Вчера, несколько дней назад… Исповедь ташкентского пацана. Часть седьмая История Разное

Автор Михаил Мачула.

ЛЕТО. БЕСПОЛЕЗНЫЕ ХЛОПОТЫ

Южное лето вступало в свои права. Постепенно я вписывался в новые реалии местной жизни. Совместное девятидневное «приключение»   сблизило нас с Юрой. Мы гоняли по пляжам, кадрили девчонок, помогали Гере с перезаписью пластинок.

По вечерам, в Вечернем тупике собиралась маленькая банда на мотороллерах, и мы, потягивая пивко, пели под гитару Ученого модные тогда песни Окуджавы и Кима, Визбора и Городницкого. До сих пор помню:

Кожаные куртки, брошенные в угол,

Тряпкой занавешенное низкое окно,

Бродит за ангарами северная вьюга,

В маленькой гостинице пусто и темно.

 

А иногда, посадив сзади по девчонке, гонялись друг за другом по нашим узеньким улочкам, обливаясь водой или кидаясь кусочками глины.

В июле я наткнулся в местной газетенке на объявлении, что Ташкенте организован прием на Ульяновские полугодичные курсы повышения квалификации, по профессиям, среди которых стояло и бортрадист, гарантировавшие трудоустройство в ГВФ. После армии у меня было удостоверение и значок радиста первого класса. Причем, службу я проходил именно в ВВС. Я решил попытать счастья. Приехал по указанному адресу, показал документы о классности и написал заявление. Надо было еще справку с места работы, ее заменил военный билет, и медицинская справка. Тут я подстраховался, у меня уже был опыт с получением «Прав».   Офтальмолог и в этот раз не заметил подмены. Справку я получил. Потом был экзамен по профессии, тут я совсем не волновался, и прошел на «отлично». Через пару дней получил документ о зачислении слушателем «Курсов» и должен был прибыть в Ульяновск к 10 августа. Отец не был особенно против моего решения, лишь поворчал, что-то об институте и, что трюк с офтальмологом мне еще аукнется. Мама просто расплакалась, - опять предстояла разлука. Но она ошибалась, повод для расстройства предстоял другой.

До отъезда оставалось еще пару дней, и мы, как обычно, вечером сидели на своих отдыхающих «конях» и обсуждали наши проблемы. Мимо проходили две знакомые девчонки, и мы с Юрой предложили им подвести их домой. Они с радостью согласились. Топать им было прилично. Я завел «коня», она уселась сзади. Ее звали Люда, и мы были немного знакомы, Мы учились в одной школе, но она была из другого класса, а их было великое множество. Так, что многих знаешь только в лицо.  Я примерно представлял дом, где она жила. По дороге я узнал, что она студентка, перешла на четвертый курс в «Политехническом». Настроение у меня испортилось, я опять вспомнил, сколько лет я уже потерял. Ехали по узеньким знакомым улочкам, я повернул направо, дорога впереди меня была темной, - освещение не работало. И тут, через несколько метров, я почувствовал, что переднее колесо моего коня проваливается куда-то вниз. Я пытался затормозить, но безуспешно. Скорости почти не было, и я буквально шагом повалился куда-то в черноту.

Очнулся я от звука голосов нескольких человек. Люда стонала. Они пытались вытащить ее из ямы. Потом подняли меня. Стояла черная южная ночь. Я ощупал себя, - вроде ничего не сломано. Приехала «Скорая помощь» и Люду увезли с переломом ноги. Люди, которые нам помогали, оказались работниками милиции, русские, и жили в этом же переулке. Спиртным от меня не разило, что и предопределило их отношение ко мне. Они на «козлике» отвезли меня домой, пообещали, что с мотороллером ничего не случится, - поднимут и поставят его у себя во дворе. Было три часа ночи, значит, я провалялся без сознания больше трех часов. Да, еще попросили меня утром зайти в отдел и написать заявление о том, что случилось. Дело в том, что яма, в которую мы попали, на самом деле была строительным котлованом. Там был уложен П-образный перевернутый железобетонный коробом, а внутри находились две огромные, тоже бетонные трубы. По закону, стройплощадка должна была быть огорожена и освещаться в ночное время. Люда, при падении, ударилась ногой о край желоба, мотороллер стоя застрял между осыпавшейся стеной котлована и коробом, а я упал на правый бок, ударившись о ближнюю трубу. Если бы я ехал быстрее, то все это писать было бы некому.

