Вчера, несколько дней назад… Исповедь ташкентского пацана. Часть четвертая История

      Автор Михаил Мачула.

 

ГОРОД «ДО»

Субботними летними вечерами (если кто не помнит или не знает, то в то время, суббота была рабочим днем) мы с друзьями выходили в «город». Под городом мы понимали часть центра, от парка Горького до ЦУМа и гостиницы «Ташкент». Здесь находились кинотеатры «Искра» и «Молодая Гвардия», улица Карла Маркса, мы ее называли «Бродвей», и сквер Революции.

Наши маршруты зависели от желаний, но в основном от отсутствия-присутствия наличности и ее количества. Если с этим было все в порядке, то мы шли на крышу гостиницы «Ташкент» или «ЦУМа». Там подавали отменные бараньи шашлыки. Любители, могли отведать и перепелиные. В «Уголок», - стекляшка, в сквере, пристроенная к зданию Университета, - все шли за цыплятами табака, новинка, появившаяся в городе сравнительно недавно. В парк им. Тельмана (это выходило за рамки обычного маршрута, но того стоило) ездили попить бочкового пива с шашлыками. Если с деньгами было туговато, то могли пойти на танцы в парк Горького или на худой конец в «Первомайчик», - небольшой парк, расположенный на моей бывшей улице – Мало Госпитальной, но с другого ее конца. А могли просто пойти поглазеть на народ, слоняющийся небольшими группками взад-вперед, если повезет, подцепить девчонок, встретить местную знаменитость, выпить бутылочку сушняка. Это был наш город, и мы его любили; все веселились, в воздухе пахло праздником. Гулянья продолжались до двух-трех часов ночи. На танцах случались драки, но без поножовщины и особо серьезных последствий.

Город состоял из двух частей: старый и новый. Граница пролегала по течению реки Анхор. Причем в разных своих концах внутри города она носила разные названия: выше по течению, до пересечения с проспектом Навои, она называлась Анхор, ниже ее почему-то звали Боз-су. Западная часть города называлась – Старый город, а восточная – Новый город. Две части города не конфликтовали друг с другом, жили, по возможности, мирно и не лезли в дела друг друга. Зачем я об этом пишу? Дело в том, что в в старом городе проживало в основном местное, узбекское, население, а новый был на 80, если не на 90%, населен русскоговорящим людьми. Едешь, бывало, на 10 трамвае, скажем с «Тезекушки», из конца в конец маршрута и можно было, закрыв глаза, определить, где ты находишься:  после пересечения моста через Анхор-Боз-су, ты сразу понимаешь, что оказался в старом городе. Определялось по запаху.. Запах мытых кислым молоком волос узбечек не спутаешь ни с чем. Мягко говоря, малоприятный для русского человека запах. Амбре еще то! Население трамвая менялось стремительно, после пары остановок. Бац, и вокруг одни узбеки. Также и в обратную сторону. Может, я немного и утрирую, но так было. В этом заключались притягательность, своенравность и исключительность нашего города – «ДО» землетрясения. Жить ему таким оставалось всего несколько лет.

 

МАМА, ПАПА И Я

К концу 50-х годов папа стал работать в бригаде художников-оформителей под руководством Коника Александра Мироновича. Вот это был человек-глыба. И не из-за своего роста и веса под 130 килограмм. Это был человек удивительно уверенный в своих силах и том, что он должен сделать. Авторитет его среди художественной братии был непреклонен и непререкаем. Это был признанный организатор, и попасть работать к нему в бригаду, было чрезвычайно престижно. Критериев, насколько я сейчас понимаю, для того, чтобы Коник взял к себе, было несколько: профессионализм, порядочность и отсутствие пристрастия к зеленому змею. Я был близко знаком с этими людьми: в 61 году папа взял меня с собой в командировку в Москву, там бригада работала над обновлением экспозиции Узбекского павильона на ВСХВ (а может уже ВДНХ, - сейчас не помню). Всего было пять человек. Сам Александр Мироныч, его супруга Раиса Михайловна, Михал Михалыч Воронский, Николай Гроссман и мой папа.

