Вчера, несколько дней назад… Исповедь ташкентского пацана. Часть третья История Литература

      Автор Михаил Мачула.

НА ГРАНИЦЕ 50 -60

Был еще один парень, - такого нечасто встретишь среди ребят моего возраста. Он был, как бы по-корректнее выразиться, - афро-русским. Скромнейший, тихий паренек, высокий, стройный, с очень выразительным, красивым, точеным из эбонита лицом. Он резко выделялся среди нашей русско-татарской компании. Я долго прикидывал, и пришел к выводу, что он «дитя Лендлиза», тем более, что его старшая сестра была полностью русской внешности.

В то время в Ташкенте жила такая разношерстная компания, что, пожалуй, похожего не встретишь ни в одном советском городе. Это было результатам эвакуации из занятых нацистами районов страны, насильственной выселки в 1944 году народов Северного Кавказа, результатом корейской войны. Не зря наш город называли «Хлебным». Он смог прокормить в голодные годы всех.

Но военные годы неумолимо отдалялись, жизнь же не стояла на месте. Постепенно исчезали с улиц старьевщики и инвалиды. В магазинах (я специально пишу в магазинах, так как на базарах почти все и раньше можно было купить) появлялись невиданные раньше продукты: молоко, масло, рыба, были даже обозначены мясные отделы, но продавали там всякие консервы. На улицах появились многочисленные чайханы, с блюдами узбекской кухни, просто жарили шашлыки, повсюду можно было перекусить самсой и мантами. Особенно живописным было приготовление лагмана: когда прямо у тебя на глазах мастер крутил тесто для лапши. Продавались по 4 копейки удивительно вкусные пирожки из требухи: народ их называл «Ухо горло, нос». К традиционным сигаретам «Прима», «Дымок» и папиросам «Беломор», прибавились болгарские «F», «Djebel». Потом уже сделанные специально для нас «Родопи». «Стюардесса». «Ту-134». Водка после денежной реформы стоила 2,52, 2,.87, 3,62, потом 4,12: менялись названия, качество оставалось прежним. Один из этих вариантов водки, где на этикетке была только надпись «Водка», из-за расположения букв на разном уровне, в народе звался «Коленвал».

Но нам, пацанам, водка была еще не интересна. Мы баловались колхозным вином, из будок: стакан стоил 30 копеек, плюс давали еще соленый огурец. Для нас в магазинах были доступны сухие вина: «Хосилот», «Ок мусалас», «Байан ширей», чисто ташкентские номерные портвейны «53», «26» («54» - не предлагать, - мы его называли «чернила»). Много было марочных крепленых полусладких вин, типа «Узбекистан», но нас это тоже не интересовало.

Одежду покупали в магазинах, местного производства: «Большевичка» до нас не доходила, а также шили на заказ. Со мной произошел такой казус: я решил пошить себе штаны. Я сам в магазине купил себе отрез габардина, как я думал песочного цвета. И заказал себе узкие снизу, прилегающие штаны у старика-татарина, который все мои размеры записал на бумажке арабской вязью. Через неделю все было готово: брюки сидели отменно. Пришел в них домой, весь из себя гордый, но мой пыл охладила мама вопросом: «Слушай, а почему они зеленые?» Проклятый дальтонизм. Он мне еще попортит кровь. Но я не расстроился. Не страшно. Уже были «стиляги», носившие сверхузкие брюки и голубые, и красные (шутили, что для того, чтобы их напялить, ступни смазывали мылом); яркие, желательно с пальмами, рубашки-гавайи, носили их навыпуск; обувь на толстенной рифленой подошве. На голове напомаживались «коки». Появлялись даже первые джинсы цвета хаки, но их почему-то называли «тухасы». Позже, на смену узким брюкам, пришли клеши, со складками по бокам, встречались оригиналы, и там ночью зажигались лампочки.

Одевали меня родители неплохо, в меру сил, что стоило только одно немецкое бежевое свободное пальто с поясом, - моя гордость, но мне было не угнаться за моим одноклассником Уткуром Муратовым, отец которого был директором пошивочного ателье в центре города. Уткур одевался с иголочки.

