Вчера, несколько дней назад… Исповедь ташкентского пацана. Часть пятая История

      Автор Михаил Мачула.

СЛУЖБА

По прибытии на «47 км» нас со Славкой разбросало в разные стороны. Он остался в городе Раменское, там находился один из батальонов нашего полка, а я поехал дальше в село Донино, где и стоял наш полк. Правда, не в самом селе, а рядом в лесу.

На следующее утро, с места в карьер, начались солдатские будни. Подъем за 45 секунд, зарядка на морозном воздухе. Затем туалет, пришить свежий подворотничок, и на завтрак. Потом – развод на работы или на занятия, чаще на работы. Жили в казарме, кушали в огромной палатке, попутно строили себе столовую, а потом гаражи, а потом клуб, а потом штаб, а потом, а потом.                         Восемьдесят процентов учебного времени, отведенного в первые шесть месяцев службы, мы строили, строили и строили. Заодно успевали ходить в наряды и в караул. Признаюсь, удивили украинские ребята. Удивили своим страстным желанием выслужиться, быть всегда на виду, первыми отвечать на вопросы и бежать исполнять команды. Если, а это бывало очень часто, твоим командиром являлся «хохол», то спокойной жизни не жди. Гоняли они нас, как сидоровых козлят. Я позже понял, что «хохлу» без лычек домой возвращаться нельзя, особенно деревенским. Это традиция, если хотите, образ жизни. В армию их провожали всей деревней. Старики говорили напутственные слова: «Не подведи, не опозорь честь отцов…» и все в таком духе. Вот они и рвали жилы, вернуться домой рядовым, без лычек, - равносильно позору. В противном случае, - почет и уважение, невесты крутятся вокруг. Сам председатель «колгоспу» руку пожмет, и все в жизни будет складываться как надо. Вот такие реалии. Ко мне в гости на первом году службы приезжали папа с мамой и папина сестра, - тетя Оля. Мне дали два дня отпуска. Я был счастлив, соскучился.

Как-то раз, мы сидели за столом, обедали, я возьми и пожалуйся:

- Все бы хорошо, да вот хохлы заедают.

За столом на мгновение возникла пауза, неловкость, но потом все продолжалось, как прежде. Позже мама пожаловалась, что, когда я ушел, тетя Валя, устроила ей форменный скандал:

-   Кого, она воспитала?

- Как могу я своих соплеменников называть хохлами?   «Воспитала настоящего кацапа», - таков был ее вердикт.

Я же действительно не чувствовал себя украинцем. Русский мальчик из Ташкента. Хотя я всегда был смуглым, и меня принимали за татарчонка. Но это я в папу такой. Если в Ташкенте он надевал тюбетейку, то к нему узбеки обращались по-узбекски.

В апреле в Ташкенте произошло землетрясение. Тех солдат, у которых пострадали дома, отпускали в краткосрочный 10-дневный отпуск. В нашем доме было все в порядке, даже новых трещин не появилось, и папа решил схитрить. Нам проводили газ, и он разрушил старую печь-голландку. Вызвал комиссию из военкомата, но те не повелись и посоветовали восстановить печку своими силами, а сын пусть служит.

К середине лета мы сдали экзамен на классность и из учебного батальона были распределены в боевые подразделения. Меня выучили на радиста, - это морзянка, плюс печатание на машинке. Мне это дело сразу полюбилось, и я сдал сразу на второй класс. А еще в «учебке» я вспомнил старое и открыл секцию бокса. Ко мне на тренировки ходили в основном «старички» из боевой роты и несколько салаг моего призыва. Как это сейчас ни звучит странно, но в нашем полку даже намека на «дедовщину» не было. Был вопрос простого уважения старослужащих и некоторые границы, этического порядка, которые следовало неукоснительно соблюдать. Но мои занятия боксом в моих отношениях со старичками разрушило и эти преграды. Когда нас распределяли по должностям в боевой роте, меня отвел в сторону старшина роты. Ему самому дембель был через пару недель, Он мне предложил отправиться служить в Москву в штаб авиации Московского округа на Ленинградском проспекте, во взвод радистов, откомандированных туда из нашего полка. Как бы в знак благодарности за ту «сладкую» науку, как ее называют американцы, которой я старался его обучить. Такое предложение было верхом мечтаний. Прощай лопата, шагистика и тревоги с пятнадцати километровыми марш бросками в полной амуниции. Прощай ежедневные стояния на плацу, выслушивая, как командир полка распекает своих подчиненных, даже замполита, Героя Советского Союза, - боевого летчика, подполковника Собковского. Прощай, как оказалось, постоянное недосыпание и неутихающее чувство голода.

