Вчера, несколько дней назад… Исповедь ташкентского пацана. Часть восьмая Tашкентцы История

Автор Михаил Мачула.

УХАБЫ СУДЬБЫ

Не знаю, за что мне так достается. Наверное, я все-таки тот, о ком говорят: «Он без царя в голове». Больше полагаюсь на эмоции, на удачу, не просчитываю вперед последствия своих действий, хотя довольно хорошо играю в шахматы. Но жизнь, намного сложнее этой древней игры.

Рано утром поехал в институт оформить отпуск на время экзаменов, с Михаилом Семеновичем договорился заранее и взять в комитете комсомола характеристику-рекомендацию, заверенную в райкоме. Возвращаюсь домой, а возле ворот стоит Лариса:

- Я слышала, что ты уезжаешь в Москву.

- Да, уезжаю, и…

- Так вот, хочу, чтобы ты знал, - я беременна.

- И что ты собираешься делать?

- Буду рожать.

В голове завертелись тысячи мыслей. Но главная была: я попал, прощай мечты. Подставил своих родных. Узбеки так просто это не оставят. Ее старик в КГБ не последний человек, нас обязательно и жестко достанут. Решение пришло, как бы само собой, но я до сих пор корю себя за проявленное малодушие и поспешность:

- Что ж, раз так получилось, значит, поженимся. Но я все равно поеду.

С родителями я объяснился в этот же день. Мать как всегда всплакнула, а папа пробурчал: «Все, у тебя, получается, через пень-колоду».

Возможности ее папаши проявились уже на следующий день. До моего отъезда оставалось два дня. В первый, - мы подали заявление в ЗАГС, во второй – нас расписали. Никакого месяца с подачи заявления, никаких очередей. Просто и буднично. В тот же вечер сыграли, что называется, свадьбу. Из приглашенных, - Виля и Алик, две ее подружки и родственники с обеих сторон. Я изрядно наклюкался. Все прекрасно все понимали, и на «горько», особенно не настаивали.

Все произошло столь стремительно, что я, и опомниться не успел, как перестал быть свободным и холостым. Почему то вспоминается Жванецкий: «Одно неосторожное движение, и вы уже отец».

И тогда же я дал себе слово, что второго такого шанса, закрепить достигнутое, я ей ни за что не предоставлю. Настоящие ухабы судьбы, не ведаем, что творим. Это я теперь могу так рассуждать, сейчас у молодежи другие нравы, два-три траха, - не повод для знакомства. А в то время, мое решение полностью вписывалось в существующие нормы морали. Да и я так был воспитан. А совместных детей у нас больше не было.

А на следующее утро я все же улетел в Москву.

 

ОБЩАГА

В Москве, я сразу поехал на Метростроевскую, в Институт. Нашел кабинет приемной комиссии переводческого факультета, сдал документы, и через пару часов мне сообщили, что решением мандатной комиссии, я зачислен в число абитуриентов. Я написал заявление на поселение в общежитие на период экзаменов. Мне выдали листок для коменданта общежития и сказали, что меня поселили в общежитие в Петроверигском переулке. Я понятия не имел, где это. Мне объяснили, как туда добраться. Оказалось в самом центре Москвы, неподалеку от станции метро «Дзержинская». Это было семиэтажное, зигзагообразное здание, построенное в конце 19 века по проекту какого-то француза, решившего, почему то изобразить что-то наподобие корабля. Дом стоял на косогоре, и со стороны главного входа насчитывал семь этажей, а дальше, по мере понижения рельефа, этажей было уже девять. Меня поселили на шестом этаже, коридоры были почти пусты, - студенты в основной своей массе разъехались на каникулы. По зданию бродили несколько вьетнамцев и негров. Позже я узнал, что в нашем общежитии живут студенты и аспиранты из ста двадцати стран мира. На каждом этаже имелись два холла, туалет, просторная кухня и тридцать комнат на три человека. Каждому проживающему доставалась одна кровать, стул и тумбочка. Стол был тоже один, но большой. Шкаф – один на троих. Вот и все хозяйство. Все было старое, обшарпанное, повидавшее не одно поколение студентов. Двери комнат запирались на ключ, который и был мне выдан комендантом с напутствием: «Не вздумайте, потерять. Дубликатов, нет». Но я на всё это убожество не обращал внимания. Голова была занята двумя мыслями: где тут можно покушать и как наладить подготовку к экзаменам. Первый вопрос решался просто – рядом с общагой было несколько дешевых столовок. Второй вызывал некоторое опасение и волнение. Какие тут требования. Каков порядок экзаменов. Я знал, что всего их три: французский язык, история СССР и русский язык, предстояло писать сочинение. В таком порядке они и стояли для нашего потока. Это я выяснил на следующий день в институте, где получил разрешение посещать студенческую библиотеку и расписание консультаций. Еще волновал вопрос, какой будет конкурс.