Музыку «золотая молодежь» также предпочитала американскую. Мой товарищ Гера, в обмен на наши марки, посылаемые в ГДР, получал американские диски, которые потом переводил на магнитную ленту, бывало, что с этой целью одновременно трудились от четырех до пяти магнитофонов «Днепр-10». Зарабатывал он изрядно, мы все ему завидовали и старались быть полезными. Там я впервые услышал и полюбил на всю жизнь Дюка Эллингтона, Дэйва Брубека, Элвиса Прэсли, сестер Бэри и Эндрис, Пола Анку и Шарля Азнавура. Всех и не упомнишь. А дошедших до нас чуть позже Битлз, я не понял и прохладен к ним до сих пор. Для меня высший пилотаж – группа Пинк Флойд, но, как известно, у каждого свой вкус.

В 1962 году в Ташкент забрела мировая знаменитость – лучшый кларнет мира, «король свинга», - Бенни Гудмэн. Папа в то время делал какую-то работу для горкома партии, и ему предложили два билета на один из двух концертов. Мама отказалась в мою пользу, и мы с папой пошли. Я, наверное, был самым молодым из присутствующих здесь представителей номенклатуры и теневой экономики. Все сидели с важным видом, скрестив руки на животах, и крутили большими пальцами. Поразило, - никаких эмоций. В конце каждой вещи, - жидкие хлопки. Концерт длился часа полтора, - впечатления потрясающие. Я похвастался об этом своему знакомому из соседнего двора, Гене. Я знал, что его брат, да и он сам, увлекался джазом, а по вечерам его брат Эдик, работал «ударником» в джаз банде ресторана гостиницы «Шарк». В ответ, по секрету, услышал историю, связанную с оркестром Бенни Гудмена. Так получилось, что во время гастролей оркестр жил в «Шарке», естественно, и питались там же. Группа Эдика специально вышла на работу днем и играла во время обеда американцев. А после обеда несколько оркестрантов попросили инструменты у наших и в течение двух часов играли свои композиции, собрав изрядную толпу любителей джаза у открытых окон ресторана. Никто не пытался им помешать и толпу не разгоняли. Окончив играть, американцы подарили Эдику несколько пластинок и кассет с записями выступлений оркестра Бенни Гудмена. Понимая, что их невозможно будет сохранить, Эдик на такси бросился к знакомому «жучку» и они, на нескольких магнитофонах, быстро сделали копии. Он не ошибся, когда он вернулся домой, то его уже ждали недремлющие органы. Потребовали выдать им американские кассеты. Что он с легкой душой и сделал. Вот такая история третьего концерта оркестра Бенни Гудмена в Ташкенте.

Зимы в Ташкенте тогда были мягкие, как правило, бесснежные и короткие. Настоящим праздником для детворы было, если выпавший снег не стаивал до вечера. Народ высыпал на улицы, и начиналась настоящая вакханалия. Катались на всем с горок на санках, на кусках фанеры. Ребятишки, набравшись храбрости,  цеплялись за бампера, проходящих черепашьим шагом легковушек, другие, сделав крюк из куска проволоки, цеплялись за грузовики. Среди них нередко встречались и отчаянные девчонки. Редкий водитель останавливался и прогонял ребят.

Одно время я заболел Чимганом и горными лыжами. Два сезона подряд я ездил туда по воскресеньям. Дело было непростое. Я купил себе лыжи, полу беговые, полу горные. По форме как горные, но без кантов. Приладил к ним пружинные крепления; в ботинках на пятках жестко закрепил стальные крюки и пропустил через них пружину крепления. Получилось, что пятка у меня была кое-как закреплена на лыже. Ботинки были простые – рабочие из толстой свиной кожи. Перед поездкой я их жирно смазывал тавотом и оставлял на ночь в подвале, чтобы не разносили запах тавота по всему дому. Лыжи тоже готовил в подвале: разогревал парафин и горячим утюгом натирал им лыжи в несколько слоев. Ставил будильник, вставал в 4 часа утра, быстро завтракал и пешком добирался до сквера Революции, а это – километра четыре. Там, к шести часам утра собиралась компания поначалу совсем мне незнакомых людей. Со временем, естественно, мы все перезнакомились, но близко не сходились. Всех устраивала такая полу анонимность. Грузились на крытый брезентом грузовик – ГАЗ 51 и трогались в путь. До «12 Ключей» – зачаток нынешней горнолыжной базы, или до 82 километра, там был тоже хороший склон, мы добирались к восьми часам утра, - все-таки 80 километров. Было холодно и тряско. Катались до пяти часов и в обратную дорогу. Все спали, как убитые. Все мысленно проклинали этот «чертов» Чимган, но через неделю, в шесть утра все опять были в сквере. Что это было? Любовь? Страсть? Мне кажется и то, и другое, но также и непреодолимое, на генетическом уровне, желание изначально северных людей, судьбой заброшенных в это пекло, продышаться морозным воздухом, хоть на день, но окунуться в атмосферу настоящей зимы.