В Москве действительно все было по-другому. Нас было двенадцать человек, разделенные на три смены: с восьми, с четырех и с двенадцати ночи до утра. Все салаги, такие как я ходили в ночь. О боевой работе распространяться не буду, но она особенно не тяготила. Время тянулось медленнее, когда нечего делать. Начальства особенно не чувствовалось, - старшина-сверхсрочник, в свое время побывавший на Кубе в разгар кризиса и старлей, озабоченный больше, как выиграть у старшины в шахматы, чем нашей дисциплиной. В шесть вечера они хватали манатки, назначали старшим первого попавшегося на глаза солдата , - и были таковы. Среди нас, срочников, не было даже ни одного ефрейтора, - все рядовые. Дисциплины не было до такой степени, что один из наших «старичков» набрался наглости и при помощи своего друга, штурмана «Аэрофлота», слетал на три дня домой в Красноярск. Мы, естественно, прикрывали. На вечерней поверке на его фамилию орали: «На смене». В свободное от смен время мы ходили в ЦСКА на хоккей. В форме нас пускали без билетов. Переодевшись в спортивное, по вечерам бегали по ночной Москве, добирались до стадиона «Динамо», возвращались назад и в «Петровском парке» в маленькой забегаловке ели пельмени со сметаной и пили по кружечке бочкового пива. Иногда, в гражданке, просто гуляли по Москве.

Несколько раз нас вызывали на учения, летом и зимой. Было интересно. Какое-то разнообразие в повседневной текучке. Особенно запомнилась двухмесячная подготовка к воздушному параду летом 1967 года. Меня определили в экипаж подвижной радиостанции на базе грузовика ЗИЛ-157. Мощнейшая была машина. Нашей задачей было, получив определенный сигнал на какое-то время зажигать дымовые оранжевые шашки. В это время над нами пролетали истребители МИГ-21 и тяжелые транспортники. Парад должен проходить в Домодедово и наша точка, расположенная у деревни Шахлово, поблизости от города Серпухов, была первой на маршруте самолетов. Следующая, ближе к Домодедово, была в 5 километрах от нас. И так далее до аэропорта. Для летчиков, идущих на большой скорости, наши дымы превращались в сплошную полосу и выводили их прямо над правительственной трибуной.

Где-то, через неделю после начала нашей работы, а мы окопались прилично три палатки, автомобиль с антеннами, посыпанные песком дорожки, отделанные дерном, - к нам пожаловала делегация местных мужиков: узнать, что, мол, роем? Почему оранжевый дым? И все в таком роде. Капитана – нашего старшего не было на месте, сержант, воды в рот набрал. Тогда наш водитель, Колька Рыбкин из Оренбургской области, сквозь зубы, так:

- Понимаете, мужики. Тут такое дело. Сами думайте. Уран тут нашли.

Сказал, повернулся и пошел в сторону. Пошутил, так сказать.

Результатом этой шутки был «международный» конфликт. Мужики поверили и один из них даже надумал продавать свой дом и уезжать с поганого места, куда подальше. Приходили через пару дней, еще люди и им пришлось рассказать правду, зачем мы здесь и, что делаем. Кольку поймали и изрядно поколотили. Этого мы стерпеть не могли. Прямо ночью, сорвав антенны, мы приехали к обиженному мужику. Капитан пошел разбираться. Мы ждали в машине. Минут через двадцать выбегает из дома местный мальчуган и жестом зовет нас в дом. Оружия нам не выдавали, так, что мы, намотав ремни на руки, пошли в дом. Но первое оказалось излишним, - в горнице стоял пир горой, дым коромыслом.                                                                               Конфликт был исчерпан. Так мы подружились с деревней.

