Всеволод Лубенцов. Дополнение к очерку Tашкентцы История

Пишет Владимир Фетисов

Недавно в “Новостях Узбекистана”, был опубликован мой очерк “Педагогическая поэма Всеволода Лубенцова”.

О выдающемся ташкентском педагоге, за несколько лет до Макаренко создавшим школу - коммуну в нашем городе. И вот одна из читательниц прислала мне ссылку на только что опубликованные воспоминания, письма и фотографии одного из воспитанников Всеволода Фёдоровича – Владимира Сергеевича Нестерова. Письма эти и фотографии, думаю, представляют некоторый интерес для читателей “Писем о Ташкенте”, поэтому делюсь. Но вначале несколько слов о Нестерове.

Нестеров

Владимир Сергеевич Нестеров — известный краевед и археолог-любитель из города Обнинска.

Родился он в Полтаве в семье учителей. С 1916 года семья жила в Ташкенте, где он учился в школе-коммуне выдающегося советского педагога В.Ф. Лубенцова. В 1930 году окончил физико-техническое отделение Индустриального педагогического института, занимался преподавательской деятельностью в различных организациях (в том числе в тресте «Арктикуголь» на острове Шпицберген). В 1938 году он окончил физфак МГУ, затем работал в различных акустических лабораториях, а после защиты кандидатской диссертации — на кафедре акустики МГУ.

С 1970 года, после выхода на пенсию, Нестеров постоянно жил в Обнинске. Здесь он начинает серьёзно заниматься археологией. Во время импровизированных экспедиций по окрестностям Обнинска, им было открыто более пятидесяти археологических памятников.

 

В.С. Нестеров. Воспоминания
В начальную школу меня отдали учиться семи лет. На следую­щий год по настоянию матери я держал экзамен и был принят в Реальное училище. Это означало пересадку через класс, т.к. при­готовительный класс Реального соответствовал третьему классу начальной школы. Поэтому в дальнейшем я всегда был самым млад­шим по возрасту и одним из самых маленьких по росту в классе. Тем не менее, учился я хорошо, и хотя не был "первым", но обычно одним из лучших в классе.
Революция застала семью родителей в Ташкенте. Я полностью опускаю здесь описание революционных событий, т.к. не хочу от­влекаться от основной темы рассказа. Детом 1917 года я услышал от ребят, что на ипподроме, куда я часто бегал смотреть на поле­ты допотопных "Фарманов" и "Ньюпаров", организована какая-то ученическая артель по сушке овощей. Там будто бы всех принимают, кормят, ребята живут в палатках и под открытым небом. На следую­щий день, захвативши одеяло, я был на месте. Все оказалось точно по рассказам. Меня внесли в какой-то список и через полчаса вместе с другими ребятами я усердно принялся раскладывать свеже- нарезанные овощи на фанерные щиты, разложенные прямо на земле под горячим средне-азиатским солнцем. Дело оказалось нетрудным, занятным и для меня, привыкшего к школьной скуке и книгам, совершенно необычным. Ребята - и мальчишки и девчонки работали охотно. Единственным правилом там было: "Хочешь работать -милости просим, не хочешь - скатертью дорога!"
В первый же день мне пришлось стать свидетелем такой сцены. Центром сушки был барак, в который свозились овощи. Там же стоя­ли шинковки - машины для резки овощей вроде больших мясорубок. На них работали 15-17-летние парни и девушки. И вот в их толпе поднялась какая-то кутерьма, раздались крики, многие бегали с ведрами и обливали друг друга. Девушки, как полагается, визжали, но старались не отставать от ребят. Среда этой толпы находился довольно плотный усатый мужчина в мокрой расстегнутой косоворот­ке, который заразительно смеялся и

принимал активное участие в веселой свалке.

Лубенцов с женой

В.Ф. Лубенцов с супругой
Так состоялось мое первое знакомство со Всеволодом Федоро­вичем ЛУБЕНЦОВЫМ, впоследствии руководителем нашей школы, а в настоящее время - одним из профессоров Ташкентского Университета. До революции он был преподавателем литературы в старших классах Ташкентского Реального училища. Но там я его не знал и даже, по-видимому, не встречал.
1917-1918 учебный год был последним годом моего пребывания в Реальном. Весной 1918 г. я закончил третий класс Реального Учи­лища, что соответствует шестому классу современной школы. Мне было в это время 12 лет.

Летом 1918 года мама отправила меня в горы. Там была орга­низована тоже из учеников, но только взрослых, артель по обра­ботке земли. На мой прокорм в течение лета мама дала пятипудовый мешок муки, а кроме того - одеяло, две смены белья, кусок мыла, чтобы сам стирал, да пачку бумаги - писать домой письма.

