Вчера, несколько дней назад… Исповедь ташкентского пацана. Часть первая. Tашкентцы История

          Автор Михаил Мачула

                                         М о с к в а, 2 0 1 5.

                                                                                 ОТ АВТОРА

 

     Память человеческая. Тайна за семью печатями.

     Вот с высоты своих, почти семидесяти лет, помнишь какие-то фрагменты. Даже говорят, что в памяти остается только самое веселое и хорошее.

     Я попытался проверить, так ли это.

     Начинаешь писать и, вдруг, из каких-то глубин подсознания начинают всплывать, сначала образы, потом детали, а потом и слова, которые говорил в той или иной ситуации. А напоследок в памяти всплывают ощущения, настроения, радость, испуг, отчаяние.

     Когда такое происходит, то ты вспоминаешь все, от начала и до конца истории.

     Но если ты пытаешься вспоминать эпизод за эпизодом свою жизнь, то случается поразительная вещь, почти каждый день, тянет за собой следующий, а тот в свою очередь, - следующий. Тебе остается только отбирать интересные, значимые моменты твоей жизни и отбрасывать шелуху.

     И ты безмерно счастлив, когда всплывает самородок, о котором ты и не подозревал. Просто совсем забыл, а он вот – на ладони, бери и пользуйся. Это твое и никому больше не принадлежит.

      Если хочешь, чтобы об этом узнали люди, если чувствуешь, что это достойно чужого внимания, даже если оно и не украшает тебя, как человека, то отдай, пусть люди знают, как бывает в жизни.

   Это о том, как рождаются воспоминания, как работает механизм памяти.

      Еще более поразительная вещь.

     На этих страницах встречаются люди, которые вместе живут только в моей памяти. Многие из них даже и не подозревают о существовании других людей. Наша голова это своего рода, эталон Face buck, собирающий и объединяющий совсем незнакомых людей.

     Дорогие друзья,

     На этих страницах, я хотел бы познакомить Вас с моими воспоминаниями о той потерянной, более не существующей стране, где прошла моя юность, молодость и зрелые годы. Многое из того, о чем Вы прочитаете, для одних станет откровением, другим напомнит годы их собственных детства и юности. И, хотя 60-70-е годы минувшего столетия, для людей моего возраста предстают на расстоянии вытянутой руки, то для молодого поколения это уже давняя, покрытая мраком история.

       Мне же хотелось бы, на моем примере, рассказать, как можно было выстроить успешно свою жизнь. Как постепенно, опираясь исключительно на свои силы, удачу и терпение, не имея высоких покровителей, не обладая особенными способностями и физическими данными, простой паренек из среднеазиатской глубинки, смог занять достойное место в жизни и добиться определенных результатов. Просто для этого нужно постоянно шаг за шагом стремиться к поставленной цели, и не отступать ни при каких обстоятельствах.

     Возможности есть всегда.

    

 

 

                                                   Моему отцу посвящается

 

 

                               ЧАСТЬ I

 

С Т А Н О В Л Е Н И Е

 

 

                                           ПРОЛОГ

                                                              

Мысль родилась как-то внезапно, сама собой, взялась ниоткуда, обволокла и никуда больше не ушла.

- Слушай, сынок, ты такой грустный. Случилось, что?

- Не, мама… Мам, а это правда, … люди умирают?

- Да, малыш, это так. Люди появляются, живут, а потом умирают.

- И я тоже?

- И ты, и я, и папа, - все умирают. Не думай об этом, иди, играй.

 

Несколько лет без счета минут, дней, недель, маленький мальчик бегал, играл, веселился, иногда плакал, пытался выражать приходящие на ум мысли и очень страдал от того, что это не всегда удавалось, а слова подбираются с трудом и их катастрофически не хватало.

Дни сменялись днями, один похожий на другой, вокруг царила атмосфера добра и любви, короче, шло беззаботное, счастливое и безоблачное детство. Казалось, что так будет продолжаться всегда.

С высоты прожитых лет начинаешь понимать, что жизнь человека устроена таким образом, что в самом начале он попадает в атмосферу всеобщего счастья, безмятежности, радости и благоденствия. Жизнь настолько безгрешна, что закрадывается крамольная мысль о земном рае, втиснутом в короткие детские годы, как напоминание и укор нам всем о том, навсегда утерянном за наши грехи, Рае Господнем.

