок в Москве — предпринимателей, которых он успел подмять под себя, а также своих людей в милиции и ФСБ, наверное, за большие бабки,— быстренько завел картотеку на всех видных воров в законе и авторитетов, контролирующих белокаменную, собрал данные и на крупные коммерческие структуры и банки.

Тут напрашивается небольшой комментарий… — Городецкий неожиданно поднялся из-за стола. — Но прежде, с твоего позволения, звякну одному человеку… Сегодня после обеда предстоит большая игра, если интересуешься - поднимайся, я представлю тебя как известного художника…

— Спасибо, но я после обеда тоже буду занят,— сразу отказался Константин Николаевич — у него на вечер была назначена встреча с Натальей.

Гость прошел к телефону, стоявшему у зеркала, и, набрав номер нужного абонента, говорил минуты две, не больше. Вернулся он к столу, радостно потирая руки. Судя по всему, игра не отменялась, и куш предстоял немалый.

— Значит,— продолжал Аргентинец,— прежде чем закончить о банде Лабоцкого — обещанный комментарий… Тебя ведь не фабула интересует, конец ты и сам можешь просчитать, верно?

Тоглар согласно кивнул.

— Важно тут другое — понять расклад сил: кто за кем стоит, кто с кем повязан ,и в какую сторону кто движется, за кем возможен успех, а значит — власть. Наверное, молодые бандиты не смогли бы так борзеть, пойти на нас в открытую, если бы «новые русские» на первых порах откровенно не приняли их сторону. Сотрудничество с «синими», как казалось нуворишам, их принижало. Но на деле альянс получился куда сложнее. Об аппетитах Лабоцкого я уже рассказывал, точно такие же, или даже похлеще, они и у других молодых волчат. И поэтому хозяева жизни очень скоро оценили преимущества сотрудничества с «синими» — те в дела не влазят, но предупреждают: платите нашу долю честно, иначе обман вам дороже обойдется. К тому же, ни бывшие спортсмены, ни «новые русские» не учли, что свое мы за так никогда не отдадим и тоже готовы на все. Если они считали себя хозяевами на воле, то в тюрьме, куда и они, и «новые русские» стали попадать косяками, хозяевами остались мы, и там живут только по нашим законам, тут мы им и прищемили хвост. И на волю от дельцов, попавших в тюрьму, полетели малявы, чтобы держаться прежних крыш, то есть «синих». Усек мой ликбез?

— Усек, усек, ты давай про Лабоцкого… — поторопил хозяин номера.

— Вот теперь снова вернемся к десантникам. Они в Москве держались своим землячеством, не привлекали чужаков, остерегались утечки информации, боялись, что менты, или «синие», или свои же, новые, зашлют им подсадного казачка.

Решив перебраться в Москву, новокузнецкие, конечно, знали, что главным противником у них станут «синие», ведали они и о том, что в столице уже все поделено: вплоть до кладбищ, до самой худой забегаловки у дороги, до туалетов на железнодорожных вокзалах — и все, что им глянется, придется отнимать силой. Но к такому раскладу они были готовы.

Зная, что столкновения с «синими» не избежать — а их банда вольготно разгуливала на чужих территориях,— Лабоцкий сам вызвал на разборку люберецкую группу. На стрелку бывший десантник приехал один и без оружия. Спокойно выслушал все, что о нем и его орлах думают москвичи, а потом предложил им оглянуться по сторонам. Отовсюду из кустов, окружавших пустырь, где проходила встреча, сверкали оптические прицелы снайперских винтовок. Даже раздался один выстрел, который выбил из рук главаря люберецких пистолет. Москвичи молча расселись по иномаркам и уехали, на время оставив новокузнецких в покое. После этого ребята из провинции совсем распоясались. С ходу подмяли под себя несколько крупных групп и компаний. Выходки самозванцев вывели из равновесия всех, и в одном из шикарных ресторанов в центре столицы срочно собрались на сходку наши авторитеты, где единогласно решили, что с бандой Лабоцкого надо кончать. Здесь же потянули жребий — кому. После сходки стратеги выработали секретный план ликвидации новокузнецких главарей.

Аргентинец, сделав паузу, закурил, потом открыл новую бутылку «Хольстена», не торопясь выпил и, отправив ее к остальным порожним, продолжил:

— А теперь я перейду к финальной части этой печальной истории, ибо когда в дело вступает братва, и десантникам, и спортсменам приходит конец, потому что за нами традиции, опыт ,и у нас есть люди, у которых рука не дрогнет, потому что они выполняют не самосуд, а решение сходняка.

Наши узнали, что основной костяк банды Лабоцкого располагался в Москве, и решили навести «законный» порядок в Новокузнецке. На помощь местному авторитету из «синих» выделили братву из близлежащих регионов, и те молниеносно повышибали отовсюду уполномоченных Лабоцкого и захватили даже его казну. В самой столице поступили похитрее, можно сказать, по-иезуитски. Люди, поехавшие в Новокузнецк наводить порядок, имели и секретную задачу: собрать как можно больше материала на лидеров группы — Лабоцкого, Гнездича, Шкабару — и особо разузнать о каких-нибудь трениях, вражде, размолвках, возникавших между ними прежде. Нужного материала накопали много— все трое были с норовом еще до армии. Нашли и с десяток видеопленок, где компания, кто вместе, кто в узком кругу, отмечала праздники, свадьбы, дни рождения и просто дружеские пирушки на природе — там каждый из главарей говорил всласть, и на это извели сотни метров пленки. Наняли опытного «сценариста», уже известного как создателя подобных шедевров, и попросили составить текст на основе собранного материала, чтобы рассорить троицу насмерть, вызвать крайнее недоверие и желание устранить друг друга. Готовые три кассеты режиссеры «спектакля» прослушивали два вечера подряд, оценивали, как бы они сами поступили в подобном случае, выход напрашивался только один: убрать, пока не убрали тебя, в общем, все как и было задумано братвой. Расчет был на то, что все истории, о которых шла речь, были давние, связаны только с Новокузнецком, и в Москве об этом никто не мог знать — такое вот коварство «синих». И план удался сполна — ужасной смертью погиб Лабоцкий, в ванной, на глазах у семьи убили Гнездича, и главарем банды стал Шкабара.

Обрати внимание, Тоглар, какие события за один день: взрыв, два убийства. Раньше при «плохом» министре внутренних дел Щелокове мы накануне, тайком, уговоримся где-нибудь в Свиблово сыграть в карты, а через час, как только усядемся за стол, милиция уже стучала в дверь. Фантастика! Чувствуешь разницу и во времени, и в профессионализме?

— Да уж, что и говорить,— согласился хозяин. — Но чем дело-то кончилось?

