Алла Широнина. Встречайте! Я – ловец Tашкентцы Литература

ДВОЕ

 

– Вам ведь звёзды не мешали,

для чего же вы стреляли?

 

– Так не думали, видать.

 

– Ну и часто попадали?

– Так стреляли, не считали.

 

– Разве можно в них стрелять?

– Так на то она и сила.

 

– Как земля-то попустила?

– Так на то она и мать.

 

– Ну а небо?

– Так ведь спало.

 

– Ну а если всё сначала?

– Так недолго и начать.

 

– А заставят отвечать?

– Так на то оно и право.

 

– Ну, прощайте, мне – направо.

– Так придётся поскучать.

 

 

*   *   *

 

И. Б.

 

Весна. Дожди. Цветущие сирени.

Случайная любовь – алмазом по стеклу,

И голос, и стихи, и пляшущие тени

на потолке, на стенах, на полу.

Всё как всегда, и серебром по сини

Медведица плывёт, за нею Волопас.

Гончар вращает круг. Пророк живёт в пустыне.

Акриды… горечь… одинокий глас.

 

 

 

*   *   *

 

Открестишься от всех,

шагнёшь через порог:

– Прощайте! Я – рыбарь,

ловец прыгучих строк.

Я слышу голос бездн,

я вижу волн оскал,

я чую наперёд,

когда нахлынет вал.

…Откатится назад бурлящая вода,

не повредив мои тугие невода.

Косяк зашёл в залив!

Я выберу улов,

шуршащий чешуёй

незаменимых слов;

чуть свет вернусь домой,

шагну через порог:

– Встречайте! Я – рыбарь,

ловец прыгучих строк.

 

 

 

*   *   *

 

Мы многое помним,

чего не осталось на свете.

Любовь –

милосердной

бывала на этой планете.

За доброе имя,

за честь

полагалось держаться,

и люди на дружбу

могли, как на меч,

опираться.

Мы помним ещё,

неужели настолько мы стары!

поэзию в силе

и власть

шестиструнной гитары,

невинность винила

и радиошёпот свободы…

Великой эпохи –

теперь легендарные годы.

Что умерло раз,

никогда уже вновь не родится.

…Ошибся поэт.

Вместе с морем сгорела синица.

 

 

 

*   *   *

 

«А за той горой, за той горою

даже солнце светит не такое.

Всё – не как у нас, всё другое

вон за той горой, за той горою…»

 

Я пою, а мне

говорят:

– Не смей!

Ты не пой,

не пой,

не смущай людей!

Половчей тебя попадаются,

а такое петь не решаются.

 

– Прибери-ка ты на своём дворе,

позабудешь петь о Рубеж-горе.

Ведь за той горой, за той горою

даже солнце светит – не такое!

Всё не как у нас! Всё другое!

Непотребное и кривое.

 

 

 

ДОНА ФЛОР

 

И греховна, и безгрешна,

с прошлых лет и до сих пор

плачет горько, безутешно

по Гуляке дона Флор.

 

– Ах, как хочется к родному

приласкаться и прильнуть!

Где весёлый мой Гуляка?

Ни окликнуть, ни вернуть.

 

Вот же выпала недоля:

ни прогнать, ни перемочь!

Ни словами, ни делами

не утешить, не помочь.

 

Отзвенел бубенчик-счастье.

– Помогите кто-нибудь,

дайте мерку-невидимку

прошлой радости черпнуть.

 

Чтоб в её воспоминанье

сопричастно пить любовь

quantum satis, на прощанье,

и ещё… и вновь… и вновь.

 

 

 

*   *   *

 

Теченье быстрых лет влечёт неудержимо

от рук заботливых, через родной порог...

И мы не верим в смерть: она непостижима.

И мы плывём туда, где только случай – Бог.

 

Не больно дни терять, как дыму к небесам

не больно восходить, развеиваться, таять;

восторги прежних лет, изношенные в хлам,

уже не бередят скудеющую память.

 

Что будет с нами там, куда мы  н е  х о т и м?

Теченье нас влечёт, оно неодолимо.

Накрыло с головой… всё – мимо, мимо, мимо.

Уходит в небеса неуловимый дым.