И вдруг все кончилось, перевернулось. И без видимых причин.      Просто однажды пришло откровение, что такая дорогая, любимая и такая веселая жизнь обязательно должна закончиться и не просто закончится, а оборваться сразу, внезапно и неотвратимо. А все, что существует вокруг, тоже исчезнет навсегда. Не станет ничего, не будет ни света, ни тьмы.

Маленький мальчик спустился на грешную землю.

Осознание было таким страшным и всеобъемлюще ужасающим, что какое-то время заставляло просыпаться по ночам в холодном поту. Со временем, с возрастом, острота восприятия притупилась, сердце иногда ёкало, заходилось от этой мысли, но все проходило уже также быстро, как и накатывало.

Такое осмысление приходит ко всем и означает только одно: щенячье детство закончилось. Раз и навсегда. Возврата нет, и не будет. Впереди начинается то, что мы называем жизнью. И мы пойдем по ней, падая и поднимаясь, спотыкаясь и радуясь своим маленьким успехам.

Но начало этой, уже почти осмысленной жизни, было положено осознанием понятия времени и конечности бытия.

 

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Я родился в Ташкенте, в августе месяце через год после окончания войны. Первое мое воспоминание в этой жизни: папа держит меня на руках, курит, а я пытаюсь поймать дым. Папа говорит, что мне тогда было, что-то около года, или чуть больше. Но он склоняется к тому, что это не мои воспоминания, а я помню, то, как об этом при мне кому-то рассказывали. Кто знает, я не могу настаивать.

До трех лет мы постоянно жили на одном месте. Крестили меня в три года в православном соборе, я до сих пор помню тот ужас, что испытал, когда меня с головой окунали в купель.

Ну, а потом - пошло-поехало. После трех лет оседлой жизни, мои родители постоянно переезжали с места на место, из города в город. Иногда мы снимали квартиру, что было признаком того, что надолго мы не задержимся, но, бывало, покупали дом или часть дома, надеясь осесть всерьез.

Мой отец был художником, не живописцем, а представителем той рисующей братии, которая своим мастерством зарабатывала себе на жизнь. Бывало дела шли хорошо, правда, длилось это недолго, иногда не совсем хорошо, что случалось намного чаще. Хочу сказать, что жили мы бедновато.

Ещё совсем в щенячьем возрасте я узнал о существовании, а позже и познакомился с многочисленной папиной родней. Мой дед, папин отец Петр Данилович умер через несколько дней после моего рождения, будучи в эвакуации, у нас дома в Ташкенте. А потом долгое время у нас жили две его дочери, папины сестры, Валя и Оля, несколько его сыновей - папиных братьев - Федор, Георгий, Иван, Филипп, Василий и Петро. Именно Петро подарил папе золотые швейцарские наручные часы, о которых я, если не забуду, еще расскажу. И все они, вся эта компания моих дядей и теток, были Петровичи и Петровны, а мой папа – Григорьевич. И фамилии у нас с его братьями были разные, хотя и украинские. Я, маленьким мальчиком, и потом, когда подрос, спрашивал у мамы и у папы:

- Мам, а тетя Оля папина сестра?

- Да, она папина сестра, а тебе - тетя.

- Мам, а она родная сестра?

- Почему ты спрашиваешь? Конечно, она папина родная сестра.

- Тогда, мам, а почему она Петровна, а папа Григорьевич?-

Она немного замялась, а потом говорит:

- Понимаешь, сынок, жизнь иногда с людьми такое выделывает, что потом и сам черт не разберется.

Я ничего не понял, почему так получилось? Для меня это было настоящей загадкой. Разве так бывает? Оказывается, бывает. Но в то время вразумительного ответа я так и не получил. Я узнал обо всем через много-много лет, в то время, когда решалась моя судьба. И раскрыл мне свою тайну сам папа, специально для этого прилетев ко мне в Москву, где я тогда заканчивал институт и ждал распределения. Но об этом ещё рано говорить, до этого еще надо было суметь дожить.

