Книга Эдуарда Бабаева «Воспоминания» Tашкентцы История Литература

Э.Г. Бабаев. Воспоминания Художественный дневник

Бабаев

СПб.: ИНАПРЕСС, 2000

Опубликованный в петербургском издательстве ИНАПРЕСС том "Воспоминаний" Эдуарда Григорьевича Бабаева может быть нечаянно упущен тем читателем, на которого он рассчитан, - переплет никак не наводит на мысль, что это издание следует соотнести с уже вышедшими здесь же и пользующимися определенной известностью мемуарами Э.Г. Герштейн и Б.С. Кузина. Между тем воспоминания Э.Г. Бабаева перекликаются с ними биографически и тематически: автор знал тех же людей, что и упомянутые мемуаристы, был, как и они, собеседником и другом Анны Ахматовой и Надежды Мандельштам.

Но ни принадлежность к одному кругу, ни общность литературных интересов и предпочтений, питавших эту среду, нисколько не обедняют, не замутняют индивидуальных свойств памяти. Способность людей по-разному запоминать помимо удивления всякий раз вызывает бесхитростное восхищение, какое мы испытываем от соприкосновения с неповторимостью, своего рода "штучностью" чужого мира, сделавшегося вдруг отчасти доступным. Это ощущаешь в полной мере, читая прозу Э.Г. Бабаева, его воспоминания об Анне Ахматовой, Георгии Эфроне (Муре, сыне Марины Цветаевой, с которым автор дружил в Ташкенте), очерки о встрече с Борисом Пастернаком и многими другими.

Замечательно, что действующим лицом как основной части воспоминаний, так и небольшой повести в конце книги является мальчик-подросток, для которого мир взрослых, будь то поэты или литераторы, ученые или бригада военных в эшелоне, странен и привлекателен своей щемящей неизбежностью, неотвратимостью происходящих в нем событий. История, данная глазами подростка, - прием, казалось бы, не новый, но именно в этой книге он, в сущности, перестает быть литературным приемом. Э.Г. Бабаеву действительно было не более 15 лет, когда он познакомился с Ахматовой, ему было только 17, когда окончилась война и эвакуация, и Ташкент, ставший на время одной из литературных столиц, вдруг разом опустел, превратившись в среднеазиатский город, где, как во сне, все было родным и узнаваемым, но уже не таким, как прежде...

Рано сделавшись мыслящим очевидцем, автор так и не приобрел капризной привередливости зеваки, так и не привык, как взрослые, скучать с самим собой, чему лучшим, может быть, подтверждением служат несколько коротких рассказов Э.Г. Бабаева и изящный венок сонетов, собранный в последней части этой замечательной книги.

Федор Успенский. Источник.

Опубликовано в журнале: «Знамя» 2000, №8
Сергей Арутюнов
Э.Бабаев. Воспоминания.

Негромкий страж

Э. Бабаев, Воспоминания. СПб.: ИНАПРЕСС, 2000. — 336 с.

“Воспоминания” Эдуарда Бабаева, изданные недавно в Санкт-Петербурге в издательстве “ИНАПРЕСС”, не являются образцом жанра, а содержат видимое противоречие канону: “...заходил ко мне бледный и осунувшийся К., видимо, пьяный, плохо одетый, бормочущий вздор...” или “...в эту ночь Б. была особенно бледна вследствие недавно перенесенного тифа. Очень беспокоюсь о ней: не рассыпят ли набор и т.д.” То есть изображение литературной изнанки у Бабаева есть, но “в пределе”, выражаясь математически, это реконструкция Истории, не менее.

Эдуард Бабаев, умерший в 1996 году, накрепко связал себя с эпохой и никогда из нее не выпадал. Для него, как для древнего индейца майя, само понятие времени измлада стало основным, определяющим, вечно волнующим. Собственно, это и делает его человеком культуры в отличие от тех, для кого основным понятием является, скажем, нация, держава, общественный уклад. Происходящий из интеллигентной армянской семьи, Бабаев сформировался во время войны в Ташкенте, куда в эвакуацию был направлен цвет русской литературы: Ахматова, К. Чуковский, менее известная до сих пор Ксения Некрасова. Там же в те годы постоянно жили Н.Я. Мандельштам, сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон, старший в тройке друзей “Бабаев, Берестов, Мур”.