 

 

*   *   *

 

Он помнит вкус

и волны аромата,

он шепчет имя пересохшими губами.

В молочном свете лунного заката

он ловит воздух жадными руками.

 

Навек ушла прекрасная Росита,

цветок души…

последняя услада!

Завлечена и начисто разбита

непобедимая испанская армада.

 

Какой позор для честного вояки –

о нём судачат галисийские цыганки...

И повторяют

их пустые враки

домовладельцы и домохозяйки.

 

Смеётся дерзко юная испанка

и вторит ей надменная гитара:

– Права, права скандальная беглянка…

зачем он ей,

такой седой и старый!

 

Навек ушла прекрасная Росита,

цветок души…

последняя услада!

Завлечена и начисто разбита

непобедимая испанская армада.

 

 

 

*   *   *

 

В этом яблоневом рае

соловей летает садом

и ветла грустит над прудом,

разломившись пополам.

 

Деревенская девчонка

в барском платье щеголяет.

Предлагает сделать фото

барин в мятом сюртуке.

 

Семиклассник, из дворовых,

дремлет в позе рыболова,

за спиной шумят пейзане,

хороводят под гармонь.

 

Присмиревшие туристы

получают представленье

и туда-сюда проходят

по Горбатому мосту.

 

А поодаль на поляне

Саша Пушкин каменеет.

Рядом каменная няня,

но она здесь ни при чём.

 

 

 

*   *   *

 

За вереницей гипсовых слонов,

раскрашенных в традиции индийской,

ухаживает верный человек,

ненужный сам себе

и всем своим слонам.

 

Как их оставить! Он силён привычкой

ходить за этим пустотелым стадом,

а мог бы вольным жаворонком петь,

звенеть ручьём, вздыхать в полях туманом,

рыдать от счастья в теле тростника,

возросшего над северным болотом.

 

Он мог бы… мог….

Но магия пустот!

Но краски форм с цветочными цепями!

Но тема странствий в знаках препинаний!

 

 

 

*   *  *

 

Мы теперь анахореты,

мы хандрим не понарошку.

Нас глухим кордебалетом

задвигают понемножку.

 

Угасаем – остываем,

доживаем, как придётся;

заблудившимся трамваем

к нам отчаяние жмётся.

 

Под ногами льдинка хрустнет,

распадётся на три части.

Не осталось даже грусти

от того, что было счастьем.

 

Лист осенний ветры точат,

он уж мёртв, а бьётся, бьётся.

Умирать никто не хочет,

но когда-нибудь придётся.

 

 

 

*   *   *

 

Я к дням притягиваю дни,

за мною тянутся они –

спрессованные навсегда

в недели, месяцы, года.

 

На радость или на беду

я счёт моим летам веду

и паспорт прячу от мужчин

ввиду естественных причин.

 

А кто-то в кровь загнал коня

в бесплодных поисках меня.

И время горькое, как дым,

летит за всадником седым.

 

 

 

*   *   *

 

Помнишь мальчика-нанайца?

Сам с собой боролся в танце;

Их, казалось, двое бьются,

оба спуску не дают.

 

Стало страшно жить на свете.

Снова бьются. Снова дети.

Отражённые друг в друге,

божьи дети там и тут.

 

Кто солжёт, что не похожи?

Иль не братья – дети божьи!

Кто из них первей родился,

раньше – кто заговорил?

 

Кто над кем смеялся злее?

Кто кого хватил больнее?

Кто за кем бежал вдогонку?

Кто кого опередил?

 

Для кого важнее воля?

У кого завидней доля?

Первый – кто засеял поле?

Первый –зверя кто убил?

 

Кто-то кровью захлебнётся.

Кто-то выживет, вернётся

и солжёт, не поперхнётся:

– Я на брата не ходил.

 

 

 

*   *   *

 

Пора милосердия кончилась в прошлую полночь.

– Прости и прощай! И платочками стали махать.

«Какая потеря», – вздыхали,

но скоро устали вздыхать

и горе запили, как всякую прочую горечь.

А утром будильник

сиреной под ухом завыл,

и солнце рассвета

привстало

над местом расстрела.

Святая Агапа! Там Родина полем горела,

и струпьями пепла покрылась дорожная пыль.