Помню, как мы купили вместе с папиным компаньоном – Наумовым, его называли «уполномоченным», и он занимался тем, что развозил по колхозам и продавал там работы художников (обычно, это были «лики вождей») - дом на двоих в одной из среднеазиатских столиц, - городе цветущих яблонь и окруженный снежными горами. Короче, кто жил в тех местах, тот поймет. Мне тогда было четыре года. Дом был огромный, из шлакоблоков, недостроенный, что для меня, малыша, тоже говорило о том, что задержимся мы здесь надолго. Двор казался тоже огромным, до такой степени, что я однажды не успел добежать от дома до туалета, устроенного в конце двора, такая вот приключилась незадача. Было страшно стыдно. Я этот конфуз тщательно скрывал, сам постирал трусики и долго не шел домой, ждал, когда они высохнут. Сад был яблоневый, а в конце двора текла горная речка с кристально чистой и холодной водой, неглубокая, вся из валунов и перекатов. Посреди двора выкопали пруд и запустили туда утят с уткой. В удобном месте папа поставил стол и скамейки, прямо под здоровой, в смысле большой, раскидистой яблоней. В начале лета я вскарабкался на стол и откусил зеленый, кислый кусочек яблока, до которого смог дотянуться. К концу лета этот укус стал больше моего кулачка. Яблоко выросло больше моей головы. Это был апорт. Все на него показывали и улыбались. Счастье было полным. Но, как я потом понял, ничего хорошее в этой жизни не длится долго.

Зимы в этом раю я уже не помню. Уезжали мы срочно, отца с нами, как всегда, не было - он ждал нас на новом месте, а мы с мамой, наскоро упаковав в коробки наши пожитки, поехали к нему, когда он устроился и прислал нам весточку. Наши полдома мы уступили нашему соседу. Времена были страшноватые, - конец сороковых - начало пятидесятых, По какой причине мы уезжали так спешно, никто мне не объяснил. Знаю только, что нашего, теперь уже бывшего, соседа я в жизни больше никогда не видел. Почему-то папе пришлось срочно уезжать куда подальше – в этот раз на Северный Кавказ. Угнездились мы сначала в Нальчике, но работы почти не было, переехали в Херсон, но и здесь у папы работы было очень мало и та периодически. Затем были города Сталинабад и Фрунзе. Кстати, позже Сталинабад переименовали в Душанбе, но память о вожде народов оставили. Она прослеживалась вплоть до девяностых годов в номерных знаках автомобилей, которые выдавали с сериями «СТ» и «СБ». Все эти годы вспоминаются, как в тумане, в памяти только весна 53, когда в Херсоне гудели все заводы и народ ходил мрачный – чернее тучи. Многие плакали, не скрываясь. Было очень холодно. Умер Сталин.

Где-то в одном из этих городишек произошел случай, о котором хотелось бы рассказать отдельно. У папы был партнер, друг по жизни, дядя Вася Горин. Мы везде ездили вместе. У него была жена – тетя Тася. Детей у них не было. Художником он был средней руки, но фотографом отменным. Чтобы было понятно, то необходимо сказать, что при массовом производстве портретов, на полотно сначала наносится контур лица. Для этого существует несколько способов: можно использовать эпидиаскоп, а можно - тампон с сажей: рисунок наносится на бязь или на ватман через заранее проделанные иголочкой дырочки в листе бумаги. Был и папин «фирменный» способ, прототип пантографа: при помощи длинной резинки, один конец которой закреплен неподвижно, а на другом конце, закреплен карандаш. На саму же резинку, в определенном месте, в зависимости от нужного масштаба увеличения, крепится проволочка с отогнутым кончиком. Фотографию, с которой делается увеличение, кладется рядом с листом ватмана. Кончиком проволочки, художник водит по фотографии, а карандашом - по листу ватмана. Следит художник за перемещениями кончика проволочки.