Бабаев умеет рассказывать сдержанно, без межстрочного хихиканья: дескать, и сказал бы сейчас штучку, да нельзя.

Он рано ощутил себя Улиссом (наверно, когда они — Мур, Берестов и он — стали издавать рукописный журнал “Улисс”). Судьба не только занесла его на эти огромные острова — Ахматова, конечно, самый большой и тенистый остров, — но и взяла за руку, развернула, и показала свой масштаб, и причастила. Для литературоведов имя Бабаева действенно в двух измерениях: он и сам литературовед, но он же и участник, персона литературной жизни. Редкость: не в качестве автора, но в качестве хранителя. Человек, сберегший для нас Мандельштама.

Жена Мандельштама, Надежда Яковлевна, раздавала списки многим надежным людям, гадая — кто сохранит, не испугается. Бабаеву был доверен “рукописный чемодан” с первыми экземплярами. И что же? Только чемодан и сохранился. Бабаев оказался единственным, кто выдержал, и не сжег, и продержался до конца, до снятия проклятья с имени поэта, и сам отдал чемодан Надежде Яковлевне, и не был ею упомянут как хранитель по закону воздаяния за каждое доброе дело. Да только ли доброе по тем временам! Для него, дела, да и для Бабаева — главным оказалось исполнение миссии, а не указание авторства исполнителя ее.

“Воспоминания” — книга, убегающая в чистую поэтику. Она состоит из трех основных частей, каждая из которых все больше отклоняется от “правды факта” в “правду искусства”, от однозначности биографии к полифонии символа, эмблемы происходящего. Непосредственно в тексте, пронизанном с самого начала цитатами и пафосом исследования, незаметно назревает некая медитативность иного толка, образуются очаги беллетризации, увеличивается количество абзацев, порой трудно избавиться от ощущения, что попадаешь в верлибр, замаскированный под целевую статью... Автор будто растворяется, и на первый план выступает как бы само лелеемое им Время, а он, связав свои амбиции в походный узел, устремляется из содержания в форму, в повествование уже о чем-то ином, в чувство, в лавровый этот венок сонетов, в мысль, в деталь.

В себя?

“Иногда мне кажется, что все это приснилось... Анна Ахматова, Алексей Толстой...”. Пришествие небожителей на окраину империи очевидно повлекло за собой изменение климата, и не только специфически культурного, но порой и природного (эпизод с Ахматовой, “ведущей воду” нового канала, следует прочесть как прямую метафору ее пребывания в Ташкенте).

Утверждаю, что значительный поэт всегда и без исключений является “гением места”. Именно с подателем ритмической строки срастается неопределенная доселе природа, пребывающая до прихода своего певца в состоянии первобытном, то есть оплодотворенном человеческим бытом, но вне искусства, расставляющего логику существования по законам высокой иерархии. Примеров тому тьма: окуджавский Арбат, например.

К чести места следует дополнить: ему, месту, вполне достаточно одного удачного стихотворения, одной типической черты, уложенной в размер для того лишь, чтобы у каждого пришельца всплывало в памяти разительное определение, нескончаемая деталь, на которую место намотано и чем оно живо.

Дом Ахматовой в Ташкенте: огромный тополь, сарайчики, лесенка наверх будто куда-то и не в дом, не в дверь...

Первую часть книги, где речь об Анне Андреевне, читать довольно сложно. Отчего?

Думается, что для “гладкого рассказа” о сокровенном надобно слукавить, разгладить “под себя” необъяснимые странности, приноровить Другого к собственному ритму чувствования. Бабаев отмел малейшее лукавство. Ахматовская часть “Воспоминаний” — цикл полуобъясненных и полуобъяснительных новелл с постоянным сбоем прозаического дыхания.