Это была ежегодная их летняя командировка. И вот в одну из них, папа неверное посчитал, что я уже достаточно подрос, взял меня на все лето с собой. Жили мы в гостинице «Золотой колос», - до работы было рукой подать. Утром они уходила работать, а я пользовался абсолютной свободой, ограниченной ежедневными пятью рублями, получаемые по утрам. Первое время я знакомился с Выставкой, побывал везде, попробовал все – до сих пор во рту незабываемый вкус французских булочек с горячей сочной сосиской. Это было фирменное блюдо на Выставке. Нигде я таких сосисок больше не пробовал. Ну и, конечно, мороженое. В Ташкенте такого и рядом не было. А через некоторое время я заскучал. Надоели павильоны, ГУМ, парк Горького, куда я ездил довольно часто, и Серебряный Бор с его, да простят меня москвичи, грязными и неухоженными пляжами.

Папа, по-видимому, почувствовал мое настроение и поставил мне условие: или я убираюсь домой в Ташкент, или начинаю заниматься делом: знакомлюсь с московскими музеями. В эти условия входило и получение мною ежедневных субсидий. Нет музеев и рассказов, что видел, - нет денег. Хватит бесцельно болтаться. Я до сих пор благодарен ему за его мудрость. Я побывал буквально везде: от Оружейной Палаты и Соборов Кремля, до Третьяковки и Пушкинского музея, от Шереметьевского дворца, до музеев Истории и Октябрьской революции, был в Мавзолее и Планетарии, даже пробился в Алмазный Фонд. Съездил в «Коломенское» и побродил по Новодевичьему кладбищу и монастырю. Знал, где на Садовом кольце находится домик-комод Чехова. Где на улице Метростроевской стоит совсем маленький, деревянный особнячок, - дом «Герасима и Муму». Каждый мой день заканчивался подробным отчетом о том, как я провел день, где побывал, что видел и что запомнил. В конце концов, я заметил, что бригада слушает меня с нескрываемым интересом, они завидовали мне, так как сами не имели таких возможностей. Да и самих москвичей, как я потом узнал, житуха так закручивает, что им не до музеев. Когда все под боком, то живет такая подлая мыслишка: никуда, мол, не убежит, успеем. Так они и живут: дом – работа, метро – автобус – магазин. На остальное времени не хватает. Рутина правит бал!

А за пару лет до этой поездки в Москву мы втроем: папа, мама и я, поехали на Украину, навестить папиных братьев и сестер. Папа организовал так, что все живые съехались в Макеевку, где жил самый старший из братьев Федор. Они с папой были очень похожи внешне: оба высокие, стройные, узколицые. Остальные братья были помельче и как-то покруглее. Папа был самый младший в семье, а и ему тогда было уже за пятьдесят, так, что встретились довольно пожилые люди, для меня, тогдашнего, - старички. Я забыл сказать, что у папы была очень большая семья: две сестры и десять братьев, он одиннадцатый, - всего тринадцать детей. Многих уже не было. Я об этом потом подробно напишу.

После Макеевки мы поехали в Днепропетровск, где жил Филипп Петрович с сыном Анатолием. Филипп Петрович был слеп. Помню только, что у них был большой сад и Толя показывал нам растущие на яблоне - груши, а на вишне - сливы. Это было его увлечение, как теперь говорят, - хобби. Он был почти глухой, ходил с аппаратом. Потом были у Ивана Петровича в Черкассах и в Царе-Константиновке, где тогда жила тетя Оля с сыном Мишей. Потом Миша уехал на целину, забрал мать и они устроились в Джамбуле, - всего в трехстах километрах от Ташкента. Мы часто бывали у них, а они приезжали к нам. Венцом нашего путешествия стал трехдневный отдых на Черном море в Лазоревке, а потом несколько дней в Ялте, куда мы перебрались из Новороссийска на огромнейшем теплоходе «Россия». Как поговаривали, раньше этот немецкий теплоход назывался «Patria» и был нами реквизирован после войны.

Папа и еще пару человек из его бригады прослушали шестимесячные курсы повышения квалификации художников оформителей (дизайнерами их стали называть много позже) в Подмосковье, не берегу озера Сенеж. После этого перед ними открывались еще более широкие перспективы.

РОДНЯ

С маминой стороны у меня родни не наблюдалось. У нее до войны было два младших брата, но найти их после война мама не смогла, как ни старалась. Была еще старшая сестра, но до войны она не перенесла кесарева сечения и умерла совсем молодой. Моя мама была кубанская казачка, и родилась в станице Гиагинская, где ее отец, мой дед, держал магазинчик. В девятнадцатом году «белые» его запороли шомполами насмерть за помощь «красным». Мамина мама, Мария Кочубей, ненадолго пережила своего мужа, - скончалась от чахотки. Старшая мамина сестра ничем сиротам, маме и двум ее братикам, помочь не могла и детей отдали в приют. Там они и жили, пока не выросла мама. Они долго переписывались, но война разлучила их навсегда.