Но дядя Вася выдумал новый метод переноса изображения на бумагу. Он предложил фото способ. На бумагу наносился светочувствительный слой, в темноте портрет проецировался с заранее приготовленного негатива на лист ватмана и затем все проявлялось. На бумаге всплывало серое лицо нужного персонажа. А это были лица Молотова, Кагановича, Шверника, Хрущева, Жукова, Василевского, Микояна, - всех и не упомнишь. Затем, после сушки, полученные позитивы раскрашивались масляными красками, способом сухой кисти. Метод пошел на ура. Производительность возросла в несколько раз. У худсовета претензий не было – сходство поразительное. Беда пришла оттуда, откуда и ждать не могли. Фиксаж, иными словами закрепитель, был куплен левый и некачественный. Можете себе представить, что произошло дальше. Уже на складе кто-то заметил, что вместо портретов руководства страны, на бумаге какие-то цветные мазки. Весь фотослой испарился, пропал. А это расценивалось не просто как халтура, - это уже было похоже на диверсию. Но папу уважали, приняли объяснения, деньги, заработанные этим способом, пришлось вернуть, «портреты» уничтожили. Дело замяли. Но уехать пришлось в очередной раз. Мне, к тому времени, было уже шесть с большим гаком, и семья надумала возвращаться в Ташкент, в город, где я родился. Решили, что хватит гоняться за длинными рублями, пора оседать на одном месте - парню идти в школу, да и перспективы у папы с работой вырисовывались вроде бы неплохие.

 

 

ПОИГРАЛИ В ВОЙНУШКУ

 

Приехали в Ташкент мы с мамой в начале лета, раньше отца, он заканчивал свои дела во Фрунзе, и первым делом сняли угол, ящики не распаковывали, - ждали папу. Улочка была тихая, в новом городе, жили исключительно частники, русские и евреи. Мы жили у евреев, с известнейшей теперь фамилией, - Березовские.

Тут то и произошел один из тех случаев, которые могут круто поменять твою жизнь и жизнь твоей семьи. Как я уже говорил, мне было почти семь лет, - осенью в школу.

Играли мы на улице, как и все мальчишки того времени, в войну. Поделились на немцев и русских. Это была такая разновидность игры в прятки. Но в этот раз никто никак не мог победить, а побеждать надо. Были и свои лидеры, естественно Гитлер и Сталин. Я был Гитлером. И вот, в один из эпизодов игры я залез на дерево и во весь голос заорал:

- Чтобы победить, надо Сталина взять в плен! Ловите его первым!

А за нашей игрой с лавочек, наблюдало изрядное количество мамаш и бабулек. После моих слов всех и детей и взрослых, с улицы как ветром сдуло. Попрятались по домам.

Вечером к нам «пришли» двое, долго говорили с мамой, со мной, перепуганными до посинения. Хозяин еще подбавил, просунув голову в комнату:

- Вы видите, как она ребенка воспитывает! Это ж надо удумать? Самого товарища Сталина Иосифа Виссарионовича, - взять в плен. А знаете, у них приемник есть, Я слышал, она по ночам слушает ББС!

Короче, ее увезли, и вернулась она только на следующий день, осунувшаяся и злая на меня. От Березовских мы съехали, а потом я подслушал, как мама рассказывала папе, когда он, наконец, приехал, что всю ночь ее учили, как надо воспитывать ребенка.   Радиоприемник же, довоенный СВД-9, - конфисковали. Мы перепугались, но решили, что в этот раз – обошлось.

Как обошлось и у мамы в 1943 году.

В начале войны папе уже исполнилось 36 лет, а потому его призвали в первую очередь, в сентябре 1941. Первый месяц он находился на сборах под Ташкентом в поселке Кибрай, а потом его направили в Киев в зенитный полк. Он служил в штабе полка. Когда наши войска отступили и сдали украинскую столицу, то папин полк перевели в Красноводск, охранять от возможных немецких налетов открытые нефтехранилища, вырытые поблизости от города. Но, к счастью, немцы о них не узнали, и стрелять папиному полку не пришлось. В конце 1943 года, когда Киев опять стал наш, папин зенитный полк вернули к месту своей первичной дислокации. Закончил войну папа в звании сержанта, имел несколько медалей, не имел ни одного ранения и не видел ни одного фрица, только в кинохрониках. За всю войну папин полк сбил четыре немецких бомбардировщика. О своем пребывании на войне папа как-то сказал, что там проходят все болезни. Простуды и других ОРЗ просто не существует, а его язва желудка за все четыре года, несмотря на грубую солдатскую пищу, ни разу не дала о себе знать.

Летом 1941 года маму призвали на трудовой фронт и направили работать на ташкентский парашютный завод. Со временем она выросла до выпускающего контроллера. Завод производил парашюты для САБов, - осветительных авиабомб. Их сбрасывали с самолетов сотнями по ночам над объектами перед воздушным налетом бомбардировщиков, и они, постепенно спускаясь, как елочные гирлянды висели в воздухе, освещая землю.