Тысячи новых впечатлений остались у меня от этого лета. Впервые мне пришлось ехать на узбекской арбе за сто с лишним километров. Ехали мы вдвоем, я и один из членов артели Володя Панфилов - крепкий малый лет 18. Через год он погиб в Фергане во время схватки с басмачами. Ночная езда, дневные отдыхи в кишлаках,  рассказы о селях - грязевых потоках неимоверной мощ­ности, скатывающихся с гор после проливных дождей, изогнутые могучими силами природы каменные пласты, скалы, горные хребты и бурные реки - все это до сих пор живет в моей памяти.
На месте оказалось следующее. В крохотном узбекском кишлаке Щунгак, расположенном в ста километрах от Ташкента в долине реки Чаткал, на участке земли около 10 га обосновалась артель из 15-20 юношей 16-18-летнего возраста. Организатором артели был тот же В.Ф.Лубенцов, Здесь я познакомился с ним значительно ближе. Так как я был самым маленьким, то меня привлекали только на легкие полевые работы, основным же моим занятием стала пасть­ба быков. На два летних месяца я превратился в пастуха. Около Щунгака долина Чаткала имеет ширину около 3-х километров. Со всех сторон она окружена горами. Значительная часть долины воз­делывается. Посреди нее Чаткал прорыл настоящий каньон о верти­кальными станами глубиной метров 50 и там    мечется и ревет. Выгонишь быков за пределы обработанных полей к Чаткалу, ляжешь среди засыхающей травы и любуешься перспективой островерхих гор. Солнце катится по бездонному, безоблачному темно-голубому небу, цикады звенят на разные голоса и веет мягкий, ласковый ветер. Пока быки паслись, занимался то ловлей цикад и сажал их в спичечные коробкм, то уходил на склон сплошь занятый непроходимой массой диких роз, рвал и жевал их разносортные ягоды, то бродил в другом соседнем месте, где в изобилии росла горная вишня (мелкий кустарничек5 высотою сантиметров 40) и набирал полные пригоршни ее слегка вяжущих  ягод. Часто, уходя на пастьбу, я захватывал с собою Ростана или Мольера и, пристроившись в тени камней, зачитывался ими.

Впоследствии мне довелось много раз бывать в горах и ви­деть прекрасные места, по сравнений с которыми Шунгак - жалкая дыра. Но в те дни "мне были новы все впечатления бытия", и до сих пор они в моей памяти остались такими же. Здесь же я узнал, что Всеволод Федорович - человек сильной волн, не ломающийся и идущий своими собственными путями. Вся его сознательная жизнь была заполнена бесконечными поисками, организационными хлопота­ми и экспериментами. Ипподром и Шунгак, так же как и другие его начинания, были подготовительными ступенями к постановке произ­водству экспериментов по разработке общих и частных методов вос­питания действительно "новых" людей. В какой мере ему удалось осуществить эти замыслы, я постараюсь описать ниже.
Осенью 1918 года мама сказала, что в Реальном я больше учиться не буду, а перейду в другую школу. Действительно, через некоторое время она свела меня и сестру Лену на медицинский осмотр в помещение бывшего Кадетского корпуса, находившееся на окраине города. Врач нашел у меня перебои сердца, и вначале по этой причине меня не согласились принять, но затем через некото­рое время все было улажено и вот с 1-го октября 1918 года - я стал учеником старшего 7-го класса новой школе, носящей назва­ние "Трудовой".

В нашем обиходе название "Трудовая" школа и "Трудовики" - воспитанники школы, прочно укоренилось и продолжает до сих пор сохраняться всеми лицами, имевшими отношение к школе. Однако, когда все школы стали "Трудовыми", впоследствии официальное название нашей школы постепенно изменялось, усложнялось и окончательно установилось в довольно длинной форме: "Опытно-показа­тельная школа - коммуна имени Карла Либкнехта". В этом названии каждое слово имело глубокий смысл. Школа, действительно, была "Опытной" - вся ее деятельность была сплошной цепью эксперимен­тов, она стала "Показательной" - ее знали и постоянно посещали педагоги со всей Средней Азии, а также многие работники Центра. Она стала настоящей "Коммуной". Наконец, она с честью носила имя мужественного человека, единственного парламентария мира, открыто поднявшего свою руку против войны. Этот смелый акт во имя гуманизма был как бы символом истинного гуманизма начертан­ного на идейном Знамени школы. В Ташкенте - это была одна из первых школ вновь организованных после революции. Ее инициато­ром был тот же неутомимый Всеволод Федорович ЛУБЕНЦОВ.