О судьбе папиной семьи я расскажу чуть позже. А с моими двоюродными братьями, кроме Миши, с которым мы были довольно близки, мне пришлось встретиться уже во взрослой жизни. Об Анатолии я уже писал. Трагической судьбы человек. Оказался на оккупированной территории. Шестнадцатилетним мальчишкой, в 1943 году он был направлен немцами на работы в Германию за то, что, при разгрузке вагона, он попытался украсть пару ботинок. Там сначала он батрачил на бюргерскую семью, но, молодо – зелено, решил удрать, был пойман и отправлен в концлагерь. Пробыл там до конца войны. Освобождали эту зону американские войска. За несколько дней до прихода американцев, эсесовцы решили уйти и предложили всем жизнь и свободу, кто пойдет с ними. Тех, кто решил остаться, загнали в бараки, заперли и сами ушли. Ждать освобождения, пришлось целую неделю. Еды, кроме бочек с гнилой брюквой, не было никакой. Те, кто ее ел, не смогли дождаться американских войск, - померли от дизентерии. Миша и еще несколько счастливчиков, выжили. О судьбе тех узников, которые согласились пойти вместе с немцами, - узнали сразу. Их тела нашли в полутора километрах от лагеря в овраге. Фашисты их расстреляли.   Я в конце восьмидесятых годов работал в Советском Комитете ветеранов войны и, по роду своей работы, был отчасти связан с бывшими узниками фашистских лагерей. Толя по своим делам приезжал в Москву, и я подробно расспросил его о тех временах. Думал пристроить его к ветеранскому движению, дело не только полезное, но интересное и где-то денежное. Но моя затея не имела успеха. Международного Комитета такого лагеря (к сожалению сейчас не могу вспомнить его название) не существовало. Из-за отсутствия, как считалось, выживших узников, хотя я знаю одного такого человека, - моего двоюродного брата Анатолия Филипповича Мачулу.

Еще один мой двоюродный брат, Петро, младший сын папиной сестры Ольги, приезжал примерно в это же время, мама была еще жива, к нам в Москву со своим сыном. У паренька была беда, - почти полное отсутствие зрения и минус 17. Я пытался ему помочь, возил его на прием в Федоровскую лечебницу. Но там, по каким-то медицинским причинам, ему отказали. Мама, к этому времени, уже перенесла один инсульт и жила у нас в московской квартире. Петро уезжал со своим сыном расстроенный неудачей с лечением и попрощался быстро и сухо. Я принял это на свой счет, - не смог, мол, помочь им в их беде. Но его поспешность, как я позже узнал, была вызвана другими причинами. Он торопился увезти домой мамины подарки: почти все золотые украшения, что у нее были. Гниловатый оказался у меня «братец», ни слова мне об этом не сказал. Да разве я мог бы быть против маминого решения. А он, разве не заметил, что она уже не совсем адекватно себя ведет. Так что, когда через несколько месяцев, как ни в чем не бывало, его жена Светлана засобиралась к нам в гости, и позвонила нам, будучи в Москве:

- Я жена Петра, Светлана. Хотелось бы встретиться. Можно, я приеду?

- Послушайте, Светлана, тот факт, что мы родня, - не делает нас семьей.

Я чувствовал себя гадко, но иначе не мог, короче, от дома ей было отказано. С детства не люблю, когда об меня вытирают ноги.

 

ПРОЩАЙ ШКОЛА

Учиться оставалось почти два года. Точные науки давались мне с трудом, особенно математика и физика. Я по своей натуре был чистый гуманитарий, но еще не догадывался об этом. Поэтому в школу я ходил без особого энтузиазма.