В 1943 году завод наладил выпуск новой конструкции парашютов. Комплектовали их осветительными приборами в Чебоксарах и направляли на фронт. Но новые парашюты не открывались в воздухе, - падали камнем. Началось разбирательство, в воздухе запахло саботажем или диверсией. Маму, как начальника ОТК, направили в командировку в Чебоксары. Ситуация была пиковая. Если виноват завод-изготовитель, то все репрессии обрушатся на него, в том числе и на маму.

Она мне рассказывала, что, приехав туда, отчаянно трусила, но успокоилась, когда комиссии показали, как укладывают новые парашюты после того, как к ним прицепят осветители. Заводчане в Чебоксарах собирали новые парашюты, как старые, нарушая инструкцию завода-изготовителя. Мама сама собрала несколько парашютов, показала, в чем ошибка. Провели контрольный сброс, и подозрения с ташкентского завода были сняты.

Но стоило это кучу нервов и бессонных ночей.

 

 

М О Е  Д Е Р Е В О. С О С Е Д И.

Устраивались мы на этот раз надолго, а значит, купили дом. Вернее не дом, а часть дома, а если еще точнее, то треть. Короче, было три хозяина. Сам двор образовывался Г-образным домом и различными, принадлежащими каждому хозяину кладовками, и одним на всех туалетом. Выход со двора был тоже один, - узкая калитка с навесом, которую держали практически всегда на запоре. Двор был размером метров десять на десять и весь заасфальтирован. Но в нашем дворе была настоящая жемчужина, - в самой середине росло дерево в три охвата толщиной – тутовник.

Первые отростки были на высоте не менее трех метров, ствол – весь в жесточайшей узловатой коре. Дерево было столь старое, что продольная трещина, длиной до полуметра и шириной до десяти сантиметров, в середине ствола, позволяла видеть насквозь. Выше, оно расходилось на две ветви (остальные были когда-то вырублены таким образом, что образовывалась своеобразная площадка), тоже огромные, что я не мог их охватить.

Первым делом я научился на него лазить. В самом низу, еще кто-то до меня вбил несколько гвоздей, так, что добраться до площадки не составляло особого труда. Далее ветви расходились в разные стороны, и карабкаться на них было сущим адом. Но какова была радость преодоления, если добирался до высоты полутора десятков метров и, там обнаруживал, что с одной ветви можно перебраться на другую по более тонким веточкам с ногу толщиной.

На самой вершине, ветки были уже тонкие, и там здорово качало из стороны в сторону. Земли под собой не было видно, листва полностью закрывала обзор. Высотой дерево было метров сорок. Иногда я залазил на самый верх и не отвечал, если мама меня звала:

- Вот, паршивец, ушел куда-то и ничего не сказал. Я и не заметила.

Увидеть меня снизу было невозможно.

Это дерево было не только нашим спасением от палящих летних лучей ташкентского солнца, но и самой большой неприятностью во время созревания ягод. Плоды дерева походили на белые пупырчатые виноградины. Размером и формой они напоминали сорт дамские пальчики. Были очень вкусные и сладкие. При созревании они падали и разбивались об асфальт. Но они нравились не только нам, но и, казалось, всем окрестным мухам. Приходилось бороться, и способ был один, - и этого момента ждали все соседские мальчишки, - мы открывали калитку и звали всех желающих на пир. Дерево облепляли пару десятков ребятишек и съедали за день-два весь созревший урожай. Но беда была в том, что тутовник созревает в несколько этапов. И длится процесс несколько недель.

Но, несмотря на все такого рода неприятности, мы ни разу не пустили во двор сборщиков листьев, приезжающих из областных колхозов, которые стучали в калитку, орали, потрясали постановлениями различных Исполкомов, о том, что мы не имеем права препятствовать им в сборе листвы для производства шелка. Ярким примером того, что происходит после визитов этих сборщиков, было такое же старое, высокое, как и наше дерево, растущее в соседнем, коммунальном дворе, - походящее на настоящий скелет из переплетения толстенных голых, лишенных веток и листвы стволов. Оно отчаянно боролось за жизнь, каждый год выпускало новые двухметровые веточки, которые также неуклонно ежегодно жестоко срезались этими вандалами-сборщиками. Так, что когда они являлись, наш дворик замирал, даже наш песик, – Брут, - не подавал голоса.