Домой я явился весь ободранный, лицо в ссадинах и грязный. Как мог, объяснил родителям, что произошло, умылся и завалился спать. Проснулся в шесть утра от нестерпимой боли в правом боку и в пояснице. Папа побежал в соседний дом и вызвал «Скорую». Врачи повезли меня в новый корпус Института неотложной помощи, который построили уже после землетрясения. Папа поехал со мной. В приемном покое долго не могли определить, куда меня поместить. Стоял вопрос: в хирургическое отделение или в травматологию. У меня взяли анализ крови, но им был нужен анализ мочи, чтобы увидеть, нет ли у меня кровоизлияния в правой почке. У меня долго не получалось, тогда с помощью катетера   выяснили, что крови в моче нет. Надобность в срочной операции отпала, и меня определили все равно в хирургию. В травматологии не было свободных мест.

В палате лежало пять мужиков, шестая койка было свободной. Один парень, лет тридцати, открыл глаза и сказал:

- О, хлопэць, тебе повезло, только бельишко сменили. Помэр, дядьку Игнат.

Но мне было наплевать. Я был без сил, еще в приемном покое, когда выяснилось, что операции я избежал, меня обкололи всяким обезболивающим и снотворным. Мне поставили капельницу, и я провалился в глубокий сон. Проснулся вечером, опять уколы и капельница. Через пару дней, чтобы успокоить боль, мне уже хватало горячей грелки под правый бок.

Острое состояние постепенно уходило, я стал больше общаться с моими соседями, выходил побродить в коридор и на лестницу, покурить. Большинство больных моего отделения говорили по-украински. Из окна я видел что, прямо напротив больницы разбит большой палаточный городок. Мне сказали, что это городок украинских строителей. В моей палате тоже были одни украинцы с колотыми и резаными ранами, жители этого городка.

Тогда-то я и сообразил, отчего так изменился наш город. Его изменило не землетрясение, а понаехавшая со всего Союза, не имевшая у себя дома ни кола, ни двора, шантрапа, погнавшаяся за длинным рублем. Представьте себе, поехал бы, в неведомо какие условия, за тридевять земель, человек, крепко стоящий на ногах у себя на родине. Они селились компактно в городках, носивших имена мест, откуда они приехали; в городках, где в быту царили свои, почти воровские порядки. За эти несколько лет, что они находились в нашем городе, глядя на них, подражая им, подросла окрестная молодежь. Строители были столь многочисленны, их влияние, - столь сильным, что наш веселый, мирный, ласковый город на смог переварить, налета этой саранчи.

 

НАЧАЛО ПУТИ

Продержали меня в больнице двадцать дней. Бок почти не беспокоил, но выяснилось, что у меня сломаны кисти обеих рук и срослись неправильно. С внешней стороны образовались уплотнения, которые вызывали острую боль при попытках сжать кулак или пальцы. Юра мне помог притащить и с помощью домкрата выправить приплюснутую к сиденью переднюю часть мотороллера. Мы его кое-как обслужили, подкрасили, где надо и отвезли на базар. Я остался без колес. Но в моем нынешнем положении мотороллер для меня был бесполезен.

Нужно было, что-то решать. Курсы бортрадистов провалились вместе со мной в котлован, я пропустил начало занятий. Да и не о какой морзянке речь не могла больше идти, - руки меня не слушались. Меня выручила жена моего крестного – Надежда Ивановна. Она работала секретарем ректора ташкентского иняза и предложила попробовать устроить меня в лабораторию технических средств обучения, сокращенно ТСО.