Но учебный процесс в узбекской школе состоял не только из ежедневных занятий и каникул. Как и в школе средней полосы там была еще одна четверть. И, если в России все ездили на картошку, то мы, - на хлопок. Почти два месяца ученики старших классов вынуждены были проводить в полях , жить в бараках, гигиена была примитивной, питались, правда, хорошо. Разница с поездкой на картошку была одна, продукт сбора. Представляете, чтобы лишь оправдать свое питание, то нужно было за день собрать шестьдесят килограмм хлопка. Вдумайтесь, шестьдесят килограмм ваты. Дело сверх трудоемкое. Непривычное и болезненное. К концу дня болят ноги, поясница и особенно руки. Куст хлопка не вырастает выше 50-60 сантиметров, поэтому, собираешь хлопок, согнувшись в три погибели, а если попадаешь на поле, где прошла уборочная машина, то приходится выгребать с земли все, что осталось после нее. Собирают хлопок в фартук, - квадратный большой кусок толстой ткани с четырьмя тесемками по углам. Две из них обвязывают вокруг шей, а две другие, - вокруг пояса. Получается своеобразный мешок. Туда и кидают, по возможности, с двух сторон эти кусочки ваты. Плод хлопчатника – это коробочка, цилиндрической формы, заостренная впереди. Когда она созревает, то открывается со своей острой стороны, образуя четыре жестких острых лепестка. Внутри такой коробочки и находится хлопок. Чтобы собирать много, необходимо, двигать руками быстро. Двумя-тремя пальцами забираться внутрь коробочки, хватать хлопок и тащить его в фартук. Результат – исколотые пальцы. В одной коробочке около одного грамма хлопка. То есть, чтобы не залезть в долг по питанию, необходимо за день обработать около шестидесяти тысяч коробочек. Задача непосильная для городского паренька, который не привык таскать, что-либо тяжелее своего портфеля. Естественно, никто никаких долговых записей не вел, это просто был способ заставлять нас пахать, не разгибая спины. Когда фартук наполнялся, его несли на взвешивание, а затем сбрасывали в одну кучу, которая по-узбекски называлась - хирман. Если к вечеру хирман не увозили в центральное отделение совхоза, то для нас это был положительный знак, - завтра придем работать на это же поле. Потому, что мы тоже были не лыком шиты.

Существовало множество способов, как обмануть контроллеров. Самый простой – прийти на поле пораньше и собирать хлопок, набравший росы. Принести собой на поле в канистре воду и подливать ее в фартук перед взвешиванием. Набросать в фартук земли или булыжников. Ночью слазить на хирман, набить несколько канаров (огромный мешок, куда помешалось до семидесяти килограмм утрамбованного хлопка) и спрятать их на поле, куда завтра поведут работать. Вот так и выживали.

Я тут намеренно не пишу об отношениях с женским полом, во-первых, потому, что это тема не этого рассказа. Ограничусь тем, что скажу: в наше время нравы были намного более строгими, чем сейчас. Открытые отношения внутри таких групп, как школа, класс не поощрялись и были своего рода табу. Знали, слышали, что кто-то с кем-то «ходит», но больше догадывались. В таких местах, как хлопок завязывались кратковременные романы, не приводящие, как правило, ни к чему. Если, что и происходило, то на стороне. И об этом тоже было не принято распространяться.

Приближалась весна 1964 года, приближались экзамены. Всех трясло, но не так страшен черт… Учителя сами изрядно волновались и всеми способами помогали нам пройти это испытание. Так и произошло. Все оказалось просто. И «шпоры» находились, и билеты попадались несложные. Все быстро закончилось. Впереди было получение «Аттестатов» и выпускной бал.

КАК ЖИТЬ ДАЛЬШЕ

Школа, школа, школа. Уроки, перемены, звонок. Приближался тот самый последний звонок, о котором сложено столько стихов и песен. Звонок в новую, взрослую жизнь. Еще один жизненный излом, после которого предстояло принимать собственные важные для тебя решения, звонок, после которого ты выбираешь себе дорогу - дорогу твоей жизни. Это в идеале. А можно и не выбирать, а пустить все на самотек. Это когда ты не готов. Когда у тебя нет готового решения, когда ты не знаешь или не уверен, кем ты хочешь стать. Мой случай. Нет особых увлечений, талантов, тогда ты делаешь то, что как бы модно или у всех на слуху. Вот и я, не знаю зачем, подал документы в Универ на геологический. Геологи, романтика, походы по неизведанным местам. Сдал экзамены, баллов недобрал, но зачислили в резервисты. Походил пару недель на занятия, Все было неинтересно, чужое. Плюс к этому язык пришлось бы учить немецкий, выбирать не давали. И мне даже как-то стало обидно за мой французский, которым я был так увлечен в своей первой школе.