Чуть позже, дней через пять, Колька, деревенский парень, заметил на дереве нечто. Этим нечто оказался пчелиный рой, вылетевший из улья. Для меня рой, и рой, а для Кольки, - возможность подработать. Он полез на дерево, обернул пчел своей гимнастеркой, не обращая внимания на укусы пчел, проверил на месте ли матка, слез на землю и побежал продавать в деревню свою добычу.

Были еще посещения пионерского лагеря, танцы-обжималки с пионервожатыми и воспитательницами. Все было весело и было все.

Так пролетели полтора года. Вот и я через несколько дней стану «старичком». Но дослужить спокойно мне не пришлось. Вышел закон, по которому единственного сына при пенсионерах родителях запрещалось призывать в армию, а тех, кто уже служит, - демобилизовать досрочно. В полку быстренько просчитали ситуацию и вызвали меня дослуживать в полк, в лес под Раменским.

Дело было в том, что по давно заведенному порядку, всех «москвичей» за пару месяцев до увольнения в запас вызывали в полк и давали так называемую «дембельскую» работу. Солдаты сбивались в группки, брали «аккорд» и, не разгибая спины, старались закончить работу как можно быстрее. Я же был в этот раз один в таком положении и мне не могли поручить строить дорогу. Но выдумали. Они знали, что я могу писать плакаты, владел чертежными перьями и карандашами. Короче поручили мне переоформить «Красную комнату» в клубе.

Мама писала, что все необходимые документы она уже сдала в военкомат. Оставалось ждать, когда провернется неторопливое колесо бюрократической машины. Поэтому я особенно не торопился с окончанием работы в клубе. Потихоньку писал особо трудоемкие тексты Присяги и «Моральный кодекс строителя коммунизма», всего и не упомнишь, но работы было много. На виду оставлял кое-что, создавал видимость. Замполит поторапливал, говорил, что не успею, но я понимал, что он придумал мне еще какую-то работу. Но я гнул свое.

О том, что пришли мои документы, я узнал день в день. Мне по секрету сообщил штабной писарь, мой земляк из Ташкента. Начальство, - молчало. Замполит забежал в клуб на следующий вечер и ахнул от неожиданности. «Красная комната» была готова. Я вытащил из загашника и развесил все свои работы. Он, было, заикнулся о том, что некому, кроме меня, говорил что-то, о том, что надо еще сделать.   Я его перебил, что никогда себе не позволял, назвал по имени отчеству и сказал, что я в курсе, что мои документы пришли еще вчера и мне пора домой. Он крякнул, матюгнулся и ушел. Через три дня я уже был в Москве, покупал подарки маме с папой и себе, очень модное тогда, джерсовое пальто. У меня оставалось еще немного деньжат, и я переоформил с доплатой мой солдатский проездной на поезд на билет на самолет. На следующее утро, 8 марта 1968 года я смог, наконец, вздохнуть, воздух родного дома. Моя служба длилась два года, три месяца и пятнадцать дней, - потому что год, будь он проклят, был високосный. Но в тот момент я не знал, что военная форма мне очень скоро опять пригодится.

 

ЧУЖОЙ ГОРОД

Когда я улетал из Москвы, была ранняя весна, но скорее, поздняя зима. Вокруг поля были покрыты старым, серым лежалым снегом. Дни стояли хмурые, зябкие, не зря говорят: «Пришел марток, – наденешь пару порток». Так, что моя обновка – джерсовое пальто, отправилось ждать лучших времен в солдатский рюкзак, благо не мялось, а я в бушлате и солдатской форме поспешил в Домодедово.