— Шкабара скоро начал догадываться, что неспроста изменились обстоятельства в его родном городе, хотя и не понимал до конца, какая сила ему противостоит. Да и в самой Москве, через своих людей в милиции, узнал, что оперативники идут буквально по следам банды, и вот-вот капкан захлопнется. Чувствовал, что и братва в столице против него ощетинилась. И коммерсанты избегают встреч. И тогда Шкабара решил бежать… в Австрию. Он нашел опытного бухгалтера, которому поручил через один известный в Москве коммерческий банк перевести деньги к цюрихским гномам — так в Швейцарии называют банкиров из Цюриха, гарантирующих анонимность вкладчика и тайну вклада. Из-за этих-то фантастических сумм — Россия Западу по кредитам чуть больше должна — перевод которых Шкабара решил проконтролировать лично, он задержался в столице на две недели. Но недаром говорится: жадность фраера сгубила.

Дальше Шкабаре не повезло, хотя до самолета в Вену оставалось ровно шесть часов. Дело в том, что, когда воровской сход принял решение уничтожить Лабоцкого, те, кому выпал жребий привести приговор в исполнение, конечно, сразу поставили на прослушивание все телефоны банды в Крылатском, а за главарями приставили круглосуточную наружку. Впрочем, наши паханы пошли дальше, когда прознали, какие суммы переводит на Запад Шкабара. Если бы он даже и вылетел в Австрию, там в аэропорту его уже ждали бы наши хлопчики, и в обмен на жизнь они бы вырвали тайные коды в швейцарских банках.

И тут встал вопрос: самим убрать Шкабару или сдать его властям? Деньги в Цюрихе решили «достать» через бухгалтера, тот имел карт-бланш на все операции и сам должен был вслед за бандитом смыться из России, поэтому его пасли еще плотнее, чем хозяина. Завалить Шкабару тоже нелегко, времени в обрез, да и вооружен до зубов. Решили братвой не рисковать. Но и сдать его властям было непросто. Выход нашли гениальный. У одного молодого авторитета прослушивался ментами телефон — ему его подруга с АТС доложила. Хозяин телефона позвонил своему школьному товарищу и рассказал, что некто Шкабара убил человека и через три часа вылетает из Шереметьево-2 в Австрию, так что он не знает, как поступить,— сообщить в милицию или самому задержать негодяя.

Через полчаса люди, продолжавшие наблюдать за квартирой главаря, доложили, что туда нагрянула группа захвата, не то ОМОН, не то РУОП, и после большой перестрелки Шкабару, с мешком на голове, вывезли в «воронке».

Позже наши люди в милиции рассказывали, что Шкабара предлагал каждому из группы захвата по миллиону долларов, а трем офицерам, руководившим операцией, еще и по новенькому шестисотому «Мерседесу», если они отпустят его в аэропорт. Он ведь не знал, что на него наехали по наколке.

Вот такая, друг Тоглар, печальная история. Наисвежайшая, последняя точка в ней поставлена лишь за десять дней до моего приезда в Ростов.

— Да уж, видно, придется мне привыкать ко всем этим переменам,— подытожил Фешин. – Ситуация малоприятная…

— Вот-вот… И привыкать, и перестраиваться надо на ходу, иначе рискуешь головой… Ну, спасибо за завтрак, за опохмелку. — Аргентинец решительно встал и, оглядев себя в зеркале напротив, заключил: — Я рад, что ты жив и здоров, ведь нас, стариков, остается все меньше и меньше. Новая братва ныне и до тридцати не дотягивает, мы ей, наверное, кажемся динозаврами. Жизнь человека потеряла цену, сегодня в Москве могут и за триста баксов убить. Жаль, мало поговорили…

Здесь Фешин усмехнулся про себя: ничего себе мало, ведь говорил-то один Городецкий, а он, как школяр, лишь слушал да кивал. Но Аргентинец этого не заметил или сделал вид, что не заметил.

— Скоро обед, потом у меня до утра игра, а завтра я улетаю в Москву — дела. А впрочем, давай пообедаем вместе, теперь угощать буду я, повара из ресторана еще с прежних лет знаю. В Дону, слава богу, еще много ценной рыбы: и осетра, и белуги, и стерляди — навалом. Я закажу солянку-ассорти рыбную, заливное, тоже из разных сортов рыбы, и все остальное тоже из рыбы, из самых лакомых кусочков, соглашайся, долго такой обед не забудешь. А главное, поговорить хочется, да и тебя дальше в курс жизни ввести.

Константин Николаевич глянул на часы — времени у него было предостаточно. Да и меню прельщало — чеченцы рыбу почти не едят, и за годы плена он соскучился по рыбным блюдам. Но важнее обеда те ориентиры, что обозначал словоохотливый Аргентинец; судя по услышанному рассказу, жизнь меняется круто и становится очень похожей на минное поле, а Городецкий, образно говоря, рисовал ему карту минного поля. Не мешало бы, пользуясь случаем, и сблизиться с Аргентинцем, ему, видно, еще долго в Москве понадобится лоцман, и Константин Николаевич принял радушное предложение старого кореша.

2

Через два часа, когда Фешин появился в зале, метрдотель встретил его как старого друга и, видимо, предупрежденный, провел на вчерашнее место, где сидел улыбающийся Городецкий. На столе в плоской вазе стоял знакомый букет.

— Нравится? — спросил Аргентинец и весело добавил: — Я им сказал, что мой друг согласен обедать только в том случае, если на столе будут такие роскошные цветы, так что им пришлось возвращать твой букет из кабинета директора. — И оба приятеля от души рассмеялись.

Стол накрыли богато, слишком богато и изысканно. Фешин не мог не заметить этого, и жест старого картежного шулера оценил, заодно получил и подтверждение своей недавней догадке: если он кому и нужен, то только братве. Опытный Аргентинец без слов понял состояние Тоглара и сказал проникновенно:

— Считай-  официальный банкет в твою честь, мы ведь не новые волчары, у нас братан — это свято! Оттого нас никогда ни властям, ни отмороженным не победить, наша идеология не -подвластна переменам, и деньги для нас ничего не значат, деньги — грязь. И я рад, что первым встретил тебя на свободе. Давай за твое здоровье!

Он потянулся к ведерку с шампанским на краю стола, из которого торчало горлышко необычайной и незнакомой бутылки. Поймав заинтересованный взгляд Фешина, Городецкий улыбнулся:

— Ты сегодня угостил меня дивным шампанским, и я решил тебя тоже порадовать. Это не из ресторана, из магазина валютного доставили — один раз в жизни случается такое попробовать…

— Почему же один раз в жизни, откуда такой скепсис? — перебил Тоглар приятеля.

Городецкий радостно всплеснул руками:

— И ты попался! Это реклама «Тайттингера» такая во всем мире. Дословно звучит: «один раз в вашей жизни»… Я ведь иняз в свое время закончил с отличием, знаю английский и французский,— не без гордости объявил Аргентинец. — Ну, давай выпьем и за встречу, и за то, чтобы такое шампанское всегда было в нашей жизни,— и они подняли бокалы.