Поговаривали, что резервистов зачислят после первой сессии, но главное – это хлопок, как ты там себя покажешь. Вот уж куда я больше не собирался попадать. Все кончилось тем, что я забрал документы. С моим студенчеством получилось как по поговорке, - первый блин – комом.

Надо было чем-то заниматься, где-то работать и я устроился в монтажное управление слесарем-сантехником. Сначала, учеником, потом присвоили разряд. Мы проводили газ. Природный газ - на промышленных объектах, складах и других помещениях. Крутили. крепили и сваривали трубы, красили их и опрессовывали, монтировали горелки. Балонный или сжиженный газ мы ставили в квартирах и домах, это был «левачок». Потом дружно пропивали, что заработали. В бригаде было двое русских - я и сварной, остальные греки. Все сносно говорили по-русски, между собой по-гречески. Водку пили на русском языке: часто, но по многу. Я их темпа не держал и выбивался из компании. Да и все они были лет на пятнадцать, а то и больше, старше меня. В столовках, о чем-то горячо спорили на своем языке, иногда дело доходило и до рукоприкладства. Мне объясняли, что у них политические разногласия. Все они были политические беженцы. В то время в Греции правили «черные полковники» и мои греки все мечтали о том времени, когда сменится режим и они, коммунисты, смогут вернуться домой. Мужики, в основном, были нормальные, без закидонов, ко мне относились нормально, но скорее всего, равнодушно. Я был для них чужаком, да еще временным. Так и произошло. Выдержал я всего четыре месяца и уволился. Всерьез боялся, что сопьюсь. И перспектив ноль. Хотя в то время, перспектив для себя я не видел ни в одной сфере деятельности.

 

 

СТРАСТЬ

Все-таки одно увлечение, вернее страсть, у меня была, но она как-то не привязывалось ни к одной из жизненных дорог. Дело в том, что я болел мотоциклами. Иметь свое собственное средство передвижения, - не это ли мечта любого мальчишки. У меня были велики, «Орленок» - подростковый и «Спутник» полу гоночный, с переключателями передач, но с широкими шоссейными ободьями. Но мотоцикл, - это нечто иное. Тут не ты его, а он тебя несет по дороге. Велосипеды покупались после долгих семейных посиделок и выбивались почти боем, разными обещаниями и клятвами. Как воплотить мечту в жизнь? И мы с приятелем, у него была своя мечта, - магнитофон, нашли способ. В 9 классе три месяца   ходили по ночам на товарную станцию разгружать вагоны с углем. Было тяжело, но мы выдержали. В итоге искомые 50 рублей, кстати, первые деньги, заработанные мной, лежали в кармане. Именно столько стоил мотоцикл М-125, в простонародье «Кашка», который я присмотрел у одного знакомого чувака. Эту штуку назвать мотоциклом мог человек только с очень богатой фантазией. Была рама, два колеса, а все потроха, в разобранном состоянии, были свалены в два мешка. Человек клялся, что там находится все, до последней шайбы. Чел не обманул.

Полгода, каждый день я сначала читал книжки, разного рода инструкции по ремонту, затем перешел к сборке двигателя. Особенно пришлось повозиться с коробкой передач, регулировкой карбюратора, с различными прокладками, которые в большинстве своем пришлось вырубать самому из паронита, с поиском необходимых герметиков. Всему приходилось учиться на ходу: находить нужные съемники, работать со штангенциркулем. Помог мне постичь все премудрости слесарного дела мой бывший учитель труда из моей первой школы. Но оно того стоило: он, мотоцикл, сначала чихнул, потом завелся. И я еще пару недель, особенно не насилуя машину, доводил ее до ума. Покатался немного и решил, что надо двигаться дальше. Подкрасил, где мог, надраил до блеска и, особенно не надеясь, поехал на авто базар. Купили в первый же день за 120 рублей. Я стоял и смотрел, как он уезжает с деньгами в руках; радости не было, - одно опустошение. Прикипел я к этой маленькой машинке всем сердцем. Что дальше делать не знал. Денег было маловато.