Заведующий лабораторией, Михаил Семенович, сначала принял меня довольно сухо, но когда выслушал мою историю, как-то подобрел и взял меня на работу с испытательным сроком на два месяца. Причину его внезапной ко мне доброты я узнал позже, когда познакомился с сотрудниками лаборатории. Всего на трех факультетах работало человек пятнадцать, и половина из них были в той или иной степени калеками. Сам Михаил Семенович знал, что у него лейкемия, у заведующего на французском факультете, - был одна почка, у моего соседа по кабинету, - было полжелудка, были хромые и горбатые. Так, что мое состояние полу-калеки пришлось как нельзя кстати. Первое время, я не мог одной рукой повернуть ключ английского замка. Приходилось зажимать его между двух ладошек, и тогда он поддавался. Первые три месяца я трудился в поте лица, - ставил магнитофонные записи студенткам. Ребят можно было по пальцам пересчитать.

Постепенно руки переставали меня доставать, я уже довольно успешно управлялся не только с ключами, но и с более тяжелыми и сложными инструментами. Так, что, когда пришло время выбирать, кого посылать с аппаратурой лаборатории на хлопок, - выбор пал, естественно на меня.

Выехали мы на автобусах рано утром и, часам к трем, добрались до места. Выгрузили нас можно сказать, в чистом поле. Три барака, вокруг хлопковые поля Местные власти подвезли допотопный бензиновый генератор и мне, как представителю технической стороны среди гуманитариев, пришлось налаживать свет в этих бараках. Я провозился часа два, и мои усилия увенчались успехом. По сути – это был простенький мотоциклетный двигатель. Тем вечером студентки были со светом, а утром я включил микрофон, через громкоговоритель разбудил народ и включил магнитофон с кассетой Битлз. Я бы предпочел Шарля Азнавура, но это был английский факультет. После завтрака все ушли на работу, и тут мой генератор сдал. Я провозился с ним до обеда, безуспешно. Тут надо добавить, что конструкция генератора была такой, что заводная ручка выскакивала после каждой попытки его завести. Она представляла собой изогнутую толстую железку, на конце которой был приварен торцевой ключ. Перебрав в очередной раз карбюратор, и почистив фильтр (я грешил на грязное топливо) я крутанул рукоятку, она выскочила и звезданула меня по зубам. Губа была разбита, я выплюнул кусок верхнего переднего зуба и взвыл от ярости. Было очень больно и обидно. Ребята-повара среагировали моментально. Залили в меня полбутылки водки и затолкали в рот несколько ложек плова. Подошедшее местное начальство, выслушало объяснение представителей деканата и тоже недолго думало. Через некоторое время к моим услугам был подан совхозный «козлик» с водителем и они, совместными усилиями, домчали меня в Ташкент, прямо домой     Утром я вышел на работу показал и рассказал все Михаил Семеновичу. В этот же день другой наш сотрудник уехал мне на замену.

Мне же предстояла пренеприятнейшая процедура, - выдирать остатки выбитого зуба, да и сама мысль о посещении зубоврачебного кабинета, не вселяло в меня оптимизма. Другими словами я просто трусил. Я тянул, как только мог, но нерв был открыт, и доставлял мне много неприятных минут. Когда я решился, то все произошло быстро и почти безболезненно. О девушках и тому подобных удовольствиях пришлось на время забыть.

Подходил к своему концу 1968 год. Зима для Ташкента выдалась на редкость суровая. Новый Год я встречал без родителей, - они были в Москве. Папа с бригадой готовили выставку в Кремле, и мама поехала с ним. Я же был в эту ночь в компании друзей, и надеялся, что с этим годом закончатся мои злоключения: пятнадцать суток, падение с мотороллера, выбитый зуб. Еще я пропустил курсы бортрадистов, - не много ли для одного, пусть и високосного года. Вспоминалась в этом году лишь одно знаменательное и приятное событие, - естественно дембель.