Выпив и отдав дань каждой из закусок, они перекидывались словами о том о сем, и вдруг Аргентинец задал неожиданный вопрос:

— Скажи, ты ведь уже четверть века с братвой и все время, как я знаю, ничем другим, кроме бумаг, не занимаешься?

Тоглар, почувствовав, что Городецкий готов рассказать еще какую-нибудь историю, откуда можно выудить нечто полезное, лишь кивнул, соглашаясь.

— Тогда ответь мне, могло ли быть раньше, чтобы тот, кому ты выправил документы, готов был пришмалять тебя на всякий случай?

— Зачем же ему это? – удивился Фешин. — Я ведь могу снова пригодиться, жизнь-то колесом катится, возвращается на круги своя. Да и вообще, это западло, ты ведь его выручаешь, куда без ксивы деваться в наше время. Нет, мне такое и в голову не могло прийти, хотя я всяких психов выручал. — Фешин был искренен, и Аргентинец это понял.

— Ну, тогда я просто обязан рассказать тебе еще одну историю, ведь нынче другой заказчик пошел, другой, и ухо следует держать востро. Этот рассказ куда короче, но подобного ни я, ни ты не только не слышали прежде, но не встречали даже в крутом боевике. Голливуд, наверное, большие денежки отвалил бы за возможность экранизировать жизнь этого героя нашего времени.

— Ну-ка, ну-ка, просвети, может, и пригодится когда,— поощрил Тоглар, понимая, что на Аргентинца сегодня нашел стих просветительства.

— События, о которых пойдет речь, развивались почти параллельно с теми, что я поведал тебе до обеда. Целиком, из уст одного человека, историю я услышал месяц назад, случайно, на новоселье, хотя многое знал и раньше из разных источников. В Барвихе, совсем недалеко от санатория, где любит лечиться или, там, уединиться при каждом удобном случае наш президент, один наш братан устроил новоселье. Я надеюсь, мы с тобой туда еще не раз заглянем в гости, я просто обязан ему тебя представить, он хоть и моложе нас, но о тебе наверняка слышал. Дворец он отгрохал — ни в сказке сказать, ни пером описать: три этажа вверх и этаж вниз. Рассказывать, что там и как, просто не берусь, сам увидишь, сказка — тысяча и одна ночь, и только! Наверное, те нефтяные магнаты, о которых я уже упоминал, если бы увидели хазу Шамана, такая у него кликуха,— он Тюмень держит в руках,— то лопнули бы от зависти. На новоселье собрались свои люди — немного, человек пятьдесят, не больше. Ближе к ночи, когда гости разбились на компании и разбрелись кто по дому, кто по саду, кто пошел играть в бильярд, кто в сауну, кто в бассейн поплавать, в одном из каминных залов второго этажа вместе с хозяином дома собралось человек десять — двенадцать. И один гость, в гражданском — а он человек в высоких ментовских чинах,— рассказал нам историю одного шумного побега из «Матросской тишины». Об этом вскользь и газеты, и телевидение упомянули. Непонятно только, зачем он рассказал: то ли в глазах молодых женщин, крутившихся возле него, покрасоваться решил, то ли себе цену набивал, то ли кому намек какой кидал, там крутых было с избытком, а может, другую какую цель имел, ментов нам никогда не понять, но поведал он повесть любопытную, а для тебя она может и особый интерес на будущее представить. Я ведь тебе не зря вопрос о бумажках задал…

— Бумажка бумажке рознь,— обронил Фешин, ковыряя вилкой в тарелке. — Иная жизни стоит, сам знаешь.

— Знаю,— согласился Аргентинец. — Не в обиду тебе сказано. Историю эту, пожалуй, следует начать с конца, со знакомого тебе много лет СИЗО-1. Про СИЗО все узнали как раз в августе девяносто первого года, когда туда определили всех главарей ГКЧП. Заговорить о нем снова заставил бывший милиционер, тридцатипятилетний Александр Солоник с громкой кликухой Македонский — скорее всего, ее дали острые на язык журналисты. Знаешь, есть такая манера — стрелять из пистолета с обеих рук, она называется «по-македонски», так вот, парень мастерски владел этим приемом.

Правда, с «Матросской тишиной» он познакомился гораздо раньше, и к его первой ходке мы еще вернемся. За всю историю из тюрьмы не было ни одного побега.

Так вот, как Македонский туда загремел? За два месяца до тюрьмы он, как выражаются менты, «с неким неустановленным следствием лицом», появился на Петровско-Разумовском рынке столицы. По слухам нашей братвы, пришел по заказу на разборку: кто-то отказывался платить. Одет он был по-пижонски, короче, не для базара. Видимо, кто-то на стрелку опоздал, и он успел намозолить глаза милиционерам, которыми сейчас наводнен каждый рынок. Солоника с приятелем пригласили в опорный пункт милиции для проверки документов. Ну, раз приглашают — те и пошли. На входе Солоник культурно пропустил хозяев вперед и закрыл дверь. На руке у Македонского был перекинут летний светлый плащ, а под ним оказался многозарядный голландский пистолет «глок», и он тут же стал палить по своим бывшим коллегам. Двоих сразу насмерть, двоих других тяжело ранил. Выскочив из милицейской каморки, сообщники кинулись в разные стороны. За Македонским погнались двое охранников из фирмы «Бумеранг», а потом попытался его остановить еще один какой-то случайный милиционер, но Солоник его подстрелил первым. Охранники все же Солоника повязали.

Ранили нашего героя в почку, и, пока он лежал под капельницей, выяснилось, что в сети попалась не простая рыбка, а поистине золотая. Ведь за рыбкой этой охотилась вся милиция страны, все спецслужбы, искала его и братва, и молодые волчары, считай, у каждого постового милиционера имелась его фотография, в бегах он числился с 1988 года… А теперь можно вернуться и к его истокам, но прежде мы с тобой пропустим еще по бокалу прекрасного шампанского и закусим чудным заливным из стерлядки. Следом нам уху из нее же подадут, тут ее по особому рецепту готовят — с головизной из осетра. Водку можно стаканами пить, но если заедать такой ухой, никогда не опьянеешь, запомни.

Подняли бокалы за удачу — фарт не последнее дело в рисковой жизни. Но Аргентинцу, видно, не терпелось дорассказать историю…

— Значит, родился российский гангстер номер 1, как определили его наши газеты, в 1960 году, в городе Кургане, том самом, где работал знаменитый хирург-травматолог Илизаров, слышал, да?

Фешин согласно кивнул, кто же этого не знает.