Пришлось опять вернуться к знакомому делу, - таскать по ночам всякие грузы на товарной станции. Но долго это в этот раз не продлилось: мне повезло. Забирали в армию моего соседа, а у него была «Ява». Он ее продавал, но, видимо, с ценой не разобрался, слишком много просил. Три раза возил ее на базар, но возвращался ни с чем, то есть с мотоциклом. Он хотел триста рублей, но мы сговорились на двухстах пятидесяти. Но и их у меня не было. Было всего сто восемьдесят. Условились, что остальные я буду постепенно отдавать его родителям. Это была уже серьезная машина, и ее пришлось оформлять в Гаи. Но без «прав» номера не выдавали. Нужно было получать права. Вот с этим-то и была загвостка. Заключалась она в том, что нужно получить медсправку. Я знал, что не пройду глазника из-за моего дальтонизма, и уговорил одного моего приятеля из секции бокса, у него права уже были, пойти со мной и пройти вместо меня. Боксеры народ отчаянный. Риск, конечно, был, но для меня. Он бы в случае чего, смог бы просто убежать, - документы-то мои. А если бы я попался на подлоге, то прощай права, как тогда казалось, на всю жизнь. Медицинская комиссия тогда была при ГАИ и врачи  сообщали все сведения о дальтониках, ставя, таким образом, крест на последующих попытках получить права. У нас все получилось. Врач не заподозрил подвоха, да и в кабинете свет был притушен. Всех остальных врачей я прошел сам. И вот, вожделенная справка у меня на руках. Теоретический и практический экзамены были сданы без осечек. Даром, что ли я заранее прикупил ответы по теории правил движения. Их продавали «жучки» прямо возле здания ГАИ. Мусора отворачивались. Ну, уж что-что, а закручивать вензеля на мотоцикле я умел с и закрытыми глазами.

Правила дорожного движения тех времен значительно отличались от, ныне действующих правил. Например: приоритетом движения пользовались водители, находящиеся на «круге»; разрешен был поворот направо при красном сигнале светофора; не был запрещен обгон справа; не существовало восьмиугольного знака «Стоп» - это первое, что приходит в голову.

Одним словом, у меня были «права», я получил номерной знак и мог на законных основаниях рассекать по дорогам и весям Узбекистана.

Не буду больше заострять внимание на этой теме, скажу коротко: это был мой не последний мотоцикл. Долго они у меня не задерживались. Были с коляской и без, одно и двухцилиндровые, с баком между колен и мотороллеры.

 

ОСЕННИЕ ХЛОПОТЫ

Шел 1965 год. Жизнь в Ташкенте становилась все интереснее, город обретал только ему присущие краски. Мягкий климат, короткая зима, яркая весна, жаркое лето и долгая золотая осень. Настоящее вавилонское скопление дружно живущих людей, различных национальностей, - все это только способствовало той атмосфере праздника, которая царила в уже забывшем военное лихолетье городе.

Девушки старались одеваться из «Березки», - серия магазинов торговли на валюту и сертификаты «Внешпосылторга» открывшиеся в Москве, Ленинграде и Киеве. Отоваривали нашу молодежь и польские туристы, бойко предлагавшие импортные тряпки в гостиницах и на базарах города. Не зря потом поляков назовут мировыми спекулянтами. Результатам была яркая, красочная палитра красиво и модно одетых людей, фланирующих в субботние вечера по центру. Вошли в моду мини юбки. От женского пола было просто глаз не оторвать. Ребята дружно переоделись в нейлоновые рубашки и дакроновые блестящие костюмы. В дождливые дни весь город как бы обезличивался, - на всех были, в основном синего цвета, плащи болонья. На пляжах девушки стали носить раздельные купальники – бикини. Секретов больше не осталось. Жилось весело и сытно: на каждом углу можно было очень вкусно, что-нибудь перекусить. Слова дефицит в Ташкенте не существовало. Все знали, куда нужно обратиться за нужной вещью. Если в магазинах и отсутствовали какие-то продукты, то домашние холодильники ломились от обилия еды.

Но, чтобы весело жить, нужно много и успешно работать. У меня не получалось. Уволившись из слесарей-сантехников, я, по рекомендации папы, был принят в рабочие подсобного цеха при художественном комбинате. Работа была иногда тяжелая, но, в основном, нудная. Натягивали покрытую левкасом (особая грунтовка) бязь на подрамники 60 на 90 сантиметров. Нужно было забивать не до конца гвоздики, потом их загибать, прижимая материю к дереву, постоянно подтягивая бязь, чтобы не было морщин. За день нужно было подготовить сто подрамников. Когда нет сноровки, то по пальцам себе молотком - через раз. Сначала я выл от бессилия, потом приноровился. Но были и интересные вещи, которые запомнил на всю жизнь. Помню, готовились к приезду в Ташкент премьер-министра Индии Бахадура Шастри. Мне и моему напарнику Николаю поручили наклеивать его фотографию, разделенную на полутораметровые полосы на огромнейший фанерный щит, размером 18 на 24 метра. Клеили простым клейстером. Тайна успеха заключалась в том, что фотографию необходимо было сначала обильно смочить и пропитать водой с лицевой стороны, затем перевернуть, смазать клеем, опять перевернуть и клеить на фанерную основу, постоянно разглаживая, чтобы не образовывались воздушные пузыри. Попробуйте провернуть такую операцию с бумагой, длиной 18 метров и шириной полтора, и ее не порвать. У нас получилось. Потому до сих пор помню.