Домой прилетел рано утром, меня никто не встречал. Мама и папа, естественно, обрадовались. В то время со связью было туговато, телефона дома не наблюдалось, а со всякого рода телеграммами, я не стал заморачиваться, короче, я свалился, как снег на голову.

Первые дни пролетели, как во сне: встречи дома, с друзьями, но постепенно новизна пропадает, все занимаются своими делами, и ты остаешься один на один со своей главной мыслью: что же дальше делать?

Но это могло подождать, а пока самое время было насладиться свободой, молодостью, ташкентской весной, бушующей вокруг. Когда я уезжал в армию, то оставил родителям немного деньжат, вырученные от продажи мотоцикла. На первое время хватит. Хватило даже на подержанную «Вятку». Я опять был на колесах, хотя я и не любил, когда между ног не было бака. Мотороллер, - это такой суррогат-заменитель. Но на первое время пойдет.

Из всей нашей компании доступен был только Юрка, он призывался на год раньше меня и околачивался в Ташкенте уже с осени и работал на полставки в каком-то НИИ. Он был мастером на все руки, разбирался в радиоделе и носил кликуху, - Ученый, - созвучную с его фамилией. Мишка Зильбер, с которым мы путешествовали по Иссык-Кулю, в армию не пошел, потому, что Зильбер, папа отмазал, и за это время успел жениться, то есть был недосягаем. Еще один наш дружок, Игорь Гороховский, - Горох по-нашему, но так звал его только Юрка, -  несмотря на все усилия его матери, в армию все же загремел в один год со мной, но попал на флот подводником, а там служили в то время на год больше, чем Советской Армии. Так, что ждали его приезда лишь следующей осенью. Был еще Яшка – Янкель. Но он воспитывал своего второго ребенка. Ему было не до нас. В армии он тоже не был, хотя подозреваю, что был бы рад там оказаться: но его отбраковали. Людей забирали в армию, начиная от определенного размера и «Янкель» не вписался. Он был ростом 149 см, ходил в туфлях на высоченных каблуках и подкладывал внутрь еще свернутые куски газет. Человечек был отменный, без комплексов, веселый, неунывающий, всегда с кучей анекдотов во рту. Нам его не хватало.

Получалось так, что наша дружная компания развалилась и, на какое-то время, мы с Юрой-Ученым остались вдвоем. Но изменилось не только это.

Неузнаваемо изменился сам город, он бурно расстраивался. Повсюду кипела стройка. Возникли новые кварталы и целые районы. Все давно забыли о ночных субботних гуляниях, изменился ритм жизни, отношения между людьми. Народ ходил хмурый, спешил по своим делам, не глядя друг на друга. Не стало того центра, по которому мы так любили побродить. Землетрясение его разрушило. От ГУМа осталась только внешняя стена. Пустыри, – на месте «Искры», «Молодой гвардии» и цирка. Самые большие разрушения произошли на Кашгарке - районе, где селились в основном евреи и эвакуированные во время войны беженцы - он был разрушен полностью.

Но главное, не в этом. Изменился дух города. По вечерам он буквально вымирал. Исчезла та атмосфера праздника, что царила в Ташкенте до землетрясения. И причиной этого не мог быть катаклизм. Через несколько месяцев я понял, в чем дело. Но для этого мне необходимо было попасть в больницу.

Люди, которые пережили землетрясение и жили здесь все это время, не так остро ощущали произошедшие перемены. Они происходили у них на глазах и были растянуты по времени. Для меня же все, что я видел, было сравнимо с шоком. Рушился прежний мир. Я вернулся в свой, но уже чужой город. Самой большой потерей для меня стало исчезновение моей «малой Родины»: совсем не стало улицы Мало Госпитальной, и, со слезами на глазах, я увидел, что нет больше моего дерева.