Случилась и трагедия с одним из членов нашей почти команды. Звали его Сережей. Сережа, - и Сережа. Как дальше, - не интересно. Как обычно, мы выехали утром от сквера, но его с нами не оказалось. Не пришел. Увидел я его на склоне на 82 километре в компании молодежи, ребят и девушек. Их было человек тридцать. Приехали они на своем заводском автобусе. И он даже приглашал меня присоединиться к ним на обратном пути, - в автобусе тепло и не трясет, как в грузовике. Договорились поговорить об этом ближе к отъезду. Рассказал, что работает на 84 заводе, это название много скажет любому ташкентцу, - самолетный, огромнейший завод, выпускавший тяжелые транспортные Илы. Там на заводе они и сделали эти сани. Из дюраля, метров семь длиной. Забрались они на самый верх горки, уселись на сани, - поместилось человек десять,- и устремились вниз. Ближе к концу склона сани, не выдержав тяжести людей, и из-за узких полозьев, зарылись в снег и резко остановились. Все на моих глазах. Остановила сани огромная коряга, скрытая под снегом. Сережа сидел первым. Толстая ветка пронзила его насквозь. Умер он мгновенно.

А когда построили турбазу «12 ключей», пустили регулярный транспорт, наша компания распалась. Можно было поехать туда, просто купив билет на автобус, заранее забронировав себе койку на турбазе, по желанию на любое количество дней. Не стало приключения, пропал дух преодоления. Что, впрочем, не помешало мне в одиночку съездить туда несколько раз на пять-шесть дней, наплевав на школу и уроки.

А было еще одно, если и не увлечение, то событие, даже два, которые запомнились на всю жизнь. Весной 62 года, мне было еще 15 лет, я прочитал в местной газетенке объявление о турбазе на Иссык-Куле. Там предлагалось несколько схем отдыха, походы в горы, просто отдых на турбазе, а также, среди всего прочего, поход на гребных лодках от турбазы в Ананьево в сторону города Пржевальск. Все удовольствие продлится три недели. Я заинтересовался, прежде всего, возможностью пожить без присмотра родителей целых три недели. Поехал в турбюро и купил себе путевку на середину июля. Я угадал, в это время и до середины августа, самое благоприятное для отдыха время: самая теплая вода и не бывает дождей. Все мероприятие, вместе с билетом до Фрунзе и обратно, стоило что-то около тридцати рублей. Родители не очень возражали, и деньги мне выдали. Видимо, я их тоже уже достал.

Тривиальнее всего, было бы написать, что это было незабываемо. Как ни странно, но это именно то самое, правильное в данном случае, слово. Нельзя забыть непередаваемую голубизну моря. Его так называют. Никто никогда не называет Иссык-Куль озером, только морем. Турбаза находится на северном берегу, а на южном, - только снежные вершины пяти и семитысячников. Другого берега не видно. Вода чистейшая, открыв в воде глаза, отчетливо различаешь каждый камешек на глубине до пятидесяти метров. Вода теплая и чуть солоноватая.

На турбазе пробыли три дня, знакомясь и сбиваясь в команду. Это необходимо, потому, что даже такое прибрежное путешествие опасно. В лодках нас было трое, плюс наши рюкзаки, набитые консервами, продуктами, палатками и личными вещами. Лодок было восемь и девятая – лодка инструктора. У него был мотор, - слабенькая «Чайка». Он был в лодке один. Когда на море царил штиль, и он замечал, что мы приморились, лодки цеплялись веревками друг к дружке, и он брал нас всех на буксир. Караван растягивался метров на сто, а мы отдыхали. Все остальное время мы гребли не покладая рук. В моей лодке, кроме меня, был журналист, лет сорока пяти и тридцати восьмилетняя, по моим представлениям, старуха. Все были из Ташкента.