Но нам самим было интересно посмотреть, как получается шелк. Мы закупили на базаре три десятка маленьких двухсантиметровых гусеничек желтоватого цвета, поместили их в коробку, нарвали листьев и стали наблюдать. В течение трех недель без перерыва на отдых и сон гусеницы поглощали все новые и новые листья, начиная с края листа и старательно обходя прожилки. Потом, когда они подросли до семи-восьми сантиметров в длину, то они поедали и прожилки. Листья мы клали вместе с веточками, и на исходе третьей недели они устроились между веточками, прекратили кушать и стали вить коконы. Это было похоже на какой-то ритуальный танец: стоя на задней части, они поднимали переднюю и мотали головой из стороны в сторону, казалось хаотично, но затем мы, по мере появления очертаний будущего кокона, уловили некую систему в их движении. Кокон приобретал яйцевидную форму и становился все плотнее и плотнее. На ощупь был очень твердым. Наконец, все затихло. Жизнь замерла на несколько дней и, о чудо, проделав отверстие в узком конце кокона, оттуда начали появляться бабочки, гусениц в коконе не было. Бабочки были небольшие, толстые, чуть больше шмеля, бледно-желтоватого цвета и не умели летать. Через некоторое время они отложили огромное количество светлых, размером с маковое зернышко, яиц, а сами померли. Их цикл жизни был завершен. Уже позже я узнал, что эти яйца называются грены. Их следовало поместить в холодильник до следующего сезона, тогда из них выведутся гусеницы, и их почти трехмесячный цикл жизни, повторится вновь. А те коконы, что были у нас, уже не годились для получения шелковой нити, Такой, проеденный бабочкой кокон, невозможно было размотать, нить состояла бы из одних обрывков.

Наша улица называлась Малая Госпитальная, наверное, потому, что когда-то она служила запасным подъездом к военному госпиталю. И в наше время на нее выходил забор госпиталя, мы вместе со взрослыми иногда перелезали через этот забор и смотрели кино, которое показывали для солдат в летнем кинотеатре. Жили на нашей улице в основном русские, частные дворы чередовались с государственными, - их называли жактовскими. Узбеков почти не было: всего три-четыре семьи.

Многие русские мужики держали голубей. На крышах сараев строили большие клетки, где жили голуби. Породы были многочисленны. Огромного размера, почти с курицу величиной, - коричневые «полтавские». Летать они могли едва-едва. «Драконы», - с большими вытянутыми с наростами клювами. «Белые» - наоборот, с маленькими беленькими клювиками. Были чубатые, носочубые, двухчубые, лохмоногие, бойные и дутыши, - всех и не перечесть. Некоторых голубей отбраковывали из-за того, что они садились после полета не на свою голубятню, а на окрестные деревья. Их презрительно называли «деревушниками», старались от них избавиться, опасаясь, что они испортят всю стаю, и продавали их на птичьем базаре на Тезекушке.

Вот таких мы и купили с папой, когда я его упросил тоже завести голубей. Сделали большую клетку, держали в ней четверку «белых», чтобы привыкли, но когда их выпустили полетать, они сели на наше дерево и отказались возвращаться домой, спускались только за кормом, и назад на дерево. Были ручные, но бракованные. В конце концов, их переманил сосед-голубятник, поймал и продал таким же, как и мы, лохам. А нам подарил трех птенцов: одного дракона и двух чубатых сизого цвета. Они потом какое-то время жили у меня, но в итоге перелетели к своим более многочисленным собратьям. Я понял, что это дело хлопотное, недешевое и мой энтузиазм потихоньку сошел на нет.

Жизнь потихоньку налаживалась. У папы была работа, мы с мамой ему помогали в меру сил. Одно время нашей задачей было: через несколько трафаретов наносить разные краски, в результате чего получался изумительный восточный орнамент- рамка вокруг основного персонажа, – исторического восточной личности, - Улугбека, Тимура, Авиценны или Бабура, – завоевателя Индии.