— Он и до армии был в городе парнем известным: красивый, статный, любил одеваться, за собой следил, обожал музыку, прекрасно танцевал. Имел высокий спортивный разряд по классической борьбе, увлекался самбо и дзюдо, вообще, знал приемы рукопашного боя. После службы он поступает работать в милицию, становится инструктором по стрельбе. Но карьеру в ментовке он не сделал, хотя заочно и учился в Горьковской высшей школе милиции. А, казалось бы, на голову был выше коллег — умен, тщеславен, хитер, не любил гнуть спину ни перед кем. Конечно, это качества не мента, и туда он попал случайно, а может, уже тогда, смолоду, задумал изучить эту систему изнутри? Да и личная его жизнь никак не совпадала с образом человека в мундире: любил пофорсить, слыл известным в городе донжуаном. Одна из амурных историй и привела его в тюрьму, и, как я полагаю, эта несправедливость и озлобила его на весь мир: он не нашел достойной жизни ни на воле, ни в тюрьме и стал мстить всем за свою сломанную судьбу.

Уже был женат, когда у него случился роман с дочкой очень влиятельного в городе партократа. Девушка была безумно влюблена в Македонского, женился бы на ней, и, наверняка, дорос бы до генеральских погон в милиции, человек он, конечно, был незаурядный. Новая пассия требовала, чтобы он развелся со своей благоверной и женился на ней, иначе, мол, она его в тюрьму укатает. Вот этого говорить как раз не следовало, да еще угрожать. Возможно, дело как-нибудь и уладилось бы, но Солоник с детства не любил принуждения, поэтому вообще перестал с ней общаться. Тогда на него спешно завели дело, обвинили в изнасиловании, и он получил свой первый срок, почти на всю катушку по этой статье,— не пожалели парня.

Сам знаешь, Тоглар, какая жизнь ждет в тюрьме человека, севшего за изнасилование, да еще мента. Можно считать, что человека уже нет. Такого опустят, поселят возле параши и, наверняка, доведут до петли. Мы с тобой знаем десятки таких судеб. Но с Солоником ничего подобного не случилось — он вел себя независимо, агрессивно, не признавал ничьей власти ни в камере, ни вообще в тюрьме. Дрался зло, отчаянно, жестоко, насмерть и отвоевал себе место. Братва, почуяв в нем сильного человека, личность, хотела приблизить к себе, но тот в услужение ни к кому не пошел, оставался и там одиноким волком.

Освоившись в тюрьме, он снова сбежал. Ушел через узкую канализационную трубу , выходившую далеко за зоной. Можешь себе представить подземную трубу более километра, и ползущего по ней человека? Это ведь живая могила, а вдруг где труба лопнула, осела. Это мог совершить только очень любящий свободу и жизнь человек, сильный и волевой. Вошел он в тюрьму романтичным пижоном, а вышел волчарой, суперменом, и не киношного, не книжного пошиба, а настоящим, наводящим ужас на нашего брата и на крупных предпринимателей.

Несмотря на нелегальное положение и на то, что везде были разосланы ориентировки на него, Солоник не лег на дно, много ездил по стране. Каждое утро, где бы ни находился, он старался пробежать десятикилометровый кросс, пропадал в спортивных залах, занимаясь борьбой и поднятием тяжестей, короче, всегда находился в блестящей форме. Он никогда не пил и не курил, считал, что голова должна быть ясной, а тело гибким, послушным и выносливым. Но он не вел жизнь аскета и, тем более, не был фанатиком какой-нибудь бредовой идеи. Некоторые журналисты пытались представить его этаким бунтарем, санитаром общества, борцом против преступности, убийцей убийц, карающим мечом и тому подобное. Но я не слышал, чтобы он завалил кого-нибудь только за беспредел, за крысятничество, за жизнь-западло. Работал только по заказу и за очень большие деньги. Биографию, которую он сам себе придумал и поставил как режиссер, он как будто списал с героев Френсиса Скотта Фицджеральда, но она требовала денег, денег, постоянно и бесконечно. Наверное, столько же стоила и тайная жизнь, обеспечение круглосуточной безопасности — снова в тюрьму он не хотел. Познав сказочно роскошную жизнь, взлетев так высоко, он уже не мог опустить крылья, он бы задохнулся в четырех стенах, ему уже и мир казался тесен.

— Странная у него фамилия, кто он по национальности? — полюбопытствовал Тоглар.

— Можешь не сомневаться, русский, настоящий русский. Такого орла только наша земля могла породить,— почти с гордостью сказал Городецкий. — Солоник всегда работал в одиночку и долговременные контракты не заключал, какими бы выгодными те ни казались. Основной профиль — заказные убийства. Говорят, у него очередь была расписана на месяцы вперед, столько желающих убрать соперника, конкурента, бывшего компаньона, должника — последние две категории попадают под пули чаще всего. Говорят, несколько раз с интервалом в два-три дня он получал заказ, скажем, от К. уничтожить Н., и тут же от Н. убрать К. Так что, можно легко представить, что он думал о своих жертвах и своих заказчиках. Правда, я слышал, что он иногда привлекал к своим операциям подельников, а кое-кто уверял, что со временем он обзавелся и собственной бригадой киллеров. Возможно и так — ведь когда он убил нашего братана Владислава Виннера, известного в миру под кликухой Бабон, машину расстреливали из нескольких точек сразу. В свободное от заказных убийств время — а за работу он меньше ста тысяч не брал,— Солоник зарабатывал деньги тем, что утрясал спорные вопросы между братвой и новыми бандитами, типа бригады Лабоцкого, и между самими молодыми волчарами, в последнее время он улаживал претензии одного банка к другому или банка к той или иной финансовой группе, и наоборот.

Ты можешь представить себе, Тоглар, чтобы нас, братву, разводил или выбивал наши деньги мент, пусть даже и бывший, человек, не живущий по нашим законам?

— Нет, не могу. И такого быть не может. Он что, Господь Бог?

— К сожалению, так оно и есть, хотя он, конечно, не Господь Бог. Слушай дальше… Еще раз повторяю: все на воле изменилось. Теперь тебе, как водолазу после работы на глубине, в кессоне-отстойнике передохнуть следует, или погибнешь. И вот тебе пример, как он с нашей братвой поступал.

Приезжает, значит, Македонский в Тюмень, там «синие» кому-то сто тысяч не доплатили или зажухали чьи-то сто тысяч, естественно в баксах, в общем, приезжает с чьим-то счетом братве на эту сумму. Добирается до самого верха и говорит: ребята, отдайте чужие деньги, я за ними издалека прикатил. Ну, конечно, братва погоготала от души, показала кукиш. А гость не унимается, продолжает настаивать. Тогда хозяева вытащили стволы, помахали у него перед носом и сказали: вали отсюда, пока цел, и чтобы духу твоего в городе не было, своих, мол, придурков хватает. Он ушел, но ночью заявился в катран, где почти вся высокая братва в карты играла. Теперь он уже потребовал деньги за жизнь двух их боссов — те сейчас в лесу, на морозе, привязанные вниз головами висят, и место это может указать только он. Братва, чертыхаясь, отдает деньги. Так, или почти так, — а на фантазии он горазд — поступал он и в Сочи, и в Ялте, и в Санкт-Петербурге, и в десятках других городов и нигде ни с кем не церемонился, будь то вор в законе, или генерал милиции, или мэр города.