 

 

 

ОСТАВЬ СЕБЕ

 

Я – убеждение Корана и таинство крещенских вод.

Я – сыть, вспоившая тирана,

подножие и эшафот.

Я – день, венчающийся с ночью, и красноречье немоты.

Я – сон, вперившийся воочию в свои скривлённые черты.

За мной сомнительная слава: ударю – так и жизнь в отлёт,

велю – и мой орёл двуглавый

с двойным усилием клюёт.

Я – жуть игры многоходовой

и побелевшие виски.

Оставь себе, охотник новый, свои калёные тиски.

 

 

 

*   *   *

 

На плаху высоких воздушных потоков

опущены буйные головы сроков.

Лишь Богу видны эти спины крутые,

упёртые лбы, непокорные выи.

 

А снизу видны облака… облака…

 

Века напряглись в ожидании казни.

Но что нам прошедшие эти века!

Мы в небо глядим без особой боязни.

Мы бедственных сроков не знаем пока.

 

 

 

*   *   *

 

Хорошо тосковать одному,

пить вино и смотреть на луну,

не жалеть, не мечтать, не любить,

никого ни за что не судить.

 

Можно старые письма достать,

можно старые книги листать,

можно вспомнить былую вину –

старики не должны никому.

 

 

 

*   *   *

 

Настанет день, когда и я умру,

землёй укроюсь и захлопнусь книгой,

мой дух – Арахной спрячется в бору,

капустницей взовьётся над кулигой.

А плошку персональную мою

с названьем гордым бабушкиной чашки

на мелкие осколки разобьют

и соберут в лоскут моей рубашки.

 

 

 

ИНОСТРАНКА

 

                         Бьётся бабочка в горле кумгана...

 

Семён Липкин

 

Никто не мешает ей спать на кушетке

с потрёпанной книжкой в руках,

в прихваченной шпилькой бордовой беретке,

в заштопанных наспех носках.

 

Никто не разбудит узбекской гражданки,

до свету проснётся сама –

ночные дворы выметать на Каштанке,

пока не рассеялась тьма.

 

Не ваша, не наша Расулова Дарья,

достался ей волчий билет,

и можно обидеть, и можно ударить,

у Даши заступника нет.

 

Ей снятся снега золотые Чимгана…

серебряный плеск Акташа...

и белою бабочкой в горле кумгана

потерянно бьётся душа.

 

 

 

*   *   *

 

Н. А. Бондаренко

 

Только детям и поэтам безрассудство нипочём,

беспричинно веселятся или плачут ни о чём.

 

Познакомятся, сойдутся, жизнь за други отдадут,

за копейку разочтутся, расплюются в пять минут.

 

Что ребёнку, что поэту нет причины взрослым быть.

– Почему они такие? Невозможно объяснить.

 

Вечно к детям и поэтам липнет всякая беда,

остеречься-поберечься не умеют никогда.

 

Любят сабельками биться, любят в куколки играть,

а проигрывать не любят и не любят уступать.

 

Что ребёнку, что поэту нет причины взрослым быть.

– Почему они такие? Невозможно объяснить.

 

Для детей и для поэтов не годится этот свет,

но другого, к сожаленью, света не было и нет.

 

Ах, другого, к сожаленью, света не было и нет!

 


 

Это (выше)  отсюда... и вот еще отсюда (ЕС):

 


Алла Широнина

Всё наше здесь

Стихи

Кто его знает

 

Рыжую, рыжую, кудри по плечи,

встретила женщину в куртке овечьей,

с гордой осанкой, правильной речью,

всё понимает – глаза человечьи.

 

О как прекрасны странные встречи!

 

Нового счастья мне пожелала.

«Как, разве скоро?» – я отвечала.

 

Смотрим друг в друга, метель заметает.

«Кто его знает», – она отвечает.

 

Кто его знает… Кто его знает.

 

 

 

*   *   *

 

Щипцами толкнёшь головёшку в камине –

погасшее пламя легко разгорится.

Так в область забвенья упавшее имя

нечаянно вспомнишь – и всё повторится.

 

 

 

*   *   *

 

В долину тёмных сил,

ристалище теней

сошла с небес любовь.

Но что им было в ней?!