Первый контингент учащихся был набран из детей сирот, кото­рые принимались на полное обеспечение и постоянное жительство вплоть до окончания школы. Основание к этому заключалось не в каких-либо сантиментальных или филантропических соображениях,  а в том, что такие ученики могли целиком отдаваться школе, школа же была избавлена от возможного вмешательства со стороны родите­лей, что при постановке педагогических экспериментов могло вре­дить делу. В дальнейшем этот принцип пополнения школы продолжал сохраняться. Исключения делались только для детей сотрудников школы. Моя мать сначала была тесно связана с основной группой педагогов, а затем с 1919 года перешла на работу в школу. Поэтому я и мои сестры, хоть мы и не были сиротами, тоже учились в школе. Из бывших реалистов в школу попал я один, из гимназистов, кажется, - никто. Несколько бывших кадетов - сирот, оставшихся жить после ликвидации Кадетского корпуса в его помещении, отве­денном под нашу школу, были включены в ее состав. Таким образом, к нам попали Анатолий и Кирилл Кочневы, Сережа Борисов и некото­рые другие, из их числа Анатолий Кочнев, мой одноклассник, по­гибший два года спустя от воспаления легких, в 1919/20 гг. сыг­рал большую роль в деле оформления ученической организаций. Из каких учебных заведений были взяты остальные ученики первого набора, я не знаю. В последующие годы одиночками и небольшими группами вливались беспризорники, приток их усилился в 1921 г., когда в Среднюю Азию нахлынула масса беженцев с Поволжья. Одна­ко, попадая в хорошо сформировавшийся ученический коллектив, беспризорники быстро ассимилировались и теряли свой специфичес­кий "дух”. Прибегать для их перевоспитания к каким-либо сугубо "сильным" приемам не приходилось.
Сначала под школу было отведено прекрасное здание бывшего Кадетского корпуса. Часть кадетского обмундирования пошла в школь­ный цейхгауз, и мы в течение трех лет донашивали добротные мун­диры и сапоги. Поэтому первые годы "трудовиков" всегда можно было узнать издали по своеобразной форме, отличавшейся от кадетской отсутствием погонов, споротыми кантами да зашитыми черным сук­ном пуговицами. Сапоги, мундиры и шинели носили так же и девочки.
Через три месяца громадное здание б.Кадетского корпуса было отдано под госпиталь, а школу переселили в недостроенное помеще­ние б.Юнкерского Училища. Хорошо помню, как нам пришлось таскать на себе школьное имущество по страшной слякоти и под дождем. Было начало зимы, оказавшейся в 1918/19 году очень суровой. Снег не таял в течение трех месяцев, что для Ташкента является ред­костью. В январе 1919 года вспыхнуло эссеровское восстание, и город превратился в поле боя. За эту тяжелую зиму школа не полу­чала почти никакого снабжения, не имела топлива, и героические усилия ее организаторов были направлены в первую очередь на то, чтобы достать для нескольких сотен голодных ртов хлеба и крупы. Ребята отчаянно мерзли, спали в сапогах и шинелях, кто ухитрялся раздобыть лишний матрац - наваливал его поверх одеяла. Почти все ходили с отмороженными пальцами и лицами, т.к. в спальне температура спускалась до -10°С.
Учебная работа разваливалась, во время январского восстания занятия были прерваны и возобновились только месяца через полто­ра. Мастерские, они были организованы немедленно после открытия школы, так же почти не работали. Кто из учеников мог уйти к каким-либо родственникам - ушли, и многие в шкоду больше не вернулись. Среди оставшихся, которым деваться было некуда, быстро началось моральное разложение, выразившееся в первую очередь в катастрофически нараставшем воровстве и расхищении школьного имущества. Казалось, что вся затея с "новой" школой под действием этих факторов развеется прахом. И тем не менее, школа выдержала, а пережитая отчаянная зима, в конечном счете, принесла пользу, т.к. вызвала к жизни такие формы школьной организации, которые оказались пригодными и для одоления текущих трудностей и на много лет в будущем обеспечили успешное развитие школы.

Когда стало ясно, что школа стоит на границе полного развала, в конце февраля или начале марта 1919 года было созвано собрание двух старших классов - нашего седьмого и шестого. На нем не присутствовал ни один из педагогов и не было никакой офи­циальной повестки дня. Не помню даже, были ли выбраны председа­тель и секретарь и велся ли протокол. Открыл это собрание Щурка Цыганков, мой одноклассник, красивый черноволосый парень. На первых порах он играл в школе заметную роль, но затем года через два вместе с другим Шуркой - Шапоренко ушел из школы, поступил добровольцем в Красную Армию и сложил голову под басмаческими пулями в Восточной Бухаре. Тела его и погибших его товарищей были сброшены басмачами с кручи в бурные волны Аму-Дарьи.
Речь, произнесенная Цыганковым при открытии этого историчес­кого собрания, была короткой и простой. Вот ее приблизительное содержание:

"Жить в школе очень трудно. Однако, если школа развалится и мы разойдемся, то многие из нас погибнут совсем. Останется цела школа - и мы уцелеем. Что мы делаем для поддержим школы?  -Ничего! Наоборот, мы ее разворовываем. Все это делают, и я в том числе. Я сам украл шинель, два полотенца и простыню. И каж­дый, у кого хватит смелости, скажет о себе то же самое. Я хочу спросить всех - что нам делать? Должны ли мы разойтись и стать настоящими ворами или нам удастся придумать, как спасти школу и самих себя?"