Меня перевели работать в новое здание факультета французского языка, расположенного в старом городе на Чор-су. Работы было выше крыши: пришлось оборудовать несколько аудиторий, где студенты могли заниматься с использованием технических средств обучения. Мы прокладывали в стенах километры проводов, вставляли магнитофоны в столы, устанавливали и коммутировали рабочее место преподавателя, потом отлаживали все хозяйство. К весне, к нашему удивлению, все было закончено, и, как ни странно, работало. Я вновь рассекал на мотоцикле, папа немного помог деньгами, и я позволил себе ИЖ «Юпитер» с коляской, мой последний мотоцикл. Больше мотоциклов у меня не было. По крайней мере, пока.

Закончился учебный год, здание опустело. Мы же продолжали наше ежедневное бдение. Изредка к нам в лабораторию заглядывал кто-нибудь и препов. С ними со всеми были налажены отличные, почти приятельские отношения, и вот, в один из таких дней, за разговором возникла мысль: а что же я жду? Почему бы мне не поступить здесь на вечернее отделение? Сказано – сделано. Взял из библиотеки необходимые учебники, по истории, по французскому языку и начал вспоминать, то, что забыл и то, что не знал никогда. Впереди до экзаменов было два летних месяца и мне пришлось изрядно попыхтеть, восстанавливая в памяти школьную программу.

С Юркой и компанией почти не встречался. Работа - дальний свет, учебники, конспекты, - все это не способствовало прежнему праздному времяпрепровождению. По выходным, иногда, как по привычке, попивали пивко, но прежних, близких откровенных отношений уже не было, - каждый пошел своей дорогой. К тому же вернулся, наконец, наш друг Игорь, после своей, почти четырехлетней службы в армии. Так, что Ученый был не одинок в своем праздношатании, и, я подозреваю, что он не особенно переживал, что наши встречи практически прекратились.

Не могу не написать, и не без гордости, что папина бригада закончила трудиться над новой экспозицией узбекского музея Истории. Был проведен всесоюзный конкурс среди профильных музеев, и наш музей вошел в первую пятерку за лучшую экспозицию. Первая премия не присуждалась. Все художники из папиной бригады получили Грамоты Верховного Совета республики. Это было признанием творческих успехов и очередной шаг наверх. Поэтому, когда осенью встал вопрос, какой бригаде отдать заказ на художественное оформление вновь построенного здания музея В.И.Ленина, а успеть надо было к 22 апреля – столетию со дня рождения вождя, ответ был всем ясен: «варягов» приглашать не будем, как настаивала Москва, а все сделаем собственными силами, есть бригада Коника.

В институт я поступил. Экзамены с грехом пополам сдал, хотя и чувствовал, что меня, как своего, тянут. Все же после школы прошло уже пять лет.

Начиная с 1968 года, климат в Ташкенте изменялся, прямо на глазах. Зима была холодная и снежная. Помню, 4 января стоял на перроне и ждал московский поезд. Приезжала мама. Замерз, как цуцик. Было минус 28 градусов, это у нас-то, в Ташкенте. Она, как увидела меня , прямо там вытащила из сумки мужскую кроличью шапку и надела на меня. В тот момент, это был царский подарок.      Летом тоже, - вдруг пошли дожди. Раньше такого никогда не было. Мы, с ребятами склонялись к тому, что причина изменения климата кроется в двух недавно построенных водохранилищах: Чарвакском и Чардарьинском., оба в шестидесяти километрах от города. Особенно большим была «Чардарья». Там просто тупо построили две плотины в течении реки Сыр-Дарья на расстоянии 80 километров друг от друга, и посередине сделали шлюз, для спуска воды в Голодную степь. Разлив получился широчайший. Мы часто ездили туда купаться и порыбачить. Иногда с ночевкой, тогда варили уху из свежепойманной рыбы. Было незабываемо.