Я вспомнил, как, еще мальчишкой, спросил у старика-узбека, жившего неподалеку, сколько лет этому дереву. Он, щупленький сидел на корточках у ворот своего двора, кутался в чапан и щурился на заходящее летнее солнце. Потом раскурил свою козью ножку, подумал и ответил:

- Не знаю, сынок. Помню, когда я маленький был. Мы на него за тутовником лазили. Вкусный был. А дерево? Он тогда тоже такой же большой был. Трудно наверх залезть.

Теперь же, на месте нашего, такого уютного дворика, проложили широкий проспект. Потеря была невосполнимой, меня лишили части моей сущности, как если бы не стало кого-то из близких и дорогих мне людей. Лишили того, что я так любил и, что приходило мне во снах. И я многое в жизни отдал бы за возможность в старости поговорить с мальчишкой о возрасте моего дерева, моего любимого шершавого и гордого тутовника, даровавшего нам прохладу в летний зной, сладость своих плодов, радость своего общения в минуты слабости и мальчишеских сомнений.

В Ташкенте стало плохо с пивом. Нет, конечно, пиво можно было купить, но это не значило, что его можно пить. Ценилось пиво только 6-го пивзавода, как бочковое, так и бутылочное. В магазинах взять это пиво было проблематично, - его сразу разбирали. Правда иногда мать Юрки, работавшая продавщицей в 1-ом Гастрономе на улице Карла Маркса, нас баловала, но редко. Мы наладились ходить в буфет на шестом этаже в гостинице Россия. Там буфетчиком работал мой одноклассник по второй школе.        Интересно, но так получилось, что в моем классе учились два парня – бухарские евреи, и оба, после школы, устроились в торговлю: один вот в этот буфет, а второй торговал с бочки, то квас, то пиво, - что нальют. Я как-то его встретил, выпил кружечку кваса. Мы разговорились.:

- Слушай, Жора, ты же знаешь, я только из армии вернулся. Вот подыскиваю себе местечко. Сижу у папаши на шее. Надо где-то работать. Вот ты, например, сколько здесь зашибаешь?- Он помялся, потом ответил:

По-разному бывает. Скажем, с бочки кваса на недоливе, я не разбавляю, у меня остается до двадцати рублей. Бочку продаю за три дня. А вот, с бочки пива, - тридцать пять, и уходит она, в хороший день, - за день.- Подумав, продолжил:

- За налив, - надо отсегнуть, что кваса, что пива. Водиле, - за привоз. Хозяину, есть у тебя товар, нет, товара – пять рубликов в день, а вынь, да положь. Так, что, крутиться приходится. А так, считай, рубликов пятьсот в месяц набегает.

Я задумчиво покачал головой:

- Да, брат, непростое это дело. А так, для интереса, а сколько бочек в конторе у твоего хозяина? Он пошевелил губами, посчитал на пальцах, и говорит:

- Больше трехсот, будет.

Ответ меня шокировал: в конторе триста бочек. Что дает полторы тысячи ежедневного навару этому упырю-хозяину.            Денежный вопрос у меня стоял остро, и я даже подумывал, не податься ли и мне в «пивники», но отбросил эту мысль, как неприемлемую: не смогу, стыдно будет. Я хоть и Яковлевич, но в торговлю меня не заманить.

Я так долго и подробно рассказываю вам о пиве, что можно подумать; у чела больной вопрос. Уверяю вас, это не так. Просто такие мелкие подробности помогут мне более полно рассказать о том, как и чем, жило в мое время молодое поколение в этом жарком среднеазиатском городе. О пиве могу продолжить. Когда в казахском городе Чимкент чехи построили пивной завод, мы стали ездить за «Чимкентским» в приграничную деревню Черняевку. А в это время кто-то из нас отправлялся на мотоцикле за шестьдесят километров в село Чиназ, - на берегу Сыр-Дарьи. Там был рыбный базар, где можно было купить аппетитного жереха, леща или сома, вяленых, или холодного копчения. А если повезет то и усача. Из Муйнака на этот базар, правда редко, привозили даже черную икру аральского осетра-шипа.

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

Комментариев пока нет, вы можете стать первым комментатором.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.