Один известный московский вор в законе как-то в компании не очень лестно отозвался о способностях Македонского: легенды все это, устное народное творчество, мол, потерпевшие от страха сами возвышают его, чтобы скрыть свой позор. Каким-то образом это стало известно Солонику. Парень он обидчивый, вот и разыграл с этим человеком злую шутку. После этого случая я его «русским ниндзя» стал называть. Знакомый тебе пахан живет возле Киевского вокзала, естественно, как и все, за бронированной дверью, на пятом этаже, конечно, без балкона — наш брат безопасности теперь придает значение не меньше, чем заокеанский президент. Так вот, сидит он однажды дождливым вечером у себя дома, в уютном кожаном кресле, по видику фильм смотрит, пистолет рядышком на журнальном столике. Про недавнее высказывание он, конечно, уже забыл, своих забот полон рот. Вышел на минутку на кухню, чай любимый цейлонский заварить, возвращается, а в его кресле, нога на ногу, какой-то пижон сидит и на пальце его кольт крутит. Наш человек не из пугливых, ты его знаешь, нервы в порядке, но поднос с чайником, между прочим, выронил. Спрашивает: как сюда попал, кто такой? А тот и отвечает: Македонский я, а форточку, на всякий случай, закрывать надо. Потом оглядел с сожалением разбитую посуду и посетовал: жаль, хотел чайку с хозяином выпить, да не судьба, видно. И, возвращая пистолет, говорит: а пушка — дрянь, с такой не убережешься, и молча к двери пошел, а на пороге еще и раскланялся — честь, мол, имею. Артист он, любит играть с жизнью — своей и чужой — в кошки-мышки. Ведь вернись хозяин дома в зал минутой раньше, он бы его расстрелял в окне, даже из дрянного кольта.

Почти никто до последнего задержания Солоника не знал ни его настоящей, ни фальшивой фамилии, тем более, не знал в лицо. С ним, лицом то есть, он часто экспериментировал — сейчас это  несложно, столько появилось классных визажистов, качественных париков, хорошего грима. Хотя, надо отдать ментам должное, они у него на хвосте сидели постоянно, и информация у них всегда была верная. Но Македонский всякий раз опережал противника, уходил прямо из-под носа. Однажды он убежал по балконам седьмого этажа, когда в его дверь ломились оперативники. Последний раз, видимо уже не доверяя даже своим, точно зная, по какому он находится адресу, дом окружили в два кольца, с минимальным для таких операций разрывом в цепи, но ворвавшиеся в квартиру милиционеры застали лишь теплую постель — он, как всегда, исчез.

Солоник обладал сверхъестественной способностью появляться и исчезать незаметно, и его стали сравнивать с неуловимым международным террористом Карлосом, по кличке Шакал, который некогда получил выучку у нас в университете Патриса Лумумбы. Охотясь за Македонским, Московский уголовный розыск вышел на два подпольных склада оружия, по всей вероятности, заготовленных специально для него. Там стволов, самых-самых, хранилось больше семидесяти. Нескольким крупным авторитетам за этот тайный пакгауз предъявили обвинение, но никто из них ничего конкретного следствию на Солоника не дал, либо боялись, либо толком не знали, для кого держат столь грозные пушки.

Солоник часто путешествовал и по России, и по всему постсоветскому пространству, любил заглядывать в Санкт-Петербург. Несмотря на фальшивые документы и многолетний розыск, заимел он и заграничный паспорт, с ним объездил полмира. Бывал в Испании, Португалии, Франции, Италии, Германии, Англии, посетил Ближний Восток, Гонконг, Сингапур. Возможно, он ездил туда не только отдохнуть и приодеться, посидеть в знаменитом парижском «Максиме» — мог кого-нибудь, между делом, попутно и прихлопнуть, а может, встречался и с самим Шакалом или людьми, подобными ему. О том, что существует международный синдикат убийц, Запад твердит уже давно. И все же, я думаю, что за всеми зарубежными вояжами Македонского стояли высокие покровители в ФСК, ФПС, МВД и даже армии. Ну ладно, милиционеры — лохи, имея подробнейшие ориентировки, пять лет поймать не могли, но ведь существует паспортный контроль на въезде и выезде из страны, а там, уверяю тебя, сидят спецы, ведь не стал бы он так часто рисковать, летая по миру и постоянно возвращаясь в Москву и Санкт-Петербург, если бы не прикрытие. Нет, я убежден, кто-то очень высокий, власть имеющий, встречал и провожал его в заграничные вояжи. И в Москве, и в Санкт-Петербурге он жил на широкую ногу, посещал дорогие рестораны, ночные клубы, тайные катраны, играл на бегах — опять же, в местах, которые находятся под особым контролем у милиции и спецслужб,— и хоть бы хны.

Обожал Македонский и машины, их у него был целый парк: несколько «БМВ», «Мерседес», «Форд-бранко» и итальянская «Мазерати», которую он любил больше всего. Одной своей пассии он подарил «джип-гранд-чероки». Это лишь подтверждает мою версию о том, что он сидел под могучим крылом спецслужб, ведь он не мог не знать, что иномарки ГАИ останавливает по поводу и без повода, и, наверное, у каждого постового есть его фотография и подробная ориентировка. Зачем ему к постоянному риску в аэропортах и на границе прибавлять и ежедневный на дорогах? Нет, определенно, его страховали спецслужбы. После задержания на Петровско-Разумовском рынке на его квартире нашли целый арсенал оружия, включая и ручной гранатомет.

Подтверждает мою версию о крыше и тот факт, что после задержания, имея за спиной расстрельную статью, на допросах он держался спокойно, самоуверенно и даже шутил — знал, что высокие покровители вытащат его в России из любой петли. Они-то и организовали его побег из «Матросской тишины». Суди сам…

— Интересно, как же это у них получилось? – спросил Фешин. – Из тюрьмы так просто не сбежишь…

— Так и я же о том… — согласился Аргентинец. — СИЗО-1 — особая тюрьма, она разделена на сектора, зоны, блоки — переход из одной части в другую без сопровождения конвоя и знания специальных паролей, меняющихся ежедневно, невозможен. К тому же, она - почти единственная в России,что просматривается телекамерами не только внутри, во дворе, но и вблизи тюрьмы на расстоянии пятидесяти метров. Есть там и свои «примочки»: электронные коды, шифры на замках, панелях, всякие скрытые световые линии, пересечение которых автоматически включает сигнал тревоги. В общем, бежать оттуда нашему брату без крутого содействия извне и тех, кто тебя охраняет, невозможно, да никто за всю славную историю «Матросской тишины» и не бежал. Такое удалось лишь Македонскому, причем - ослабевшему, он долго находился в реанимации, затем в госпитале, и только перед самым побегом был переведен из лазарета в одиночную камеру. Он, конечно, не знал, что такое тюремная баланда, обеды носили ему из близлежащего ресторана, но чтобы восстановить силы, все-таки нужно время.