Соседями на новом месте оказались две семьи: армяне, - дядя Ваня, глава семьи, сапожник-чувячник. Работал он дома, страшно боялся фининспектора, а в редкие дни, когда он напивался, то бегал по двору со своим сапожным ножом и кричал, что все мы хотим его заложить и посадить в тюрьму. На следующий день приходил ко всем и искренне извинялся, клялся в своем уважении и не уставал повторять, какие мы все хорошие и добрые люди, и что ему очень повезло с соседями. С ним жили его дочь – Анжела, ее муж Лешка, водитель-дальнобойщик, весельчак и добрейшей души парень. Им было лет по двадцать пять. Еще у них была трехлетний малец, которого звали Ашотик.

Другими соседями были евреи: дядя Зяма и тетя Сима Райхманы с сыном Аликом, на два года младше меня. Тетя Сима со своей матерью сидела дома, а дядя Зяма заведовал галантерейным магазином на базаре в Старом городе. Эти были лет на восемь постарше армян. Жили они богаче нас всех.

Мои родители были старше всех, кроме дяди Вани и матери тети Симы. Папе в то время было сорок восемь лет, а маме на семь лет меньше.

Двор жил дружно. Так уж получилось. Дети ладили между собой в силу различности интересов, Дядя Ваня, с его закидонами, как-то не воспринимался всерьез. Среди мужчин пьющих не было. Мой отец был белой вороной среди своей художнической братии, да еще язва особенно не способствовала, короче своего отца за всю нашу совместную жизнь ни разу не видел не только пьяным, но даже выпивающим рюмку водки, Лешка – в силу своей профессии, ну а дядя Зяма – потому, что он Зяма. Летом, когда Райхманы первыми во дворе купили телевизор КВН с линзой, то иногда выносили его во двор, все брали свои стулья и смотрели телек. Детям было не так интересно,- им, как правило, доставались боковые места, и линза не позволяла видеть весь экран; но для нас это было не так и важно, мы или забирались на дерево, или заводили свои сезонные игры.

Иногда, если давали новый фильм, то опросив соседей, я сам или с соседскими ребятами бежали занимать очередь в кинотеатр «Ударник». Находился он недалеко от нашего дома внутри небольшого парка, по дороге в школу. Он назывался летним, потому, что работал сезонно и давал всего два сеанса в день, скорее в ночь. На первый сеанс идти не было смысла, - начинался он в 9 часов вечера, а темнело около десяти, так, что полфильма можно было только догадываться по звуку о том, что происходит на экране. В зале стоял гвалт, зрители делились впечатлениями, спорили о том, кто что понял. Поэтому мы бегали за билетами на второй сеанс. Вы не поверите, но стоять в очереди за билетами в кино приходилось минут по сорок. Билеты были взрослые и детские. Стоили 20 и 10 копеек соответственно. Но детские продавались только на первый сеанс. Нравы были простые: мальчишек на мотороллерах пускали в зал прямо на них, инвалиды въезжали на своих колясках. Ребятишки, не имевшие возможности купить билет или из принципа, или по другим соображениям, залезали на окрестные деревья, а то и прямо на забор, на крышу будки киномеханика и смотрели оттуда.

Однажды с нами за билетами пошел и мой папа. Фильм был какой-то особенный, индийский, кажется, если память мне не изменяет, «Господин 420», а может быть «Бродяга» - народ давился. Комнатенка, где находилась окошечко, из которого выдавали вожделенные билеты, была переполнена, лезли без очереди. Тут вдруг папа замети, что на руке нет часов, - сняли. Но заметил вовремя. Он встал в дверях и крикнул, что никто отсюда не выйдет, если ему не вернут часы, иначе придется вызывать милицию. Воцарилась тишина. Всем на какое-то время стало не до кино и билетов. Длилось недолго. Чей-то голос, безразлично так:

- Здесь какие-то часы валяются. Может твои?

Конечно, это были они, - поцарапанные, с разбитым стеклом, со сломанным заводным колесиком. Папа их восстановил, нашел старой школы часового мастера и тот сделал, что мог. Запчасти были неродные, но часы шли и довольно точно. Эти часы прошли через всю мою жизнь, и я, если не забуду, вам о них еще расскажу.