Зарабатывал я немного, прямо скажем, мало, - всего восемьдесят рублей в месяц. Но жил я дома на всем готовом и мне, худо-бедно, хватало. Поздней осенью, я распрощался со своим очередным мотоциклом и потерял так долго хранимую девственность. Это произошло настолько обыденно, грязновато, без любви и просто увлечения, что сейчас, даже вспоминать как-то неприятно. Поэтому здесь я лучше умолчу о том, как это все было. До этого я встречался с несколькими девушками, но дальше поцелуев и обнимашек дело не заходило. Причина была, видимо, в моей ненапористости, скорее робости, и бесперспективности, как потенциального жениха. Простой рабочий, скоро в армию. Что от него ждать? Да и особыми вешними данными я не мог похвастаться: среднего росточка, чуть полноватый. После занятий боксом, постоянной сгонки веса, мне стало трудновато удерживать себя в форме.

После скорой на руку медкомиссии, в военкомате нам объявили место и время сбора. 23 ноября зазвучали фанфары. Разбили нас на команды, построили и пешком через полгорода мы двинулись в сторону вокзала. Оказалось, что нашу команду отправляют в район Москвы, в полк связи. Постарался мой одноклассник Славка, у которого мать работала в райвоенкомате. Помогло и то, что школу я закончил с радиотехническим уклоном. Провожал меня один мой друг, - Толян, родителей я отговорил. На вокзале погрузили нас в обычный поезд. Мне досталось место боковое на третьей полке. Она была уже остальных, но спасало то, что там проходила труба отопления. Я за нее пристегивался солдатским ремнем (вовремя разжился еще дома у соседа) и было всегда тепло. Поезд, хоть и был обычный пассажирский, но плелся медленнее черепахи, даже товарняки нас обгоняли.

Вспоминается забавный случай. В Бузулуке мы стояли несколько минут, и один паренек из нашего вагона, побежал за спиртным. Его брат-близнец очень волновался, и не зря. Паренек не поспел к отходу состава. Думали, что он сел в другой вагон, но его не было. Офицерам, нас сопровождающим, это грозило приличными неприятностями. Мы помалкивали. Каково же было наше удивление и радость, когда мы увидели отставшего брата на перроне в Куйбышеве, куда мы добрались через девять часов. Он рассказал, что добирался на товарном вагоне, верхом на бревнах. Запомнился этот случай, еще потому, что у братьев была фамилия Хрущевы. Оба маленькие, полненькие, белобрысые.

Неудивительно, что до Москвы мы добрались только на восьмые сутки.

Выезжали из поздней осени, а приехали в настоящую зиму. На перроне Казанского вокзала шел снег, поземка и было очень холодно. Если бы не офицер с голубыми петлицами и крыльями на погонах, то нашу гоп-компанию, одетую в старье, в пиджачках с чужого плеча, все стриженные под ноль, запросто могли принять за этап зэков. Нас посадили на пригородную «электричку» и мы отмотали назад в восточном направлении около тридцати километров, до платформы «47 км». Там нас погрузили в покрытые брезентом грузовики и через восемь километров мы были на месте, которому предстояло стать нашим домом, как тогда казалось, на ближайшие три года. Стояла холодная декабрьская ночь. Вокруг был лес.

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

2 комментария

  • Ирина:

    Спасибо, интересно. Действительно, энергичный товарищ, поскольку и москвичи попасть в Алмазный фонд могли, как правило, только по заявке предприятия своего после проверки родни.

      [Цитировать]

  • Мих. Мачула:

    Точно не помню, как все произошло, давно это было, но в памяти всплывает (после Вашего комментария), что попал я туда при содействии генерала Голова — начальника ЦДКА, с которым в дружеских отношениях был руководитель бригады художников Коник Александр Миронович.

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.