Невозможно не заметить и такое: бабаевский рефрен. Это повтор значимых цитат, “насыщенностей” и “узлов” в разных частях книги. Анекдоты в старом смысле несут функцию опорных точек, и без них конструкция рухнула бы. Больно велик замысел — атмосфера сороковых как грозовым электричеством насыщена неразрешимостью, но именно в ней пришло окончательное понимание сугубой одинокости, инакости культурных усилий перед ликом тектоники.

Эрзац-эмиграция на Восток показала, как мало изменилось положение литератора при кардинальном изменении языкового фона: и в двух столицах говорящие на “царственном языке созвучий” были так же оторваны от стихии новояза, так же изолированы своим пониманием словесных нужд от невразумительного лая, грохота затворов и фальцета постановлений. Благая отверженность от хаоса в безлюдье пространств вычленила как актуальность мандельштамовскую “глухоту паучью”, бренность и вместе с тем корневое значение всего сказанного хотя бы и мимолетно.

Ахматова тогда говаривала, что последняя тайна поэзии состоит в том, что Муза существует. Может быть. “Воспоминания” показывают нечто иное: поэзия — не столько стихи и умение создавать их, сколько один из незримых, но материальных истоков самой жизни. В разных людях она залегает на разной глубине, и далеко не всегда проявляется в традиционных формах. У Эдуарда Бабаева поэтическое сказалось прежде всего в логике его бытования, наивысшим пиком поэтического в его жизни стал уход из МГУ, куда он, юноша из провинции, перевелся с трудом и по совету Анны Андреевны. Он расстался с университетом по нежеланию участвовать в повсеместной кампании в связи с постановлением о журналах “Звезда” и “Ленинград”. Вот вычлененные строки рассказа:

 

“Надо было что-то решать.

За счастье быть собеседником Ахматовой надо было платить.

Я хотел учиться.

Я шел по улице и плакал.

На другой день я начал искать работу.

Я перестал читать газеты и журналы.

Пропали стихи, как пропадает голос”.

 

Скупые строки трагедии! К тому же — безмолвной, лишенной всякого участия извне, то есть подлинной. Единственное и горчайшее удовлетворение — поступить по совести — перетянуло все остальные резоны так властно, что у автора не осталось времени взвешивать “за” и “против”.

Стихи “пропали”, но как внешний жанр. Внутренний же — укрепился. Слух и глаз молодого человека зафиксировали удивительные детали, не ложащиеся в размер, так называемые “рассказы без легенды”, по Харджиеву.

Вот компания идет по ночному Ташкенту, и кто-то говорит в ночь: “Пахнет тьмой...”. Истинно, что тьма тех лет сделалась осязаемой, живой, как существо, обладающее и повадками, и запахом, и логикой поведения, нашедшей выражение в принципиальной иррациональности. “Пахнет тьмой” — и Ксения Некрасова ответствует: “Не бойтесь”. Подтекст: “Это не столичная тьма. Та — приходит, принося страх ареста. Эта — южная, и в ней мы божьи”!

Людей у Бабаева можно узнать по одной фразе, по штриху: вот Шкловский пишет рекомендательное письмо, употребляя характерное “это хороший материал без брака”. Матерый формалист не играл в свое учение! Он действительно, со всей пылкостью видел в людях функции, первичные станки для обработки реальности, овеществленные идеи. Партия пресекла распространение формализма еще и потому, что в нем увидела конкурирующий вариант язычества, но более фундаментальный...

Словно читателя “Воспоминаний” выходит встречать в прихожую эстетский Эренбург “с двумя таксами”. “Раздеться не предложил. В комнате — шкаф с его собственными сочинениями и пейзажик... Кажется, Матисса”. Картинка исчерпывающая. Мэтр был не чужд некоторой чопорности. “Устроил допрос... Почти кричал: Уезжайте! Проситесь в армию, в полк!..” Бабаев пришел спросить рекомендацию в университет. Эренбург то ли в ужасе от того, что юноша “от Ахматовой”, то ли “играет”. Приказывает читать стихи. После чтения: “Пойдите снимите шинель”. Теплая нота.

Или вот Бабаева забирают в милицию, а у него тетрадка с мандельштамовским “Разговором о Данте”, рукописная, конечно. Диалог с милиционером:

— Твоя тетрадь?

— Моя.