Оставалось чуть больше месяца, нельзя было терять ни дня. К истории у меня был опыт подготовки и методика, я брал лист из тетради с клеткой, оставлял широкие поля и начинал выписывать все сколь значимые события последовательно год за годом, век за веком, от царя к царю, от войны до войны. Использовал, ручку, карандаш, фломастер, все разноцветное. Рисовал, что-нибудь на полях, делал всякие кляксы. Лист приклеивал к листу, - в итоге получалась пятиметровая «портянка». Запоминалось легко, ибо были задействованы, по возможности, все виды памяти и образное мышление. Я это придумал еще в школе, - действовало безотказно. С сочинением, я тоже не видел особых проблем – буду писать свободную тему, она почти всегда встречается на экзаменах, наряду с образом Наташи Ростовой.

А вот с языком, поначалу, была неуверенность, несмотря на курс института в Ташкенте. К счастью на доске, возле входа в общагу, рядом с предложениями по аренде квартир, я нашел несколько объявлений о репетиторстве и подготовке к вступительным экзаменам в иняз. На консультациях я светиться не хотел, чтобы у принимающего экзамен, заранее не сложилось обо мне мнение, Поэтому я позвонил по двум-трем телефонам и выбрал репетитора наугад, по принципу удаленности. Нашел в шаговой доступности, - в Армянском переулке. Это была средних лет, довольно миловидная женщина, - Инна Ивановна. Она работала в инязе, но не на переводческом, а на французском факультете, в Ростокине. Я взял, кажется, пятнадцать уроков, потратился естественно, каждый урок стоил 3 рубля, но дело того стоило. Она прекрасно знала, что от меня потребуется на экзамене, и вся подготовка была направлена именно в этом направлении. 1 августа вывесили списки, подавших заявления, и выяснилось, что на 24 места есть 42 желающих, - меньше двух человек на одно место. Это было удивительно, - я считал, что претендентов будет значительно больше. Впоследствии я узнал, что для поступления на переводческий факультет, документы принимали не у всех: мандатная комиссия отбраковывала особей женского пола, ребят, не состоящих в комсомоле, а также по пятой графе, - факультет считался идеологическим. Предпочтение оказывалось детям рабочих и крестьян: для них существовал так называемый Рабфак. Там они учились целый год, и выпускные экзамены Рабфака засчитывались, как вступительные экзамены на первый курс института.

Я захожу в аудиторию, поджилки трясутся, протягиваю листок с моей фамилией и фотографией пожилой седой женщине, говорю: «Bonjour Madame», - как меня научила Инна Ивановна.

Беру билет, сажусь за стол рядом с пареньком, дремавшим, положив голову на руки. Начинаю изучать билет, все понятно, только стал делать записи на листке бумаги, как слышу свою фамилию и приглашение к столу экзаменатора. Я встаю, хотел было идти, но слышу:

- Не Вы, - Яценко.

В аудитории было человек пять, но никто не дернулся. Я растолкал своего соседа:

- Ты Яценко? Он, заспанно, так, - Да.

- Иди, тебя зовут.

Он посидел перед ней за столом минут пять, что-то бубнил. Потом встал и ушел. В итоге, я совсем успокоился. После потраченных усилий, - года занятий на вечернем факультете в Ташкенте и занятий уже в Москве, этот экзамен не показался мне сложным. Получив «отлично» я, довольный, вышел в коридор.

Я сдавал в числе первых, и около аудитории было еще порядочно молодых ребят, с красными от волнения лицами. Среди них я заметил своего соседа. Он подошел ко мне:

- Спасибо, чуть было не проспал экзамен. Вчера так погуляли…

- Ты знаешь, у нас похожие фамилии, когда тебя вызвали, подумал, что меня.

