Благословен Судия праведный Tашкентцы Литература

Игорь Бяльский

Барух даян а-эмет. Благословен Судия праведный. Повторяю эту фразу все чаще и чаще – ровесники и друзья становятся все старше и старше, а старость – не лечится. И не то чтобы до конца понимаю, какое утешение содержит это традиционное скорбное благословение, а тем паче – в переводе с библейского на русский, но повторяю и повторяю, смиряя душу свою, готовую застыть ли, рассыпаться от необъемлемой разумом потери близкого друга. Не понимаю до конца – ну и ладно… Что-то же все-таки понимаю.

Освободил Всевышний Александра Аркадьевича от непосильных ему празднеств приближавшегося юбилея, а главное – от давно наставшего, нового, чтобы не сказать чужого, совсем не его, поэта Файнберга, времени, когда рухнул железный занавес и матерые умельцы утилизировали неблагородный металл на обустройство новых границ, расколовших великую, что ни говори, державу, великую, что ни говори, цивилизацию, в которой романтически-антисоветская эзопова феня уже было полностью вросла в разрешенную главлитом советскую, что ни говори, литературу. Порвалась связь племён, пробудились и не на жизнь схлестнулись национальные самосознания, политтехнологии и бизнес-проекты, без которых в эпоху развитого социализма любить, петь и ходить в горы было по-своему уютно.

Благословен Судия праведный.

Аркадьич, Саня…

В Ташкенте он и родился, и прожил всю жизнь, “за границей не был”, разве что десять лет назад слетал в Израиль; на билет скинулись друзья и знакомые, перебравшиеся в Обетованную из столицы солнечного Узбекистана.

Шестидесятник – таким Саша был и в своей поэтике, и в отношениях с собратьями по цеху – внятный, надёжный, распахнутый друзьям и всему миру, излучающий свет.

Русский поэт “еврейского происхождения”...

Он пришел в середине семидесятых к нам, тогда еще мальчишкам и девчонкам, в только что народившийся КСП “Апрель”, и с тех пор жизнь моя продолжилась на фоне Файнберга.

Мне посчастливилось поучаствовать вместе с Поэтом в небесполезных делах, слушать и читать его только что написанные стихи и поэмы и, чего уж там, распить на двоих сотню-другую поллитр. В питии ведь тоже: главное не что, где, когда, по какому поводу, а – с кем.

К счастью, Аркадьич не вдавался в теоретизирования, но два из его самопальных суждений о поэзии живут во мне до сих пор: “Нельзя начинать стихотворение, если чувствуешь, что в предыдущем остались какие-то нескладухи, иначе они перейдут и в новое” и совсем, казалось бы, простое “В стихах должно стоять”.

В конце восьмидесятых умер его любимый Грэй; от постигшей Сашу утраты он даже бросил на какое-то время пить и писать стихи, купил велик и наматывал спортивные километры в сторону Кибрая, откуда его любимый Чимган виден еще лучше. В эти его велосипедные недели я и написал очередное посвящение Файнбергу, в котором, конечно, просвечивала и моя безумно-неправильная тогдашняя сложносочиненная жизнь, а может быть, и сегодняшняя, неправильная просто.

ВЕЛОСИПЕД

Умер пёс у Поэта, а сына и не было вовсе.
Он проснулся на взводе и гонит на велосипеде.
И летит под колёса такая раздольная осень –
листопады поспели, и жёлуди, да не воспеть их.
Нету слов. А слова у друзей – далеки и невнятны.
И какие-то дети у них, и дела, и обиды...
Все их велосипеды побиты, а все их орбиты
будто в жёлтые пятна продеты и в красные пятна.

Но горит, не мигая, зелёный огонь светофора
для того, кто оставил небесные дали в покое.
Даже Серый просёк: никакие не сферы, а свора.
А друзья не хотят: мол, видали ещё не такое.

И на вкус норовят, и на цвет ради пламенных басен.
Человек человеку товарищ, конечно, и витязь...
И на запах – согласен, и даже на ощупь – согласен.
А на цвет – извините. На цвет – извините-подвиньтесь.

Это всё-таки Азия... Самую чёрную цену
заплатил он, связуя безвременья жухлые нити.
А какую весну пережил! А вину... А измену...
А измену какую... Но с круга сойти – извините.

Позади – кольцевая и весь этот город, в котором
он стихи написал и почти уже все напечатал.
Как встречал его Серый! С каким милосердным укором
приносил свой резиновый мячик, внимая печалям.

Отыгрались мячи. Нету слов о любви и природе.
И закат на исходе, и эти костры догорают.
Вот Володя бы понял. Володя Высоцкий... Володя!
А теперь вот и Серый... Да что они все умирают...

Эта смерть. Эта жизнь. Этот сон, что по новой приснился,
как он Серого гладил, в свинцовые очи не глядя.
...А со шприцем когда этот ветеринар наклонился,
он лицо отвернул… и всё гладил, и гладил, и гладил...

Благословен Судия праведный.

Александр Файнберг

Список публикаций:
«Арион», № 2 за 1997 г.
голоса.
«Арион», № 1 за 2002 г.
голоса.
«Арион», № 4 за 2006 г.
голоса.
«Иерусалимский журнал», № 26 за 2008 г.
В дыму костров осенних.
Стихи
«Иерусалимский журнал», № 31 за 2009 г.
Прощальные строки.
«Иерусалимский журнал», № 36 за 2010 г.
Два стихотворения.
«Интерпоэзия», № 1 за 2012 г.
«Я сын земных береговых развалин...».
Вступительное слово Вадима Муратханова
«День и ночь», № 1 за 2013 г.
Вольные сонеты.
«Интерпоэзия», № 4 за 2014 г.
2012.
В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.