— Сочинение, что ли?

— Внеклассное.

— Пиши понятнее.

“Пиши понятнее”! Фактически это сказано Мандельштаму! И кем? Представителем власти или народом в лице его? Искусством ли самим — запоздало, мертвому, о “темном периоде его глаголания”?

Зоркий читатель отметит хармсовскую сценку со сторожем Микитиным, упражняющимся в телепатии, и шарманщика, поющего песню об англо-бурской войне: тени эпохи неожиданно выпуклы там, где нет декларативности, где будто подслушанную из соседней комнаты сценку венчает случайная меткость произнесения. Сущность Чуковского, пришедшего к детям: “Он не стал читать наши тетрадки. Сказал: “Их всех надо накормить”. Визит к Пастернаку в Лаврушинский: “Дверь открыл человек, похожий на боксера... Потянул за рукав к себе”.

Под занавес “Воспоминания” воспроизводят дневник Э. Бабаева образца 91-го года. И это ключ к изложенному. Отмычка к человеку.

Не откажу себе в удовольствии процитировать несколько строк из повседневных записей. Некоторые не нуждаются в комментарии:

 

“Идет невидимый снег”.

“В Трубниковском литературная выставка в пустых, пугающих залах”.

“Читал лекцию. Выдали целый килограмм перловой крупы”.

 

Чем дорога фраза? Тем, что она написалась в дни опубликования в “Новом мире” дневника Чуковского — и за 70 лет самосознание интеллигента НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ. Тот же архетип: старый профессор тащится по зимней улице, неся под мышкой пакетик съестного, вожделенный и жалкий пакетик ли, селедку ли с горкой сахарина...

Здесь так много Москвы, так точно и выверенно даны ежедневности, видные только любящему взгляду поэта, что иногда даже жаль, что Эдуард Бабаев не написал романа из современной жизни. Почему? Потому что определил себе место как истинный поэт — в тексте, в самой толще его, говоря как бы не о себе: “...Наряду с поэтами в истории нашей поэзии получили известность и безвестные хранители ценностей, которые не давали и не дали пропасть бесследно многим рукописям”.

Этому самоопределению и остался верен.

Сергей Арутюнов.


Эдуард Григорьевич Бабаев «Воспоминания» (2000)


Место издания: Санкт-Петербург. Издатель: «ИНАПРЕСС».
Количество страниц: 345

Публикация сохранена нами в распознанном текстовом pdf файле с сохранением фотографического изображения страниц книги. Текст находится под изображением и его можно копировать, если необходимо цитировать по публикации.

Ссылка на файл в формате pdf / Link zur Datei im Format pdf   Размер файла 6,56 Mb  Источник.

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

5 комментариев

  • Ирина:

    В библиотеке Навои читала эту книгу еще в старом корпусе на Хорезмской улице. Спасибо за возможность заиметь электронный экземпляр — очень удобно.

      [Цитировать]

  • Zelina Iskanderova:

    Какое всем нам «родное по духу» стихотворение Эдуарда Бабаева выбраноМ. Книжником для «Антологии» — каждый за нас почти так же чувствует:

    Наугад я поеду по городу,
    Полюблю стекло и бетон.
    Я грущу по особому поводу,
    Мчит трамвай через явь, через сон.

    Вот сейчас он свернет за чинарами,
    Остановится возле крыльца.
    Обойду я весь город с базарами,
    Твоего не увижу лица.

    Здравствуй, улица, улица новая,
    Я и сам ведь из этих мест.
    Есть Широкая, есть и Почтовая,
    Есть еще Водопадный проезд.

    Не придешь ты ко мне на свидание,
    Но отсюда я вижу ясней,
    Что деревья хранят очертания
    Прежних улиц и прожитых дней.

    А кондуктор молоденький вежливо
    Отрывает от ленты билет.
    Будет город прекраснее прежнего,
    Только прежнего города нет.

    Будет город, словно с иголочки,
    Что упало, пошло на слом…
    Землемеры вбивают колышки,
    Где мой дом стоял за углом.