Мы познакомились, его звали Володей. Он тоже был не москвич, но остановился у своего знакомого. В общагу собирается перебираться, если поступит.

Через день мы узнали, что претендентов осталось всего 22, двадцать человек провалили первый экзамен. Но я решил не расслабляться и продолжал готовиться к следующему экзамену всерьез. Как оказалось, конкурс все-таки был.

Получив «отлично» по истории и «хорошо» за сочинение, я, набрав 14 баллов из пятнадцати, был спокоен. Когда вывесили списки поступивших, я с удивлением не нашел среди них некоторых ребят, с которыми уже успел познакомиться. Появились совсем незнакомые фамилии. Позже я узнал, что добавились двое из Рабфака, и несколько человек, не прошедших по конкурсу в МГИМО с 13 баллами. Вот так и получилось, что двенадцати баллов уже не хватило для поступления. Был в списках и мой почти однофамилец.

Но радость, как и печаль, не приходит одна. Я сообщил своим родителям о своих успехах, а в ответ получил письмо от папы. Он писал, что их работа над музеем «В.И.Ленина» получила достойную оценку. 100-летний юбилей вождя широко праздновался по всей стране. Во многих городах открывались новые музеи, и мемориальные комплексы, посвященные этому событию. Даже в таких городах, как Ташкент, где он никогда не бывал. Так вот, после празднования, среди всех музеев, связанных с Лениным, был проведен всесоюзный конкурс на лучшую экспозицию. Папина бригада заняла первое место. И им в торжественной обстановке вручили юбилейную Ленинскую премию. Кроме того, в Верховном Совете УзССР, их приняла сама председатель президиума,        Я.С. Насретдинова, поздравила с успехом и предложила высказать свои пожелания. Папа попросил автомобиль. Сейчас ждем, писал папа, как разрешится этот вопрос. Позже он мне сообщил, что ему прислали открытку из авто магазина и затем выдали «ушастый» «Запорожец», - ЗАЗ-968, синего цвета. Платить не пришлось – подарок.

В общежитии меня оставили в той же комнате, и подселили одессита Гену, тоже «француза», и тридцатипятилетнего вьетнамца, его звали Нгуэн, все мы были первогодками. Потом внесли четвертую кровать, и на ней устроился вернувшийся после каникул пятикурсник Борис Фельдман, из Фрунзе. За разговорами я узнал, что четыре года назад, когда Борис подавал заявление, не было таких, как сейчас, строгостей, по «пятой» графе. Но они все же ударили по нему: его ждало свободное распределение. Это было крушением надежд для выпускника. Распределяли переводчиков, если не было «проколов», как правило, на работу за рубежом

Но до этого еще далеко, а сейчас предстояло привыкнуть к новой обстановке, и не только в ней жить, но и упорно, а по возможности, и плодотворно работать целых пять лет. Первым делом предстояло наладить быт. Пришлось учиться готовить. Я познакомился с семьей аспирантов-узбеков из Ташкента, и они научили меня, сначала в теории, а затем и на практике, когда я привез после зимних каникул, казанок из дома, - секрету приготовления узбекских блюд – плова и жаркого, лагмана и шурпы. Так я избежал ежедневного двухразового посещения «Пельменной». Купил турку и по утрам готовил себе кофе, обзавелся заварным чайником и различной посудой.

Этому времени тоже предстояло наступить, а пока я, как и все мои соседи, варил суповые пакетики по вечерам, или в лучшем случае жарил картошку. Борис съехал к своим однокурсникам, мы остались втроем. Одессит оказался странным малым, - любителем наслаждаться колбасой под одеялом, отвернувшись к стенке. А вот с Нгуэном – вьетнамцем, дела обстояли намного серьезнее. Все дело в национальных пристрастиях и в неспособности понимать, что живешь не один. Еда, которую он себе готовил, была для нас не просто отвратительна, но и омерзительна до такой степени, что пока он ел, в комнату невозможно было зайти. Представьте, селедку, тушеную в квашеной капусте. Это гадко на вид, а запах - просто невозможно передать. Поэтому, забегая вперед, при первой же возможности, я во втором семестре перебрался в другую комнату, там, кстати, жил мой знакомый и почти однофамилец Володя.