Истины ради следует добавить, что в побеге Солоника из тюрьмы были заинтересованы и многие криминальные структуры. Ведь он хоть и признался в оплаченных убийствах, но не сдал ни одного заказчика. И мафия хотела, чтобы человек, так много знавший, быстрее оказался на свободе и исчез подальше из поля зрения правоохранительных органов. Я слышал, что в Москве и Санкт-Петербурге был создан даже фонд по спасению Македонского, крутые люди быстро скинулись и собрали лимон. Миллион долларов в бедной стране — огромная сумма, возможно, именно это помогло бежать знаменитому киллеру из тюрьмы ,и я зря грешу на каких-то высоких покровителей и спецслужбы. Хотя, лично для меня и этот побег, и вся его жизнь остаются тайной.

— Даже для тебя, знающего так много или почти все? — Тоглар усмехнулся.

— Погоди, погоди,— вдруг заволновался Аргентинец,— я, кажется, наконец понял, почему продажный ментовский генерал рассказывал все это на новоселье Шамана в Барвихе. Он же хотел попугать хозяина дома или предупредить, чтобы тот не очень зарывался или делился доходами с тюменской нефти справедливо. Ну, конечно, как же я сразу не допер? Ведь те двое, которых Солоник повесил вниз головой морозной ночью в лесу, были подельниками Шамана, а ко времени этого празднования от них остались лишь гранитные памятники в полный рост на тюменском кладбище. Ну, мент, он все верно рассчитал! Намекал, мол, трепещи, Шаман,— Македонский на воле, если надо, пришлем и по твою душу, мы никого за здорово живешь не отпускаем.

— А ты не увлекаешься в своих предположениях? — осторожно поинтересовался Тоглар.

— Может - так, а может - и по-другому, но в этой версии логика есть, и если вдруг Шамана скоро грохнут, то я получу подтверждение своей злой догадке. Впрочем, слушай дальше…

В тот же день, когда Солоника перевели из лазарета в одиночную камеру, в «Матросской тишине» появился новый сотрудник, недавно демобилизованный из армии парнишка, инспектор надзора, младший сержант Сергей Меньшиков, именно он бесследно исчез в один день с бежавшим террористом. Наша пресса дружно поспешила назвать бедного сержанта главным лицом в побеге, организатором операции. Да, вчерашний солдатик наверняка сделал что-то для этого побега, но он ,скорее всего, был лишь связным между покровителями Солоника на воле и самим знаменитым заключенным. Я даже думаю, что роль у него была одна — подстраховать Македон­ского, ведь уходили по отвесной стене, по вбитым заранее кем-то крючьям, в темноте, затем перебирались по крыше и снова спускались по стенам с высоты пятиэтажного дома. После операции на почке обессилевший киллер, конечно, нуждался в помощи — рисковать покровители не могли.

— И где, думаешь, сейчас этот парень? Если бы не ты рассказал, не поверил бы, принял за писательские байки, у них богатое воображение. — Тоглар, кажется, понял, почему Аргентинец так долго расписывал ему эту поистине феерическую историю русского гангстера.

— Скорее всего, уже где-нибудь на островах Фиджи или Таити, где вечное лето и ласковый океан, зализывает раны, ему надо набраться сил, прийти в себя. Но когда он окрепнет, восстановит форму, наверняка сделает где-нибудь в Париже или Берлине пластическую операцию, получит от покровителей или заказчиков мокрых дел новые документы и снова появится в России. Заказчиков у него не убавилось, только цена за выстрел выросла на порядок — работа-то опасная. Он обязательно вернется на родину, в Москву, я знаю таких людей: без риска, острых ощущений они не представляют жизнь, покой им противопоказан. Надеюсь, ты понял, к чему я рассказал тебе эту историю?

Тоглар кивнул — все, мол, ясно.

Глянув на часы, Аргентинец удивленно присвистнул:

— Ба, как быстро бежит время в приятной компании, уютной обстановке и за интересным разговором. Ну, что ж, выпьем кофе и разбежимся. Через полчаса должны появиться мои партнеры, они не любят ждать под дверями,— и повернувшись к залу, отыскал глазами долговязого парня и нервно крикнул: — Официант!

3

Расставшись с Городецким, Тоглар не стал подниматься к себе наверх — город, погода, да и сама свобода, с которой он еще толком не освоился, влекли его на улицу, на люди. Как это здорово — отправиться, куда душа пожелает, зайти, куда задумаешь, посидеть там, где приглянется. Да, по-настоящему свободу ценит только тот, кто ее терял, или не имел вовсе, или только обрел. Как же сладки ее первые часы, дни!

Конец августа - начало сентября в Ростове, наверное, самое красивое время года — еще в богатом убранстве, не опаленные осенью стоят деревья в многочисленных парках и скверах, хороши и столетние дубы, и вязы, высаженные в начале века вдоль центральных улиц.

Да и новые магазины, магазинчики, торговые точки, их яркая и призывная реклама, со вкусом, а где-то и с претензией, сделанные броские вывески, столики крошечных кафе на улицах, под яркими тентами, на парижский манер, роскошно отреставрированные фасады многих исторических зданий, где не пожалели ни красного дерева, ни полированного мрамора и бронзы — все это радовало глаз и душу. Заметил эти городские перемены и Тоглар. Сегодня он воспринимал Ростов по-особому. Может, оттого, что именно здесь он по-настоящему глубоко вдохнул воздух вновь обретенной свободы, может, Наталья тому причиной — влюбленные смотрят на жизнь добрее, мягче, нежнее и больше замечают прекрасного, таков уж человек. Но, как бы ни пьянила свобода, как бы ни очаровывал предосенний город, как бы ни волновалось сердце от предстоящей встречи с девушкой, Константин Николаевич невольно возвращался к разговору с Городецким в номере и в ресторане. Он был благодарен судьбе за неожиданную встречу с Аргентинцем, такой полный расклад криминогенной жизни в столице не перед всяким выложат, да и не всякий ее знает. Впрочем, ни он сам, ни Городецкий, хотя и имеют вес в преступном мире, ни к грабежам, ни к убийствам, ни к кражам, ни к рэкету отношения не имеют, не зря же его называют — чистодел! Его дело — бумаги, ксивы, у Городецкого — карты.