Позднее мне стало ясно, что и это собрание, и речь Цыганко­ва и последующее выступления нескольких самых взрослых учеников были тонко инспирированы педагогами, поставившими последнюю ставку на призыв к совести. Однако, расчет на психологическое действие честного признания оказался неизмеримо более действенным, чем обычно употребляемые в таких случаях полицейские меры.

Вслед за Цыганковым с подобными же признаниями выступили Володя Пошляков, Анатолий Кочнов, Гурий Мужиченко, и пошло, и пошло… Начался бесконечный поток признаний, да таких, которые самый опытный следователь не сумел бы вытянуть. Короче говоря, в расхищении школьного имущества, действительно, оказались винов­ны все. В том числе и я. Правда, у меня была мелочь - финский нож, украденный в столярной мастерской, да пригоршня восьмидюй­мовых гвоздей оттуда же, привлекших мое внимание своей редкост­ной величиной. Но все-таки было. А "смелости сказать о самом себе" - хватило у всех. Это собрание продолжаюсь в течение двух дней до глубокой ночи и закончилось созданием первой ученической организации, названной "Советом Старших классов", который брал на себя руко­водство всей внутренней школьной жизнью. Было решено, что укра­денные и не реализованные вещи возвращаются в школу, о прочих вещах, в краже которых ребята сознались, больше не вспоминать, но если впредь кто-нибудь попадется в воровстве, то исключать его из школы постановлением ученической организации. Было выб­рано первое ученическое правительство - Исполком и через некото­рое время разработан Устав Совета Старших классов.
После этого собрания кражи прекратились и в последующем стали крайне редким явлением. Я помню только два случая, происшедшие несколько лет спустя. В одном из них (кража микроскопа из биологического кабинета) виновность подозреваемого доказана не была. Но разбор этого дела взбудоражил всю школу, и споры на нескольких общих ученических собраниях, выполнявших так же и судебные функции, ясно показывали - каково отношение ученической массы к такого рода поступкам. В другом случае, когда виновный был схвачен с отмычкой на месте преступления, он по решению общего ученического собрания был отправлен в колонию для мало­летних преступников. Наконец, третий случай - кража ружья из препаровочной мастерской раскрыта не была. Спустя несколько лет, когда я уже не учился в школе, мне совершенно случайно пришлось напасть на след виновного. Это преступление организовал бывший ученик в момент кражи не имевший к школе никакого отношения.

Возвращаясь к первому собранию и к первым шагам ученической организации, я должен отметить два существенных результата, из­менивших весь тонус школьной жизни. Во-первых, в школе сразу же очистилась моральная атмосфера, "покаявшись" и признавшись друг другу, все словно вдохнули чистого воздуха. Во-вторых, у ребят пробудилось чувство общности, они стали ближе друг другу и по­чувствовали себя членами "коллектива", а не случайным сборищем, посаженным за парты.
Новая организация немедленно принялась за дело. Вся ее сила сказалась в дальнейшем,  при переезде школы за город.

Преподователи и ученики

Преподаватели и ученики школы – коммуны. В нижнем ряду, в центре Лубенцов

 

Весной 1919 г., точно не помню, кажется в апреле, сначала небольшая группа школьников, а потом и вся школа переехала в здание бывше­го приюта, расположенное в четырех километрах от Ташкента по соседству с селом Никольским, позднее переименованном в село Луначарское.

Школа

Этот переезд был сделан не по нужде, а совершенно сознательно, т.к. именно здесь, в условиях сельской местности предполага­лось производить эксперименты с "трудовым" воспитанием. На пер­вых порах школа не ставила себе целью готовить специалистов сельского хозяйства (до этого дело дошло через несколько лет и речь об этом будет ниже), и "труд" был нужен школе с двух точек зрения. Во-первых, как сильный воспитывающий фактор, формирующий и подготавливающий будущего человека к любой деятельности – интеллектуальной и физической. И, во-вторых, с чисто экономической стороны, как фактор, обеспечивающий нормальное существование школы. Забегая несколько вперед, могу сказать, что первые годы своего существования школа получила из государственных средств менее 15% своего бюджета. Более 85% получались школой за счет своего собственного производительного труда. Не забывайте, что все ученики находились полностью на школьном содержании, и сле­довательно, содержание школы обходилось государству во много раз дешевле, чем содержание любого детдома или современного Ремесленного училища, с равным количествам воспитанников.