Возвращаясь к вьетнамской кухне, - вспоминается один случай. Я тогда уже был на четвертом курсе и в общежитии от комитета комсомола имел общественную нагрузку, - возглавлял оперотряд. Однажды поздним вечером, из одной комнаты на нашем этаже стали доносится громкие, тяжелые удары. Мы подошли, но дверь была заперта. На нашу просьбу открыть, никто не реагировал. Удары продолжались. Делать было нечего, дверь мы сломали. Перед нами открылась забавная картина. Единственный жилец этой комнаты, - дагестанец, отличник, запоминающий несколько страниц английского текста с одного взгляда, стоял на сдвинутых в центр комнаты двух тумбочках. На нас он не обращал никакого внимания, - был в изрядном подпитии. В руках у него была полупудовая гиря и он, поднимая ее на уровень груди, швырял с силой об пол с криком: «В-52 над Ханоем!!!» Мы его скрутили и вызвали «Скорую», - парню нужна была помощь. Через пару дней я столкнулся с ним на кухне, мы с ним шапочно уже были знакомы на почве предпочтения баранине другим сортам мяса. Он мне рассказал, как его достали вьетнамцы, живущие под ним, и этот запах жареной селедки; что пить ему нельзя – полная непереносимость алкоголя, и поблагодарил, что вызвали мы только медиков, а не милицию. На что я ответил, что все понимаю, - ему распределяться надо, какая милиция. Но, к сожалению, для него это был только первый звоночек, окончить институт, а тем более получить распределение, у него не получилось. Съехал с катушек полностью.

С учебой, на начальном этапе, все обстояло не так уж гладко. Скажу откровенно, - было очень тяжело, моих знаний категорически не хватало. Приходилось начинать с азов, сидеть за учебниками часов до двух ночи. И все равно, я чуть было не провалил первую сессию, - получил трояк на обещаниях подтянуться. А тянуться было за кем. Вместе со мной учились выпускники специализированных московских школ, у которых французский язык был профилирующим предметом со второго класса. Скажу, что выработанное на первом курсе умение много работать в итоге принесло свои плоды. Такие, как я продолжали пахать вплоть до пятого курса, в то время как «спецшкольники», за редким исключением, почивали на лаврах и окончили институт с тем же багажом знаний, что и пришли.

Зимой, в феврале, уже после моего возвращения в Москву с каникул, в Ташкенте у меня родилась дочь. Назвали ее мои узбекские родственники – почему-то Оксаной. Моя жена при регистрации взяла мою фамилию, в результате получилась взрывная смесь, - украинская фамилия при узбекском отчестве и на узбекском лице. Это было круто. Но мне приходилось до поры, до времени мириться , - сохранять хорошую мину при плохой игре.

В институте, как известно, кроме французского были и другие предметы , и самым интересным была история КПСС. Читал нам этот предмет Армаис Константинович Осипов. Легендарная личность, видел Ленина, «27 Бакинский комиссар», участник Гражданской войны; он буквально жил, погружался в то время, о котором нам рассказывал. Были и странности: не терпел и не пускал на лекции опоздавших. Подслеповатый, он подносил близко к глазам записки с вопросами студентов. Среди студентов ходил анекдот, что однажды, поднеся бумажонку к своим глазам, он как заорет:

- «Женщины, вон из аудитории! – замахал запиской,

- А вас, молодые люди, я этим х… буду на экзаменах иметь!

Или такой случай, он читал лекцию о событиях 1918 года. Открывается дверь и оттуда раздается голос:

- Армаис Константинович, Вас Владимир Ильич к телефону.

- Сейчас иду….   Что? Кто это сказал!?

Кстати об экзаменах. Старшекурсники нам советовали, что идти на экзамен к Армаису следует в поношенной одежде; независимо от билета, он всегда задает всем один и тот же вопрос; «Кто ваши родители, молодой человек?» Отвечать следует: «Папа - столяр, мама – прачка». В этом случае – «хорошо» гарантировано, в противном случае, - «неуд» и пересдача. Противным случаем я называю: родители из служащих, интеллигенции или, не приведи Господь, из дипломатов. Хотя я и знал билет, но пришлось соврать про родителей. Результат – «отлично».