И надо же, до сих пор, дожив до пятидесяти, отмечая двадцатипятилетие работы среди братвы, как верно подметил Городецкий, он ни разу не подделывал документ, сам по себе вытягивающий деньги откуда-нибудь из банка или предприятия,— он мог поклясться в этом. Просто, раньше была другая жизнь, миллионы безналичных денег на счетах любой организации ничего не значили. На них нельзя было ничего купить не только в розницу, но и на товарных базах, оттого и не было «беловоротничковой», бумажной преступности, фальшивых авизо. В той прежней жизни не было необходимости воровать уголь, нефть, металл, золото, бриллианты — никто лично не мог обогатиться за счет природных ресурсов страны. А счет в швейцарском банке мог присниться разве только сумасшедшему — назавтра такой аферист, будь он даже в ранге министра, сидел бы в подвалах Лубянки. Все охранялось как нельзя лучше, поэтому подделывать лицензии, таможенные декларации, разрешения на ввоз и вывоз не имело смысла, даже и прецедентов таких не было.

Тоглар раньше других оценил и цветной ксерокс, и компьютерную графику, все это он широко использовал на своем «монетном» дворе в Чечне, там к его услугам была самая совершенная техника. И хотя подручные компьютерщики были асами своего дела, всегда наступал момент, когда требовалось обязательное вмешательство человека, особенно, если возникала необходимость в личной подписи. Взять тот же доллар… Есть детали на купюре, особенно - вся изощренная вязь и микрошрифт, которых на фальшивках компьютерной графикой добивались, а вот подпись казначея штата, а она на каждой серии своя, никакой техникой не передашь: перевести-то можно, но она получится мертворожденной, тут нужно четкое клише, сделанное рукой мастера.

Можно и печать вместе с подписью с одной бумаги на другую точно перевести, но в случае экспертизы легко определить, что тут нахимичили компьютерами и ксероксами. Никакой компьютер никогда не сравнится с человеческим умом, талантом, его беспредельными возможностями. Тоглар помнит, как Алик Тайванец, тоже, как и Аргентинец, крупный катала, ныне живущий в Германии и контролирующий почти всю Европу, резонно сказал одному восторженному поклоннику модной техники: какой бы ни придумали компьютер, он никогда не сможет, как человек, говорить одно — подразумевать другое.

Тоглар хорошо понимает Дантеса, занимающего целое крыло на пятом этаже «Метрополя», тот верно просчитал: для большой аферы нужна подлинная подпись и настоящая печать. Но в грандиозные накруты он влезать не собирается, в этом нет необходимости, десяти миллионов долларов, что лежат в спортивной сумке «Найк» на втором этаже гостиницы «Редиссон-Ростов», должно хватить ему надолго. Да и пятьдесят годков, что стукнут в декабре и накатили незаметно,— все-таки возраст, хотя и выглядишь, и чувствуешь себя на сорок. Пора думать о своем доме, семье, не век же одному куковать, хочется пожить спокойной и сытой жизнью буржуа — само время, обстановка в стране предоставляли эту возможность, были бы деньги.

Поселиться в районе Садового кольца, ходить на концерты, выставки, вернисажи, попутешествовать по свету не меньше разыскиваемого всеми спецслужбами мира Македонского. Слетать в Лос-Анджелес на могилу своего деда,— говорят, он на него похож, как вылитый,— да и вообще, попытаться наладить отношения с американской родней. Для этого не мешало бы издать каталог работ академика Фешина, ведь, насколько он знает, кроме зала в национальном музее Татарстана, ему посвященного, работы его предка хранятся почти во всех музеях городов Поволжья: в Самаре и Саратове, в Уфе и Сыктывкаре, в Ижевске, Саранске и Воткинске. И в этом случае, если он выберет спокойную и размеренную жизнь, Тоглар должен умереть навсегда, тут всезнающий Аргентинец прав. Но и Модильяни ему воскрешать не очень бы хотелось, однако, скорее всего, никуда от братвы не денешься, особенно в такое время, когда обывателю кажется, что страна живет только по криминальным законам. Да он и сам без воровского иммунитета тут же станет объектом повышенного риска — богатство в России, увы, грозит бедой. А история с чеченцами может иметь продолжение, тут без старых связей не спастись. Выходит прямо по пословице: хотел бы в рай, да грехи не пускают. Но одно хорошо, что криминальный мир Москвы, России потерял прежнюю однородность, стал пестр, как цыганское одеяло, и ему будет легче затеряться.

Радовало его и то, что на воле работы для него, а значит и интереса к нему, стало гораздо меньше, время нещадно вытесняло его редкую профессию из обихода, те же ксероксы и компьютеры — просто рай для тех, кто склонен к аферам. Любые акции и векселя, облигации и больничные бюллетени, любые документы - от паспорта до водительских прав — дело трех дней.

А главная причина ненужности его редкого ремесла в другом — появились тысячи, сотни тысяч конкурентов. Новые алчные чиновники России за деньги готовы какие хочешь документы выправить, и не липовые, а самые что ни на есть настоящие. Оттого-то братва, имея за спиной по пять-шесть ходок в зону, свободно разгуливает по миру в красных пиджаках с зелеными и синими паспортами. Из всех компьютерных систем за очень большие деньги изъяты все данные об их ухабистой, покрытой кровью жизненной стезе, и выглядят они по новым анкетам кристально чистыми, законопослушными гражданами, с шлейфами несуществующих знаний и должностей. Один пахан на заре освоения запредельных территорий, отдыхая на Солнечном Берегу в Болгарии, вдруг узнал, что он по документам академик, член-корреспондент, специалист по каким-то редчайшим наукам, и к нему косяком повалили тамошние ученые. Но начальное образование нельзя было скрыть никакими карденовскими костюмами, и нашему человеку, во избежание международной огласки и шума в прессе, пришлось срочно ретироваться домой. Впрочем, это был еще только восемьдесят седьмой год, нынче подобный «академик» мог просто послать дотошных коллег на три буквы…

В раздумьях о себе, о жизни, о планах на завтра Тоглар не заметил, как опять оказался на центральной улице Ростова. Только случайно столкнувшись со встречным прохожим, вернулся в действительность и сразу услышал шумы, звуки города, ощутил запахи зрелого лета, увидел краски самой нарядной улицы. «Боже, как хорошо жить, как прекрасна свобода, как сладко ждать любимую женщину»,— подумал с улыбкой Тоглар. При воспоминании о Наталье он глянул на свои шикарные часы — до встречи с нею оставался ровно час. Магазин ее, «Астория», находился рядом, за углом, но она просила не заходить на работу. Сегодня приезжал из Парижа их патрон, молодой француз Робер Платт, представлявший торговый дом Кристиана Лакруа, совладельца «Астории», потому в Ростове так широко была представлена французская мода. Наташе не хотелось волноваться из-за его появления на работе и отвечать на вопросы любопытных подружек.