Летом 1968 года, до экзаменов в институт, мне все же удалось отвлечься от подготовки, и вместе с папой и мамой, съездить на мотоцикле на Иссык-Куль. С заездом к нашей родне, - Мише и тете Оле, живущих в городе Джамбуле, нам как раз по дороге. У Миши росли два моих племянника: Саша и Юра, оба еще ходили в школу. И оба позже стали капитанами-речниками, ходили по Волге. Миша сам построил свой двухкомнатный дом на металлическом каркасе. Обогревался дом котлом на мазуте, но привычных батарей не было. Была стенка между комнатами, представлявшая собой огромный металлический бак, наполненный водой. Такого способа отопления я нигде больше не встречал. Добрались мы до моря без особых хлопот: я за рулем, папа сзади, мама в коляске. Устроились на берегу, поставили палатку, а мама настояла на том, что спать будет в коляске. Мы набросали в нее соломы, и все равно ей было очень неудобно. После первой ночи она никак не показывала, что не выспалась. Согласилась перебраться в палатку только тогда, когда я сказал, что в этой коляске она выглядит, как в гробу. Но и там она привязала леску к мотоциклу и себе за большой палец ноги, - боялась, что украдут мотоцикл. Впечатления от Иссык-Куля непередаваемы; с погодой нам повезло, на небе за семь дней – ни облачка. Солнце так печет, что за пару дней успеваешь сгореть, облезть и опять загореть. Загар коричневый, шоколадный, без ташкентского бронзового оттенка. Ночное небо в долине Иссык-Куля незабываемо, все-таки высокогорье, звезды, как блюдца, Млечный Путь, действительно, как разлитое по черному небу молоко. Сколько раз я там ни бывал, то всегда жалел, что не взял с собой карты звездного неба; все мои познания в созвездиях заканчиваются Малой и Большой Медведицей, да Полярной звездой. Найти бы на небе Путеводную звезду, да опять карту забыл.

Но кое-какой выбор я для себя уже сделал, Начиная с сентября месяца, кроме работы, по вечерам, четыре раза в неделю я стал ездить в наш институт, в здание, где я начинал работать, на Пионерской улице на Чиланзаре. Со всеми преподавателями я был знаком. Это были те же тетки, что преподавали и на дневном отделении, а вечером подрабатывали со студентами-вечерниками. С преподавателем истории, бывшем командире танкового полка, горевшем в своем танке во время войны, мы несколько раз на моём «Иже» гоняли на рыбалку на Чардарью в военное хозяйство. Когда надоедало сидеть с удочкой, то мы забрасывали сеть и привозили домой полную коляску лещей, судаков, жерехов и другой всякой мелочи.

Я, наконец, сумел закрыть дырку у себя во рту. Сделать это нормально в то время, оказалось непросто. Куда я ни обращался, везде говорили: с двух сторон или железо, или золото, посередине пластиковый зуб. Меня такое решительно не устраивало. В конце концов, я вспомнил, что еще до армии, в Чимгане, один из любителей горных лыж, был стоматологом, и я знаю, где его найти. На склоне мы здоровались, но наше знакомство на этом и заканчивалось, он был намного старше меня. Я приехал к нему в поликлинику, он меня вспомнил, осмотрел мою проблему и согласился помочь. Правда, предупредил, что процедура будет довольно неприятная. А так как будет обточен всего один зуб, то жить придется с осторожностью: ничего твердого не кусать, и всегда помнить об этом. В назначенный день, я, выжрав пачку анальгина, сел к нему в кресло, а через неделю,   уже ходил весь из себя гордый с полным набором зубов во рту. Заканчивая тему зубов, скажу, что до сих пор у меня сохранились почти все зубы, и нет ни одной пломбы. И причина такого положения дел, уж точно не в генах, оба моих родителя страдали от зубов, а в том, что я в армии получил гастрит и почти всю жизнь ложками поглощал соду, что постоянно создавало нейтральную среду во рту. Долой кариес.

В десятых числах октября на работе объявили, что Институт едет на хлопок и мне придется везти аппаратуру с французским факультетом. Новость эту я воспринял спокойно. Из мужиков я был самый молодой и самый прямоходящий, а женщин не посылали.