А был случай, свидетелем которого был я сам. После майских праздников на переводческом состоялось внеочередное комсомольское собрание, причем только студентов первого курса. Проходило оно очень бурно, а поводом послужило следующее событие: двух наших студентов, «англичан» забрала милиция и посадила на трое суток за то, что они 9 мая пытались водрузить флаг с соседнего здания на пивнушку. Возмущенные столь кощунственными действиями, посетители заведения слегка намяли бока нашим студентам и вызвали милицию. Протокол события прислали в ректорат. Выступало много народу, в основном с осуждением поведения ребят, порочащее звание студента и т.д и т.п. На их фоне выделилось выступление их друга по группе, тот, выйдя на трибуну, что-то мямлил о том, что знамя – это не флаг, флаг – не знамя, короче пытался исключить политический подтекст. А потом на трибуну вползла старушенция лет восьмидесяти, преподаватель латыни, и начала защищать ребят:

- Что вы на них ополчились? Ничего страшного они не сделали, они еще молодые и не надо им жизнь портить…

В этот момент из задних рядов раздался зычный голос и Армаис Константинович устремился к трибуне:

- Замолчи, сука. Ты лучше всем расскажи, как ты перед Керенским голая на столе плясала!

Зал взорвался диким хохотом. Все превращалось в фарс. С большим трудом ведущие собрания смогли всех утихомирить. Как бы то ни было, но решение было суровым: из комсомола и института исключили не только провинившихся ребят, но и того парня, что говорил о знамени и флаге.

В хорошую погоду, весной и летом я любил пройти пешком до института или садился на троллейбус «К» - мы называли его «Кашка», а также ходил трамвай «А» - Аннушка. Так я знакомился

с городом, в котором живу, вспоминал те места , в которых я бывал раньше, когда был здесь с папой.

Летняя сессия прошла без эксцессов. Язык я сдал на «хорошо», остальные предметы, кроме латыни, тоже прошли без сучка и без задоринки. По латыни получил «трояк», но я его изначально запустил, - не хватало времени, весь этот год я вынужден был усиленно заниматься   французским.

Но не только учебой живет студент. Как бы он ни был занят, всегда найдется время и для веселья. Ведь не зря студенческие годы вспоминаются всегда с веселой улыбкой. В общаге у нас был телевизор, мы ходили в кино, - в «Метрополь», попариться, - в Сандуны, на стадионы, и дворцы спорта, зимой кататься на коньках, - в парк Горького. Даже в ресторане «Узбекистан» приходилось обедать. Стипендия была небольшая, - всего 35 рублей, да папа ежемесячно подкидывал 50 рубликов. Такой бюджет, в то время, давал возможность не только хорошо питаться, но и на развлечения хватало. Я позволял себе иногда посещать близлежащие пивные заведения, - бар в подвале Шашлычной на Богдана Хмельницкого, а особенно пивнушку в Старосадском переулке, с двумя залами, - Греческим и Георгиевским, так их в шутку прозвали завсегдатаи. В любое время, там можно было встретить кого-нибудь из наших, - общаговских. Удивительно, но кружка пива в Москве стоила 18 копеек, на две копейки дешевле, чем в Ташкенте. Самым крутым считалось посидеть, да в наше время именно посидеть, а не постоять, в «Пльзене» в парке Горького, где подавали креветки и настоящие чешские шпикачки. Были в Москве еще отличные заведения: «Жигули» - на Новом Арбате, но туда было трудно попасть из-за постоянных очередей и «Стекляшка» в Лужниках. Бывали мы и в «Риони» на старом Арбате, там вспоминаются шашлыки по-карски, на ребрышках, и в ресторане Арагви, рядом с памятником Юрию Долгорукому, – основателю Москвы. Три раза в неделю, по вечерам, в любую погоду, я ходил на тренировки в открытый бассейн «Чайка», рядом с институтом. Особенно весело было зимой, когда при температуре воздуха в минус 20 градусов, а воды плюс 27, парило так, что в двух метрах ничего не было видно. Тренер бегала по бортику и кричала: «Куда вы все подевались? Выполняйте программу». А мы, сбившись в кучку посреди бассейна, занимались своими разговорами. И устроен бассейн был для меня непривычно: сначала попадаешь в раздевалку, потом, в плавках, идешь в очень жарко натопленную душевую, в углу которой была устроена купель. Ты входишь в нее, воды по пояс, подныриваешь и оказываешься на свежем воздухе уже в бассейне.