Лубенцов у школы

Первые попытки создания базы для трудового воспитания были сделаны еще в самом начале, когда школа находилась в городе. В это время при школе были организованы столярная, сапожная, швейная и корзиночная мастерские. Вначале предполагалось, что каждый ученик должен поочередно работать во всех мастерских, но затем довольно скоро от этого отказались, и началась специализа­ция. Мне хотелось работать в столярной мастерской, но т.к. я был мал ростом и слабосилен, то мне предложили выбирать любую из остальных. Я выбрал сапожную и в течение четырех лет там ра­ботал. Сколько пар обуви за это время мне пришлось починить и сшить заново. В Луначарское переехало около 300 человек, а ког­да я уходил в 1923 году, число учеников перевалило за 500. Ни пап, ни мам ни у кого не было, кадетское наследство было давно разбито вдребезги, а между тем никто босиком не ходил. То же самое было с одеждой. Весь ремонт, вся пошивка новой одежды и обуви произво­дились руками таких же подростков, каким был я в те годы. Чтобы не возвращаться еще раз к мастерским, скажу, что позднее в школе были дополнительно организованы мастерские: картонажная, слесар­ная, кузнечная, препаровочная. Столярная сначала была механизиро­вана при помощи конного привода, а затем в ней поставили два двигателя внутреннего сгорания, работавших на целую серию пил и деревообделочных станков. Наконец, школа завела себе собствен­ный кирпичный завод, на котором был изготовлен и обожжен кирпич для постройки новых зданий. Мне лично пришлось позднее работать немного в столярной мастерской, изготавливая колодки для сапожной, затем в корзиночной, имевшей в школе большое значение, т.к. требовалась масса корзин для уборки урожая овощей и фруктов. Последний год своего пребывания в школе я работал в препаровочной по изготовлению чучел и скелетов.

Еще до переезда за город Всеволод Федорович и другие педаго­ги добились отвода для школы большого участка земли. В это вре­мя в соответствии с декретом о национализации были отобраны все частные земельные владения площадью более 8 гектаров. Школа получила пять таких участков, прилегавших друг к другу и имевших общую площадь немного более 50 га. Из них более половины были заняты садами. Кроме того в 12 километрах от основного школьного участка было получено еще два земельных участка около кишлака Кибрай гектар по 70 каждый. Первые годы эта земля полностью обрабатывалась и служила очень большим подспорьем. В дальнейшем, когда школа прочно стала на ноги, от Кибрайских участков она отказалась и у нее осталась только основная земельная площадь, в Луначарском. Земля обрабатывалась, и сады содержались в образ­цовом порядке. Сельскохозяйственные работы велись силами учени­ков. В качестве инструкторов работали педагоги, старшие ученики,и человек пять узбеков - Каюм, Шарип-Ходжа и др. Сложная система поливного сельского хозяйства школой была полностью освоена. После приведения садов в порядок школа стала получать урожаи фруктов до 15000 пудов ежегодно. Деревья регулярно подрезались, окучивались, поливались, производилась побелка, и окольцовывание и опрыскивание. Устаревшие участки садов пришлось выкорчевать и засадить новыми деревьями. Так, мне самому пришлось принять учас­тие в посадке на Собенниковской даче около четырех гектаров пер­сиков и яблонь,  на Крюковской даче - двух гектаров абрикосового сада. Урожай в садах собирался, большая часть его высушивалась, а самые лучшие сорта яблок и груш закладывались на зимнее хране­ние. Сушка фруктов представляла весьма трудоемкую работу, кото­рую выполняли, в основном ученики младших классов. Резка и сушка фруктов производилась при помощи знакомых мне еще по работе на ипподроме шинковок и фанерных щитов. Свежие фрукты сохранялись до самой весны и все ученики в течение зимы, вплоть до первомайских праздников ежедневно получали к столу свежие     фрукты. После окончания гражданской войны, когда наладилось железно­дорожное сообщение с центральной Россией, шкода стала ежегодно отправлять в Оренбург, Самару и в Москву по несколько вагонов фруктов на продажу.

В образцовом порядке содержались и школьные поля, на кото­рых возделывались практически все огородные и полевые культуры: капуста, картофель, фасоль, помидоры, кабачки, баклажаны, дыни, арбузы, лук, огурцы, пшеница, люцерна, хлопок, просо и т.д.