Как-то незаметно сложилась компания: я, Алик, и Виля. Виля был на четвертом курсе и в этом году заканчивал институт. Его старшая сестра, заведовала кафедрой лексики французского языка, и оттого ему училось легко. Правда, как он сам признавался, ему нужны были только «корочки», а французский язык, как дополнительная нагрузка. Поэтому он его практически не знал. Он был старше меня на пять лет, рано полысевший, но очень спортивный, жилистый, и играл в гандбол на довольно высоком уровне. Виля был татарином и позже я узнал, что у него другое имя и отчество. Но в то время он ходил такой, весь из себя русифицированный, добротно прикинутый, любитель поржать с поводом и без оного. Свое будущее он видел на спортивной стезе, и в то время не знал, насколько ему пригодится знание языка. А оно ему очень пригодилось. Владение французским языком, в будущем, помогло ему работать тренером гандбольной команды в Алжире и национальной сборной в Марокко.

Алик был узбеком, естественно у него было и местное имя, но для меня это было не важно. Человеком он был, да и сейчас есть, хорошим, веселым и не жадным. На хлопке Алик быстренько пристроился при кухне, и на поле не ходил. Алик вылетел из института после первого курса, не сдал сессию, но дружить мы не переставали. Этому способствовало наше соседство, - мы жили в двух кварталах друг от друга.

Вот так мы и жили, я – при начальстве, Алик – на кухне, Виля – трудился на полях борьбы за рекордный урожай. Было весело, и полтора месяца, - пролетели быстро. К нашей веселой компании примкнули две девчонки, студентки третьего курса: Элла, - белоруска, и наполовину узбечка, Лариса. Я тогда и предполагать не мог, что мои отношения с Ларисой затянутся на, почти, девять лет, и будут отравлять мне, да и моим близким, жизнь все последующие годы.

А тогда, все казалось простым и безоблачным. Вплоть до весны, когда у Вили начались выпускные экзамены, мы продолжали все встречаться, ходить в «Уголок» и в другие недорогие заведения, доступные студентам, да и просто приводить вместе время. К началу лета, учебный год закончился, Виля сдавал экзамены, Алика из института, что называется «попросили», а Лариса, на правах моей бывшей подружки, время от времени заходила в нашу лабораторию, когда меня там не было, наша компания, как я думал, окончательно распалась. Остались мы вдвоем с Аликом, но он быстро устроился на работу в СМУ, по наладке сигнализации.

У меня тоже дел было, как говорится, по горло. Сдав экзамены за первый курс, я окончательно осознал, что никаких, а тем более глубоких знаний, я на вечернем факультете, да и на дневном тоже, пример Вили, не получу. Самому пахать в такой благоприятной обстановке, когда зачетку просто передавали преподавателям и получали назад с отметкой «отлично», никакой силы воли не хватит. Был и другой фактор: национальность. В Ташкенте, на удачную карьеру с языком, мог рассчитывать только национал. Для русского паренька, со связями и без связей, будь он семи пядей во лбу, открывалась дорога только на третьеразрядные роли. Нужны были капитальные знания, чтобы чего-то добиться в этом городе. Но ташкентский институт, по определению, не мог дать такие знания. Сами преподаватели, с трудом ворочая языком, пытались, что-то изобразить на языке Гюго и Вольтера. Из таких моих рассуждений родилось простое, как жизнь, решение: нужно учиться, раз уж я выбрал это направление, в лучшем институте страны. Их было два: МГИМО и Иняз им М. Тореза, переводческий факультет. Оба располагались в Москве, но первый был недоступен, там вступительные экзамены проходили в июле, а был уже конец июня, и я не успевал. Оставался только МГПИИЯ. Шансов было немного, но я решил попытать счастья, но все же предварительно подстраховавшись.

Я написал заявление в деканат, с просьбой перевести меня на дневное отделение с зачислением на второй курс. Ответ был положительный. Далее, я упросил, мою, почти родственницу, Надежду Ивановну, вытащить из дела «Аттестат зрелости». Без проблем. Третье и последнее: продать мотоцикл, иначе денег на поездку будет взять негде. У родителей просить на такую авантюру, было стыдно. А вдруг все будет зря? Уверенности не было, - все-таки московский ВУЗ, куда, мол, нам со свиным рылом, да в калашный ряд. Мотоцикл, мой «Ижок», продался быстро, в один день. Купил билет на самолет. Вылет через три дня. И тут грянул гром.

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.