Помнится, стоял замечательный солнечный день, ничто не предвещало беды. Мы шли, как обычно, в сорока-пятидесяти метрах от берега. Никто не обратил внимания на облачко, появившееся между гор у Семеновского ущелья. Постепенно берег стал удаляться и мы попали в зону лукоморья. Подул ветерок с берега, облачко стало разрастаться на глазах, и тут на нас обрушился шквал ветра. Дул он с берега. Еще минуту назад, спокойное, ласковое море, превратилось в яростную стихию, пытающуюся унести нас от берега в открытое море. Волны, - были двухметровые. Если бы я сказал, что не испугался, то покривил бы душой. Мы с журналистом сидели на веслах, стараясь держать нос поперек волны. Я выбрал момент и скинул кеды и трико, оставаясь в одних плавках. В тот момент я подумал, что если мы перевернемся, то у меня не будет времени раздеваться. Выгребли мы часа через полтора. Ветер постепенно стих, воны качали лодку, как бы по привычке. Самое страшное было позади.

В этот день, причалив к берегу, инструктор распорядился сделать большой привал до завтрашнего утра. Видно было, - ему тоже досталось. Позже я узнал, что вся вина за происшедшее, полностью лежала на нем. Опытный инструктор никогда не пропустил бы такой сигнал, как облачко в Семеновском ущелье, - предвестник ветра с берега и шторма. А также он должен был наизусть помнить береговую линию на маршруте, то есть знать, что впереди нас ждет глубокая излучина, и вовремя причалить к берегу. Ему не просто досталось, он страшно перепугался. Но все это я узнал потом, а сейчас, почти без сил, мы кое-как поставили палатки, забились в них и уснули. Проспали до утра, никто даже не заикнулся об ужине. Мои попутчики признались мне, что когда я начал раздеваться, они очень перепугались, что я их брошу и поплыву к берегу вплавь. А вдвоем им уже никак бы не выгрести. Благодарили меня, мальчишку, за то, что я остался с ними. А у меня и в мыслях не было. Я бы ни за что не рискнул. Но об этом я скромно промолчал.

Дальше наше путешествие проходило без особых приключений. Все было штатно. Оставив лодки в в прибрежном поселке Тюпе, мы на автобусе добрались до города Пржевальский, Видимо, чувствуя свою вину, наш инструктор познакомил нас с легендарным альпинистом, Владимиром Иосифовичем Рацеком. Потом мы провели два дня в урочище Джеты-Огуз, - ущелье, склоны которого поросли голубыми елями. А внизу бежала горная речка, с прозрачной, студеной водой. Вернулись на турбазу без происшествий, отдыхая почти весь обратный путь на буксире у инструктора.

На следующий год я повторил свой опыт, но уже в компании с моим другом Мишей Зильбером. Правда, маршрут на этот раз был в противоположную сторону, - к Чолпон-Ате. Мне как раз исполнялось 17 лет. Мы устроились на привал на берегу у макового поля. Следует сказать, что в то время район Иссык-Куля еще не был всесоюзным курортом. И на северном побережье местный совхоз выращивал мак для фармакологической промышленности. Опиумный мак.

С нами в компании был парень из Фрунзе, лет на десять постарше. Он то и подбил нас забраться ночью на маковое поле и насобирать опия. Дождавшись, когда стемнело и проедет вооруженный конный охранник, мы по-пластунски пробрались на поле. У каждого был ножичек и спичечный коробок. Маковые головки уже были готовы к сбору. На них были горизонтальные надрезы, из которых вытекла и застыла темно-коричневая смола. Это и был опий-сырец. Мы пробыли там чуть более получаса, стараясь соскрести в пустой спичечный коробок кусочки смолы. Как я уже говорил, был день моего рождения. Мы поужинали, выпивать в то время мы еще не научились, да и в походе был «сухой закон». Сели играть в карты, дальше буры в этой науке мы пока не продвинулись, раздали карты. Тогда-то, Володя, наш друг из Фрунзе, и предложил:

- А давайте мы скатаем три шарика из этой смолы и проглотим.

Делать было нечего, было любопытно, не более того. Так и сделали. Проснувшись утром, мы заметили, что к картам так никто и не притронулся. Как раздали, так они и лежали возле каждого из нас, рубашками вверх. Сморило нас моментально. Последствий – ноль. Голова - чистая, никаких особых ощущений. Это был мой первый и последний опыт с наркотой.

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

1 комментарий

  • Guzal:

    Четко помню свои детские воспоминания. Год видимо 66-67, весна, идем с родителями в кино, в Панорамный, на скамейках собирается молодежь. Уже все с длинными волосами, клешами…У одного парня внизу в клешах брюк мигают разноцветные маленькие лампочки!!! Помню, как папа мне объяснял, что в кармане у парня батарейка и проводки идут к лампочкам… Даже помню цвет брюк — коричневые…..

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.