Сельскохозяйственные работы в Средней Азии требуют много времени, сил, внимания и специфических знаний - когда и как ухаживать за какой культурой. Эти работы совершенно не похожи ни на русское, ни на украинское огородничество. Зато при умелом и добросовестном уходе земля в Средней Азии сторицей вознаграж­дает затраченный труд.

В условиях среднеазиатского поливного земледелия все куль­туры, кроме люцерны и злаков, высаживаются на грядки. Почта все работы, за исключением вспашки, боронования и культивации некото­рых культур при помощи конной культивации в школе производились вручную, при помощи т.н. "кетменей". Кетмень - это широко рас­пространенное среднеазиатское орудие, заменяющее собою одновре­менно лопату и мотыгу. По форме он похож на последнюю, но значи­тельно больше, тяжелее и имеет более правильную форму. При рабо­те кетмень приходится заносить над плечом, а затем, совершая рубящее движение, ударять с размаха в землю. Орудие прекрасное, гораздо более совершенное, чем обычная лопата. Кетменем земля вскапывается, делаются грядки, производятся многочисленные окучки и другие работы. Кетмень совершенно необходим при полив­ке  т.к. с его помощью открывается и закрывается доступ воды в сложную систему канавок между грядками. Кетменями же в Сред­ней Азии выкапываются арыки протяжением в десятки и сотни километров, копаются многометровые колодцы и т.д. и т.п.

Вспашку производил обычно Шарип-Ходжа или кто-нибудь другой из узбеков, молировку - раздавливание засыхающх комков земли, при помощи "молы" - тяжелого бревна, которое тянут быки и на которое становится работающей, - кто-нибудь из старших учеников. В дальнейшем, начиная с 1923 года, когда школа завела собствен­ный "Фордзон", вспашку производили старшие ученики на тракторе, а молировка была заменена боронованием при помощи дисковой бороны.
Все остальные работы - разделку грядок, окучки, посадку,  поливки и уборку урожая производили сами ученики.
Воскресенье, 10 октября 1948 года.
Я только что вернулся из кино, смотрел "Валерия Чкалова". Роль Сталина в этой картине играет Мдивани. Наш Всеволод Федоро­вич внешне был очень похож на этого артиста. И раньше я неодно­кратно отмечал сходство между Сталиным и Лубенцовым. Это сходство особенно заметно на нескольких более простых фотографиях, где Сталин изображён не подчеркнуто волевым государственным мужем, а в более спокойном виде или улыбающимся. По сравнению с Мдивани Всеволод Федорович был чуть-чуть полнее и "увесистее”. Кроме того, он имел более высокий лоб, голубовато серые глаза и немного более пушистые усы. Нос, подбородок, общий овал лица, - были чрезвычайно похожи. В довершение сходства, он так же носил полувоенную форму: фуражку и серую, хорошо облегавшую фигуру шинель солдатского сукна. Сходство было совершенно случайным, и не о каком подражании речи не могло быть. Летом Всеволод Федорович носил белую рубашку на выпуск, подпоясанную тонким ремешком, и неизменную белую панаму. Впрочем, панамы летом носили все трудовики того и другого пола. В поведении и речи сходства не было. Речь его не прерывалась паузами, в течение которых Мдивани как бы собирался с мыслями, а текла свободно и очень последователь­но. В деловых случаях со всеми обращался как с равными, но в высшей степени серьезно, т.ч. никогда и ни у кого не возникало поползновения на панибратство, хотя очень многие были с ним на «ты». В минуты отдыха бывал весел и умел искренне и заразительно смеяться. Энергии, работоспособности и эрудиции у Всеволода Федоровича с избытком хватило бы на добрый десяток рядовых дирек­торов обычных шкал. Личным авторитетом в глазах учеников, педа­гогов и всех работников школы он пользовался очень большим, и не как «заведующий», а просто как "Всеволод" (так его звали за глаза и до сих пор так называет бывшие учителя и ученики). В спо­ры на деловой и принципиальной почве с ним вступали многие и неоднократно, это не возбранялось, не преследовалось и не роняло его авторитета. Во всем коллективе он просто был самым умным и самым дальнозорким членом этого коллектива, а потому и его есте­ственным вождем, а не назначенным администратором.

Возвращаюсь к продолжению рассказа.....

(Рассказ, к сожалению, закончен не был)

Все сохранившиеся фотографи можно посмотреть здесь: https://picasaweb.google.com/113535544203876492684/YWkkpB#

Продолжение следует.... ( в продолжении письма, в которых упоминается школа)
http://damary54.livejournal.com/23724.html

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

25 комментариев

  • Светлана:

    Прошлась по ссылке на фотографии. На одной из них рассмотрела своего деда. ЗдОрово!