Заканчивался первый, как оказалось, самый трудный для меня год в Москве. Пришлось научиться себя обслуживать, а главное систематически работать, чему меня не научила ни школа, ни последующие годы. Впереди были летние каникулы, а это не просто встречи с друзьями, близкими людьми, с новой, хоть и навязанной мне, семьей. Главной же задачей было постараться обеспечить себя материально на следующий год учебы, - папе было уже тяжеловато отрывать из месячного бюджета 50 рублей. Мои мысли дальше привычной в прошлом разгрузки вагонов не шли. Но у меня было запланировано еще одно дело. Сразу по приезду, я сдал практический экзамен вождения автомобиля, и к моим мотоциклетным, добавились еще и автомобильные «права» категории «В». Теперь я мог на законных основаниях гонять на папином «Запорожце». Я даже пытался на нем подработать немного деньжат, но опыта в этом деле у меня совсем не было, больше десяти-пятнадцати рублей за вечер не получалось.

И тут мне повезло. Ко мне в машину попросился молодой парень с большим грузом каких-то железок и объемистой сумкой. По дороге мы разговорились, он был из Саратова и сюда приехал на заработки. Профессия у парня была необычная – циркач-эквилибрист, звали его Валерой. Он ходил на лестнице. Работал на свадьбах. А в Ташкенте у узбеков сезон был в разгаре. Парень был мастером своего дела. Лихо взбирался и спускался со своей пятиметровой лестницы, становился на самый верх, на лоб ставил трехметровый шест с дымящейся кастрюлей наверху. Шест, вдруг, начинала падать на толпу, но оттуда ничего не выливалось. Трюк был в том, что циркач до представления наполнял кастрюлю дымом от папиросы, приоткрывал крышку, и все видели, как оттуда идет пар, он говорил «Шурпа» и взбирался на лестницу. Номер длился минут десять. Успех был полный. Завершив выступление, циркач с этой кастрюлей шел по кругу – собирал деньги. Хозяин, пригласивший артиста, платил ему 50 рублей. За одно выступление он в среднем зарабатывал до 150 рублей. Тут же отпал мой вопрос, где он получает заказы. После выступления к нему подошли человек пять и каждый пригласил его выступить и у него. Валерий записывал все приглашения в свой гроссбух, уточнял даты и время выступления. В тот, наш первый совместный, вечер у него было запланировано еще одно выступление. Расставаясь, мы договорились, что будем работать и дальше вместе. Без машины он успевал отработать только на двух свадьбах, а то и на одной. Моя доля должна была составлять 25% от заработанных им денег. Сказано – сделано. На следующий вечер мы побывали в трех местах: моя доля составила сто рублей. Свадьбы шли не каждый день, в основном в субботу и воскресенье, так, что ко времени моего отъезда в Москву, я успел собрать около полутора тысяч рублей. Из этих денег третья оставил маме, чтобы она продолжала мне посылать по 50 рублей в месяц (я посчитал, что так надежнее и привычнее) немножко взял с собой на первое время, а остальные отдал жене, чтобы ребенок ни в чем не нуждался.