— На-та-а-лья… — Он не удержался, вслух, нараспев произнес ее имя, и сердце залило такой неожиданной нежностью, какой никогда не испытывал в жизни, от волнения у него закружилась голова, и стало трудно дышать. Он сбавил шаг, присел на первой же скамейке у одного из часто встречающихся в центре сквериков. Но сидеть долго не мог — вдруг неудержимо захотелось сделать девушке какой-нибудь роскошный подарок, чтобы, как прошлым днем, увидеть на ее прекрасном лице восторг, радость и удивление одновременно. Эта мысль сорвала его с места. Вчера, разыскивая цветочный магазин, он приметил изысканно реставрированный фасад старинного особняка в викторианском стиле, на первом этаже которого располагался ювелирный магазин «Камея», и даже успел мельком глянуть на богато оформленную витрину. Туда он и направился быстрым шагом, хотя времени до встречи было еще много.

Магазин поразил его крошечностью, хотя и был двухзальным, но через пять минут пребывания первоначальное ощущение карликовости прошло бесследно. Может, тому способствовал хорошо продуманный дизайн. Большие зеркала в полированных до золотого блеска бронзовых рамах, вделанных в стены, искрящиеся зеленым уральским малахитом, выверенное освещение, струившееся, казалось, отовсюду, пол — как и в «Редиссон-Ростове» — из золотистого, с вишневыми прожилками, итальянского мрамора, очень похожего на русский оникс. Живые карликовые деревья «бонсай» в настоящих китайских фарфоровых кашпо, поставленных на красного дерева авангардных конструкций консоли. А в углах в больших вазах из цветного венецианского стекла — живые цветы, запах которых Константин Николаевич ощутил сразу, едва переступил порог зала. Вероятно, вызывающее роскошество «Камеи» отпугивало праздных любителей слоняться по магазинам в рабочее время, и ювелирный пустовал. Лишь две девушки, тихо переговариваясь, разглядывали стенд-витрину с обручальными кольцами, видно, одна из них готовилась к свадьбе.

Наверное, в новых магазинах чувствуют реального покупателя, ибо, как только он появился в зале, две хорошенькие продавщицы, как бы подчеркивающие особую красоту окружающего великолепия, прервали разговор. Вернувшись к дорогим прилавкам-витринам, одна из них с улыбкой, ненавязчиво спросила:

— Что бы вы хотели приобрести?

Тоглар помнил, что времени у него осталось чуть больше получаса, и сразу приступил к делу.

— Мне нужно сделать подарок, какой-нибудь гарнитур: сережки, колечко…

— С бриллиантами?

— Да, конечно, с бриллиантами, и обязательно с изумрудом.

— Извините, если не секрет, кому вы хотите подарить, я имею в виду возраст?

— Ей приблизительно столько же, сколько и вам,— отчего-то смутился Константин Николаевич.

— О, тогда у нас большой выбор: есть бриллианты из Италии, США, Израиля, есть изделия от «Картье», с бриллиантами от южноафриканской «Де Бирс».

— Нет, это мне не подойдет. Есть у вас что-нибудь чисто российское? — неожиданно для себя заупрямился Константин Николаевич. Он не хотел, чтобы его доллары, даже фальшивые, достались Западу, в нем неожиданно проснулся русский человек, державник.

— У нас все есть, и российские бриллианты тоже,— несколько разочарованно сказала продавщица, видимо, с продажи западных изделий она имела больший процент, но на это Фешину было наплевать.

Перед ним выложили сразу несколько комплектов в изящных, отделанных замшей, роскошных футлярах, и он сразу встал  втупик: ему понравились все. Тогда он поинтересовался ценой.

— Эти — три с половиной тысячи долларов, эти — четыре тысячи двести, а вот эти — пять тысяч пятьсот… — бесстрастно роняла девушка, уже уверенная, что обманулась в клиенте.

— Вот эти, за пять пятьсот, я и возьму,— сказал Константин Николаевич и в этот момент в зеркале за спиной молоденьких продавщиц увидел двух кавказцев.

Одного взгляда было достаточно, чтобы Фешин определил — чеченцы, хотя неискушенному человеку многие горцы Северного Кавказа — осетины, лезгины, дагестанцы — кажутся внешне очень похожими. Но это были точно чеченцы. И Константин Николаевич даже подумал, что этих парней он не раз видел в охране братьев Цуцаевых.

«Какой же я лох! Костюм от Труссарди, рубашки от Ван Хейзена, русские бриллианты с изумрудом… Пижон несчастный! Пистолет надо было сразу покупать, пистолет. Или взять у Аргентинца на время визита в город»,— с отчаянием подумал Фешин, но ругать себя было поздно…

Вероятно, его голос, когда он произнес «беру» и увидел в зеркале чеченцев, выдал какое-то волнение, ибо молча стоявший в дальнем углу охранник с автоматом наперевес, в камуфляжной форме,— обязательный атрибут дорогих магазинов, особенно ювелирных,— вдруг как бы вышел из тени, подошел к витрине с покупателем и развернулся лицом к кавказцам. Те молча, с достоинством покинули зал.

— Так вы берете или шутите? — спросила продавщица, почуяв, что клиент потерял интерес к бриллиантам.

И тут его осенило, словно сработала защитная пружина:

— Беру, девушка, беру, но с одним условием: если у вас есть черный выход, и вы меня через него выпустите.

Девушка оказалась сметливая, не растерялась.

— Поняла вас. Выход есть, и Сергей,— она показала взглядом на стоявшего рядом охранника,— вас подстрахует.

Тоглар вынул пачку долларов и спокойно отсчитал нужную сумму, затем положил рядом еще несколько купюр и добавил:

— А это вам с Сергеем за сообразительность.

Девушка спрятала деньги в сейф, нажала потайную кнопку, и металлический турникет бесшумно открылся  вглубь здания. Парень в камуфляже первым прошел в открывшийся проем, Тоглар — за ним. Петляя коридорами, они пробирались к черному выходу.

— Вот и пришли, я сейчас выгляну,— и охранник вышел во двор.

Константин Николаевич видел в открытую дверь небольшой захламленный двор-колодец — такие часто встречаются в кварталах старой постройки. Ему нужно было пробежать метров двадцать, нырнуть под высокую арку, и он оказался бы на параллельной, очень оживленной улице Ленина, там неподалеку, на углу, его уже должна была дожидаться Наталья.

Парень вернулся быстро.

— Все, кажется, чисто. С богом! — он легонько подтолкнул Тоглара в плечо — так поступают в десанте перед прыжком с парашютом, видимо, парень почувствовал в покупателе бывшего коллегу.

— Спасибо, братан,— и Тоглар спокойно распахнул железную дверь.

 

1997г.

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

1 комментарий

  • vilana:

    Uvazhaemyj avtor! Gde mozhno kutit’ Vashi knigi? Osobenno Vashu avtobiograficheskuyu… Ya ee prochla v internete.
    Vsego Vam dobrogo. Vy-chelovek velikoj epohi.Ee neobhodimo zapelaytlet’ v knigah dlya potomkov.