      [Цитировать]

    • aida:

      Светлана, Вы бы рассказали нам о нем

        [Цитировать]

      • Янина:

        Светлана на фото увидела своего деда,а моего отца Нусберга Роберта,он тоже выпускник этой школы, потом они с другом Михаилом Лобашёвым поступили вЛенинградский университет ,отец стал инженером-химиком,работал на заводе искусственного каучука,эвакуироваться с заводом не успели,началась блокада,а при 2-й попытке в январе 1942г. прямо на Финляндском вокзале он умер от голода на руках у мамы, и только в марте 42г. она со мной, 9-ти месячной, сумела эвакуироваться в родной Ташкент по тающему льду Дороги жизни. .А Лобашёв М.Е. стал знаменитым генетиком. В интернете я нашла статью о нём,отрывок из которой предлагаю вниманию.
        «……Михаил Ефимович Лобашев был одним из ведущих биологов ХХ в., который во многом определил облик советской и российской генетики и науки в целом. Посему, рассказ о нем может быть интересен даже тем читателям, которые непосредственно биологией не занимаются. Биография Лобашева была не типичной для профессиональных ученых и даже, в некотором роде, аномальной. Не секрет, что в науке огромную роль играет династическая преемственность. Формирование ученого начинается в раннем детстве, и здесь влияние родителей имеет первостепенное значение. У Михаила Лобашева не было семейного трамплина. Родился он 11 ноября 1907 г. на Волге в селе Большое Фролово. Ныне – Буинский район Татарии. Отец его был малообразованным грузчиком. В 1915 г. он умер, так что влияние на сына смог оказать самое минимальное. У Михаила в детстве возникли проблемы с психикой, и он потерял речь. До 7 лет мальчик оставался немым (хотя не глухим – редкое сочетание) и ему пророчили судьбу олигофрена. Только в 13 лет, когда речь восстановилась, он освоил азбуку. В 1919 г умерла мать, и Миша был определен в детский дом города Покровска (ныне – Энгельс Саратовской области). Порядки в этом доме ему настолько не понравились, что он сбежал и стал бомжом. В ходе своих странствий он случайно встретился с талантливым педагогом Георгием Андреевичем Владимирским, который смог разглядеть в юном сорванце и беспризорнике крупный талант. Владимирский направил его в одну из лучших в стране школу-коммуну им. К.Либкнехта в Ташкент, где Лобашев успешно проживал и учился с 1920 по 1928 гг. Оттуда он уже не убегал. Там в нем пробудился ряд талантов – художественный, скульпторский. Его произведения даже экспонировались на выставках. Но более всего молодого Лобашева интересовали естественные науки, в первую очередь биология.
        Этот период его жизни хорошо известен из довольно неожиданного источника. Много лет спустя Лобашев встретился с известным писателем В.Кавериным. В результате встречи возник сюжет, описанный в прекрасном романе «Два капитана». Судьба главного героя – Александра Григорьева – повторяет начало жизненного пути Лобашева. Зрелые годы главного героя Каверин писал с другого человека – летчика. Но это уже иная история

          [Цитировать]

        • Владимир:

          Лобашёв стал одним из прототипов Саньки Григорьева в «Двух капитанах» Каверина: Вениамин Каверин вспоминал, что создание романа «Два капитана» началось с его встречи с молодым учёным-генетиком Михаилом Лобашёвым, которая произошла в санатории под Ленинградом в середине тридцатых годов. «Это был человек, в котором горячность соединялась с прямодушием, а упорство — с удивительной определенностью цели, — вспоминал писатель. — Он умел добиваться успеха в любом деле». Лобашёв рассказал Каверину о своём детстве, странной немоте в ранние годы, сиротстве, беспризорничестве, школе-коммуне в Ташкенте и о том, как впоследствии ему удалось поступить в университет и стать учёным.

            [Цитировать]

      • Светлана:

        Попробую. На этом фото мой дед Роберт Нусберг — во втором ряду сверху. Если смотреть на фото, то с правой стороны смотрящего — 5-й. Его родители, латыши, приехали в Туркестан с Латвии в конце 19 века. Как он попал в эту школу — я не знаю, сразу ли или потом. Он очень хорошо рисовал, и, как рассказывала моя бабушка — именно в этой школе он обнаружил у себя эту способность. Во время учёбы он очень сдружился с Михаилом Лобашёвым (прообраз Сани Григорьева в «Двух капитанах»), который тоже закончил эту школу. Потом, в 1928 г. мой дед и Лобашёв вместе поехали в Ленинград. Михаил поступил на биофак, а мой дед — на химический факультет университета. Там он и остался. Работал на Ленинградском заводе по производству резиновых изделий, в цеху по производству каучука. В 1935 или 1936 гг. (к сожалению, точно не знаю(() его, как врага народа (латыш с немецкой фамилией, диверсант однозначно) посадили. Сидел в «Крестах». В 1938 году, при смене Ежова на Берию, был выпущен тоненький ручеёк заключённых. Мой дед попал в этот ручеёк. Было сказано — что это была «ошибка ежовщины». Когда началась война — деда не взяли, несмотря на то, что он очень хотел воевать. Но….вот этот след «сидельца» ему помешал. В январе 1942 года, в блокаду, он умер. Похоронен на Пискарёвском кладбище. Вот такая вот печальная судьба…