      [Цитировать]

    • AK:

      они жили около дома и больницы Слонима (после землятресения там построили КульИнформЦентр). Сын Э.Бабаева — Виталик показывал это место. Сам Виталик тоже писал великолепные стихи и вообще был удивительным человеком (не знаю как сейчас, постарел наверно :).

        [Цитировать]

  • guarik:

    Спасибо за большой материал о Э.Г. Бабаеве и публикацию его стихотворения (в комментарии Z.I.)!
    Мне посчастливилось быть студенткой факультета журналистики МГУ (1970-1975) и слушать незабываемые лекции Э.Г. Бабаева на втором курсе о русской литературе и журналистике XIX в.. а вечерами дополнительно посещать его спецкурс о Л.Н. Толстом. На 4 курсе я писала у него курсовую работу, посвящённую «Маленьким трагедиям А.С. Пушкина», а на 5 курсе выпускную работу » История антологии «Поэзия Армении» (1916 ). А.М. Горький и В. Я. Брюсов «. Мои воспоминания о моём любимом Учителе «Московские прогулки» включила в книгу «Близкое эхо» (2 том), изданную самиздатом в Ташкенте в 2006 г. Один экземпляр подарила дочери Э.Г. Бабаева — лингвисту Елизавете, которая впоследствии фрагмент мемуаров опубликовала в приложении к сборнику лекций и статей проф. МГУ Э.Г. Бабаева «Высокий мир аудиторий» (М., 2008) и мне подарила книгу воспоминаний Эдуарда Бабаева (Спб, 2000) с автографом: «Дорогой Гуарик с любовью ко всему тому, что нас связывает». Вдвоём с Елизаветой мы посетили могилку Э.Г. Бабаева в Москве в 1997 г. и помянули дорогого нам человека в его квартире на старом Арбате армянским коньяком, его лекциями в магнитофонной записи, лирическими стихами, переводами из Геворга Эмина и моим посвящением ему.
    В связи с этим, прошу внести поправку в текст уважаемого Сергея Арутюнова:
    годы жизни Э.Г. Бабаева: 1927-1995. На задней обложке «Воспоминаний» грубая опечатка (1996).
    Эдуард Бабаев всю жизнь мечтал учиться и преподавать в МГУ. Первое желание его не сбылось. Об этом он подробно пишет в своей книге воспоминаний. Поэтому он добровольно ушёл не из МГУ. а из Среднеазиатского госуниверситета (позднее — ТашГУ и ныне Национальный университет Уз имени М. Улугбека), в связи с несправедливым гонением на «космополитизм» Анны Ахматовой, в котором он категорически отказался участвовать, оставаясь преданным до конца их дружбе. Вторая его заветная мечта сбылась. В 1961 г. он был приглашён на работу в музей Л.Н. Толстого и позднее перешёл на работу в МГУ.
    В книге воспоминаний практически нет его стихов, но это повествование можно назвать, как вы заметили, «лавровым венком сонетов» в прозе.
    Хотелось бы на руках подержать книгу его стихов и переводов, разрозненно изданных в журналах и поэтических альманахах. Как поэта, Э.Г. Бабаев себя недооценивал, но он Поэт до мозга костей — в жизни, в литературном и научном творчестве и в своих блистательных лекциях.
    В этом году 7 июня я была на встрече с выпускниками журфака МГУ и с моими однокурсниками 40 лет спустя. Каждый из нас вспоминал своих любимых преподавателей. Я в память о моём любимом Учителе читала его переводы из поэтического цикла Г. Эмина: «Я людей полюбил — Всё, что в них человечно» и своё «белое» посвящение Э.Г. Бабаеву из сборника «И я причастна» (Т.: Национальная библиотека Уз., 2011). где такие заключительные строки:
    «Пройдут годы. Мы будем также его искать
    В людных студенческих аудиториях.
    Московском дворике на Арбате — всюду,
    Где будет слышен голос Эдуарда Бабаева».

      [Цитировать]

  • guarik:

    На одном из заседаний в Ташкентском клубе-музее «Мангалочий дворик Анны Ахматовой » я рассказываю о дружбе Эдуарда Бабаева с А. Ахматовой в Ташкенте и о самой книге его воспоминаний.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.