За это время, побывав на многочисленных узбекских свадьбах, я понял, как это работает. То есть, каким образом, эти, не богатые в своей массе, люди могут собирать по 400-500 человек гостей. Всю свою жизнь, начиная с рождения ребенка, а их в узбекской семье трое-четверо, как минимум, родитель откладывает деньги на его будущую свадьбу. Это первый момент. Второе: как гость он постоянно вынужден ходить к своим соседям, и там делать пожертвования на устройство жизни молодой пары на первое время. Это такой своеобразный эвфемизм, на самом деле, свадьбы работают на принципе самоокупаемости. Сколько потратил, столько и собрал с гостей или даже больше. Известен случай, как в одной махале (квартале, по-русски), некий сосед регулярно посещал свадьбы соседей, но пожертвований не делал, хитрил, думал, не заметят. А когда пришла его очередь выдавать замуж дочь, он, естественно, изрядно потратился, но никто из его гостей- соседей, кроме детей не пришел. Увидев такое, приглашенный тамада все моментально понял, и во весь голос, по микрофону, заявил, что ноги его больше не будет в этом доме. Это был позор. Человеку пришлось уехать из этого района. Существует целая индустрия по проведению различных «тойев» - празденств. Работает там изрядное количество людей: одни, – поставляют радиоаппаратуру, другие, - готовят еду, в основном шурпу и плов, третьи, – приносят конфеты. Есть тамады, музыканты, артисты и танцовщицы. Все кормятся с этого стола. Подают им в отдельном месте, кормят, - от пуза. Сам ритуал свадьбы пропитан цинизмом, различными регламентами, читай обычаями, и табу. Главная задача: чтобы было не хуже, чем у соседа; чтобы было, как у всех. Сосед собрал 300 человек, - у меня будет 400. Чтобы добиться желаемого, идут на различные хитрости и уловки. Столы ставят удлиненной буквой «П». Там, где перекладина и в непосредственной близости к ней, на «ножках», размещаются наиболее уважаемые гости. По мере удаления, сидят просто соседи, а дальше, те, кто просто зашел, двери открыты,- праздник, и дети. Уважаемые гости получают еду и напитки в полном объеме, дальше всего уже меньше, а на концах столов, - только конфеты и чайники. Правда и туда заносят главное блюдо – плов. Я видел, как это делается: на большой ляган (блюдо) размазывается рис слоем в одну рисинку, а в середину кладется обжаренная кость, почти без мяса. Видимость соблюдена. Или водку пить по местным обычаям, как бы, не то, чтобы нельзя, но не приветствуется. Тогда ее подкрашивают и заливают в заварные чайники, а пьют из пиалушек, - чай, мол. Я несколько раз упомянул конфеты, - не просто так. Дело в том, что эти карамельки приносит специальный человек. Им, условно, сто лет, они как камень, к ним никто не прикасается, они кочуют со свадьбы на свадьбу в качестве украшения стола. Особенно густо их ставят в конце столов, - создать видимость изобилия. Я, конечно, немного утрирую, но важен принцип, а он соблюдается повсеместно. Таково хваленое восточное гостеприимство. Ложь, лицемерие и цинизм, замешанные на гордыне и относительной бедности. У меня сложилось твердое мнение, что истинным хлебосольством отличаются русские люди, прожившие изрядную часть жизни в Средней Азии. Они лишены всех этих табу и обязательств, их желание, как можно лучше встретить гостей, продиктовано не условностями и желанием кинуть понты, а внутренней потребностью, мы делаем это с радостью и любовью, не ожидая ничего взамен. Пусть, здесь в средней полосе России, мы и слывем за простаков, но иначе себя вести мы не умеем, да и не хотим. Потому, что, в первую очередь, мы делаем это для себя, не ожидая ничего в ответ.

Когда мы принимаем у себя гостей, то разрешаем им и их детям все: бегать, прыгать, везде курить, грызть семечки, купаться в бассейне и т.д., в разумных пределах, естественно. Правило такое: визит гостей, - дело временное, можно и потерпеть. Проводив гостей, можно и посетовать: «Уф, вот и еще один Мамай прошел».

Но, если мне в гостях говорят:

- В мой дом семечки не приносить. – Или:

- курить, - на лестничную площадку.

Я, как положено, безропотно повинуюсь, но в такой дом стараюсь, по возможности, больше не забредать.

Я здесь, как Вы, наверное, заметили, стараюсь не вдаваться в подробности моей личной жизни. Во-первых, это не является целью моего повествования, а во-вторых, скудность упоминания о моей семье, обусловлено отсутствием ярких, достойных описания событий. Все происходило обыденно, как у всех. Ничего интересного: пеленки, магазин, базар. Пока я находился в Ташкенте, они переезжали в дом моих родителей. Потом съезжали в дом тещи. Никакого особого сюсюканья, все прекрасно осознавали реалии произошедшего, все занимались своими делами, и всех устраивало сложившееся статус-кво.

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.