Смертельная тоска

ей губы обметала,

крылами хлопал сыч,

гиена хохотала;

и где любовь

босой

ногой своей ступила,

вскрывалась и текла

забытая могила.

В долине тёмных сил,

в объятьях краснотала,

незваная любовь

нашла, кого искала,

и тело без души

обтёрла жив-травою,

то мёртвой, то живой

обрызгала водою.

Но тело без души

любви не признавало!

Любовь нашла слова

и к Вышнему воззвала.

Так нищая сестра

приходит плакать к брату –

и камнями слова

попадали обратно.

В долину тёмных сил,

пристанище теней,

сошла с небес любовь,

но что им было в ней?!

И свет не воссиял,

и утро не настало,

когда твоя любовь

к моей груди припала.

 

 

 

*   *   *

 

Какая тяга жить

и ласточками гнёзда

под крышами лепить.

Любить и спать не розно!

 

Какой бы ни был срок

судьбою нам отпущен,

завязан узелок,

и механизм запущен.

 

Какой Азеф следит

за нашими ночами,

какой нам стол накрыт,

кто плачет за плечами?

 

Узнаем не теперь.

Узнаем слишком поздно.

Сквозит. Закроем дверь

и будем спать не розно.

 

 

 

*   *   *

 

Вновь сердца кулачок

уверенно и ловко

схватил моей любви

змеиную головку.

Теперь – любви конец.

Теперь, змея, молчок!

Но алой лентой вдруг

обвился язычок.

 

Опять – сто двадцать пять!

В смятеньи серной прядать,

лукавые слова бессвязно бормотать,

опять писать стихи

и в сумочку их прятать.

Кому они нужны? Их некому читать!

 

Снегуркой вожделеть к весёлому апрелю,

пока не стаял снег, не обнажилась прель.

Пока еще лицом невинности умею

кого-то приманить, как ведьму –

Кристабель.

 

Заухает сова, завоют псы в округе,

по листьям зашуршит нездешняя тоска,

не разглядит апрель

змеиных глаз подруги,

не избежит её

змеиного броска.

 

Беги, пока вином не выплеснулась хмара,

пока под сапожком

не треснуло стекло!

Но нет, идёшь ко мне.

Теперь нас будет пара,

стремящихся взойти

туда, куда влекло.

 

Увидишь смерть любви. Закат её пожара.

К земле тебя прижмёт,

и ты землёй падёшь.

Со змейкой в кулачке,

погибшей от удара,

укроется травой распластанная ложь.

 

И глянут две груди глазницами пустыми.

Глазами мертвеца, узревшего пустыню.

 

 

 

*   *   *

 

                                                                          М. Книжнику

 

Июльские липы роняют рефлекс

на ткань мимолётного лета.

Оплавлены солнцем страницы поэз,

оплавлено сердце поэта.

Из памяти он ароматы достал,

черты дорогие припомнил,

тоску затворил, и любовь настоял,

и нежностью душу наполнил.

Теперь он забрало готов приподнять,

как рыцарь, уставший от битвы.

Он хочет надеяться, смеет мечтать.

Он ждёт исполненья молитвы.

Небесная пряха капризно впрядёт

в судьбу его нить непростую:

– Пускай себе любит, мечтает и ждёт

впустую… впустую… впустую.

 

 

 

*   *   *

 

В сердце демона пустила,

думала, каприз минутный,

а теперь – изгнать не в силах:

он смешной и бесприютный.

Все ли демоны так милы?

Никогда их не встречала.

Никого так не любила.

Ни по ком так не скучала.

 

 

 

*   *   *

 

Райской птицы осыпались перья,

и не слышно волшебного пенья.

Птица больше не может летать.

 

Отворите защёлки и дверцы,

подтолкните притихшее сердце.

Кровь густеет, и нечем дышать.

 

Как легко возвратиться в начало,

пасть с высот и на досках причала

клюв беззвучный в тоске разевать.

 

Неотъёмное право природы

жить, не требуя прав и свободы,

и, не жалуясь, умирать.

 

 

 

МОЛИТВА

 

Разве жалко тебе, Господи,

если птичка запоёт,

над живыми,

на погосте ли

расшеперивая рот?

Не оставь меня, по благости,

жить сипухой домовой,

хоть мешки мои подглазные

и роднят меня с совой.