          [Цитировать]

        • Янина:

          И ещё об одном друге отца,ставшим знаменитым учёным — ихтиологом. «ЛЯМИН Константин Андреевич, (04.02.1907–10.12.1979), ихтиолог, кандидат биологических наук (1955). Род. в г. Ташкенте, закончил знаменитую ташкентскую школу-коммунну. Окончил ЛГУ (1936). Начал свою научную деятельность в лаборатории сельди, которой руководил в 1961–1963. Занимался исследованием биологии сельди Норвежского и Гренландского морей. Открыл места летних нагульных скоплений атлантическо-скандинавской сельди в Норвежском море, что способствовало организации ее круглогодичного промысла. В 1963–1974 зам. директора ПИНРО по науке. Возглавлял ряд морских экспедиций.» В 1968г нас с мамой пригласили на встречу выпускников школы 1928г,40-летие. Мы побывали и в здании школы, почтили память Всеволода Фёдоровича Лубенцова на его могиле в Луначарском.Торжественная встреча проходила в Доме знаний, были очень трогательные речи,воспоминания, встречи.Завершились торжества вечером в ресторане на Ш.Руставели(около текстиля). Было весело,непринуждённо вспомнили всех, погрустили об ушедших. Пропели весёлые частушки с припевом «ала верды», я до сих пор помню только одну:»Селёдка скоро станет тенью,ала верды,ала верды,заменит Лямин нототенью ала верды,ала верды!»Больше с друзьями отца М.Е.Лобашёвым и К.А.Ляминым мы не встречались…

            [Цитировать]

  • LVT:

    Владимир, большое спасибо! Как-то уже начинали про трудовые школы и Лубенцова, но всё увяло на корню. Пыталась связаться с Русским Альбомолм, но оттуда не отозвались. Ещё раз спасибо за публикацию!

      [Цитировать]

  • Тамара:

    Точно — был в Ташкенте свой Макаренко. Современным детям тоже не помешало бы трудовое воспитание.
    Спасибо, что поделились этими записками и сами рассказали о Лубенцове в очерках на сайте газеты «новости Узбекистана». Хорошо бы собрать все воспоминания современников — Лубенцова помнят, к примеру Александра Николаевна и Эней Акимович Давшан. Наверное, кто-то еще из выпускников университета.

      [Цитировать]

  • LVT:

    Ой!!! А ответ от г-на Соколова ПРИШЁЛ! От кого : Соколов Виталий

    Г-жа Лидия! Давно не заглядывал в Альбом, не имея новых фотодокументов и не предполагая, что они кого-то могут заинтересовать. Интересующие Вас фотографии можете скопировать и использовать для Альманаха, если ещё не поздно. С уважением, Виталий .

      [Цитировать]

  • Татьяна Вавилова:

    Чрезвычайно интересно! Великолепное продолжения материалов о Кауфманском приюте, который в этом здании располагался ранее. Надо собрать всё вместе — будет история здания тоже. Рисунки на его стенах остались на память от школы.

      [Цитировать]

  • aida:

    Владимир, спасибо за публикацию!

      [Цитировать]

  • aida:

    Спасибо, Янина и Светлана, все это очень интересно!

      [Цитировать]

  • aida:

    Могила М.Е. Лобашева (Красненькое кладбище, Санкт-Петербург)

      [Цитировать]

  • aida:

    Институт физиологии, в котором работал М.Е. Лобашев (г. Колтуши Ленинградская обл.)

      [Цитировать]

  • aida:

    фотография институтского здания, сделана два года назад во время поездки в Колтуши

      [Цитировать]

  • aida:

    Михаил Ефимович Лобашев

      [Цитировать]

  • aida:

    Памятник двум капитанам в г. Пскове

      [Цитировать]

  • aida:

    Мемориальная доска на доме, в котором жил М.Е. Лобашев

      [Цитировать]

  • aida:

    Дом, в котором жил М.Е Лобашев в Ленинграде — пр. Римского-Корсакова, 37

      [Цитировать]

  • aida:

    Вениамин Александрович Каверин, который подарил историю двух капитанов всем нам — его читателям

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.