Охрани ты птицу певчую

и прозрачною стеной

стань под хищным когтем кречета,

устремлённого за мной.

Чтоб несла меня без роздыха

вдохновенная  струя

Твоего святого воздуха,

милость Божия Твоя.

 

 

 

*   *   *

 

Благодарю, Творец,

за мужа и детей,

за жизнь без пошлых драм,

кривлянья и затей,

за кофе по утрам,

прожаренные гренки,

за мой простецкий нрав

и гордые коленки,

Благодарю Тебя

за тех, кого люблю,

за  тех, кто мною жил,

кого недолюбила,

за впечатления, которые ловлю,

как Прозерпина

бабочек ловила.

За то, что Ты

порой

со мною говорил

высокой тишиной,

мерцанием светил,

за двадцать долгих лет,

положенных молчать,

за то, что снял запрет

и с губ сорвал печать.

 

 

 

*   *   *

 

Ни о чём уже не споря,

ничего не скажем прямо:

в нашем птичьем разговоре

слишком много Мандельштама.

 

Слишком много препинаний,

отрицаний, утверждений,

слишком много восклицаний

в череде местоимений.

 

Иероглифы желаний

зашифрованы бессрочно

в лексиконе умолчаний,

в примечаниях подстрочных.

 

В недосказанности смеха,

в неоправданности вздоха –

то ли жизненная веха,

то ли целая эпоха.

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Ни о чём уже не споря,

ничего не скажем прямо.

В нашем скучном разговоре

нет и тени Мандельштама.

 

 

 

*   *   *

 

Как сиротам родную мать

ни обрести, ни потерять,

так нам,

кочующим и бедным,

не слиться с племенем оседлым,

пристанища не отыскать.

Из чрева выжатым последом

молва бежит за нами следом,

но мы не разбираем слов.

Куда идём – там нет следов

и никому другим неведом

язык наш льдистый, как слюда.

Мы позабыли города,

в богов играют наши дети,

и наши псы не знают плети,

как наши женщины – стыда.

Гремят повозки кочевые,

Пыль кроет головы,

седые,

как серебристая полынь.

Всё

наше здесь,

куда ни кинь:

в колодцах – звёзды,

в небе – синь.

 

 

 

*   *   *

 

Не плачьте!

Иные

грядут и придут времена,

и наше сегодня –

ещё не последнее время.

Кочевнику снится

седло и звенящее стремя.

Матросу – поход

и бегущая следом волна.

 

Мы знали об этом

и даже предвидели это:

из людного мира

украдкой,

на цыпочках,

прочь

уходит любовь.

Надвигается дикая ночь.

Ворчит Океан

и кусает ладони планеты.

 

Вы слышите посвист?

Рустэм подзывает коня

иль ветер высокой воды

прокатился по степи?

Приснились матросу

какие-то ржавые цепи.

Кочевнику – солнце

какого-то чёрного дня.

 

 

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

4 комментария

  • Слоним Андрей Евсеевич:

    Очень интересная подборка стихов! Есть исключительно свое отношение к образности, есть утонченность разнообразия форм, есть единство мысли, метафор и техники, есть лаконизм. Абсолютно нет самолюбования, попыток помещения СЕБЯ в центр вселенной — массовой эпидемии многих и многих пишущих. Рад откоыть для себя эту красивую и гармоничную личность.

      [Цитировать]

  • Николай Красильников:

    Алла! Рад твоим стихам. В них много свежести, звонких строк, августовской мудрости. Думаю, будь жива Н. П. Бурова, она бы также порадовалась твоим стихам. Удачи!

      [Цитировать]

  • Лейла Шахназарова:

    Снова — тот же восторг перед вашими Стихами, Алла. Совсем недавно сидели с Феликсом Хармацем, вспоминали и вас. Радовались, что после стольких лет молчания снова звучит ваш прекрасный, неповторимый голос. А стихотворение «Он помнит вкус и волны аромата…» — прямо эхо только что опубликованной на NUZ.UZ статьи Михаила Гара об апухтинских иллюстрациях к Дон Кихоту:
    http://nuz.uz/kultura-i-iskusstvo/7664-don-kihot-lekarstvo-ot-porokov.html

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.