В этом же парке находился еще один кинотеатр, - дневной. Он был тоже под открытым небом, но принцип показа был другим, нежели в Ударнике. Матовый стеклянный экран, размером 3х4 метра, располагался на задней стенке огромного вытянутого черного короба, длиной около семи-восьми метров. Спереди короб был открыт, и перед ним находился зрительный зал, а кинопроектор находился за экраном, получался своеобразный телевизор. Здесь в основном давали детские фильмы и мультики.

Недалеко от нашего дома, на площади у базарных ворот находился большой книжный магазин. Мы часто с папой в него заходили и время от времени там вывешивали объявления о будущих подписках на собрание сочинений того или иного автора. Мы приходили в магазин за день-два до назначенного срока и записывались в очередь. Затем, согласно записям, в ночь перед указанным днем выстраивалась уже очередь из живых людей. Каждый час, держатель списка, обычно один из первых номеров в очереди, проводил перекличку, и вычеркивал тех, кто отсутствовал. Приходилось всю ночь дежурить у магазина. Мы с мамой до 11-12 часов вечера, потом нас менял папа, а мы возвращались под утро. Подписок было ограниченное количество, как правило, они доставались первым пятидесяти. Но мы жили рядом и нам везло. Иногда бывало, что в неделю проводилось две, а то и три подписки, но мы, как стойкие оловянные солдатики, старались не пропустить ни одной. Так, до сих пор у меня дома хранятся книги тех лет: собрания сочинений Достоевского, Куприна, Пушкина, Герцена, Джека Лондона, Леси Украинки, Майн Рида, Мопассана. Всемирная История, Библиотека приключений и многие-многие другие. В основном, они были изданы в середине пятидесятых – начале шестидесятых годов.

Летом мы запускали змейки, сделанные из тростниковых нарезанных планок и кальки. Клеили и настраивали их часами. Самое сложное было правильно сделать путы, чтобы змей не улетал вдаль, а стремился вверх. Приделывали длинный матерчатый хвост. Нитки использовали 10 номера. Многие мальчишки нам завидовали, из-за нашей возможности запускать змейки с дерева. Мы пускали некоторых, особенно узбечат, - у них зимой можно было недорого выторговать ашички и кусочки овечьих шкур, для лянг. Их родители были мясниками. Так вот, летом это были змейки, дворовой футбол и, как это ни странно – классики. Зимой мы переходили на лянгу – кусочек овчины, размером два на два сантиметра, с длинным ворсом и плоским кусочком свинца, прикрученного снизу. Игра заключалась в том, кто дольше продержит лянгу в воздухе, причем поочередно разными способами, сериями по десять (простые, виси, пары, люры, джангжи), сложность которых увеличивалась. Выигрывал тот, кто первым пройдет весь марафон. Дальше среди зимних видов несомненно шли ашички, это такая особая кость бараньей ноги, размером чуть меньше спичечной коробки, с различными изгибами и выпуклостями, каждая сторона которой имела свое название, до сих пор помню: чик, пук, алчи и тава. Каждая сторона имела свое старшинство, помню, что самой главной была, - алчи. Их точили, доведя широкие стороны до состояния плоскости, сверлили в них полости, и заливали их свинцом, - это были, - лабаны. Ими производился первый удар, с тем, чтобы с расстояния пяти метров выбить как можно больше ашичек выстроенных в один ряд. Через метр проводилась еще одна линия, и, если ашичка после удара пересекала эту линию, то ее выигрывал бьющий.

Было еще много разных игр, типа классики или прыгать через скакалку, но главными в ребячьей среде, были те, что описал выше.

Моими же главными делами в дома было мытье полов и глажка белья, а еще на мне лежало снабжение кухни керосином. Это было намного интереснее, потому, что надо было идти на Госпитальный базар. Мама давала мне пять рублей, пять литров керосина стоили чуть меньше четырех, так, что у меня оставался рубль с мелочью: а это значило, что я мог взять одну копченую вяленую воблу и выпить стакан газировки с крюшоном за 4 копейки в будке у тети Фиры на выходе из базара. Целое событие.

В Одноклассники
В Telegram
ВКонтакте

16 комментариев

  • елена:

    А продолжение будет ? Очень интересно .

      [Цитировать]

  • Это регулирует автор сайта. Я ему перекинул всю книжку. Здесь выложено двадцать страниц текста. Вся же повесть насчитывает 351 стр. Наверное будет продолжение, по крайней мере надеюсь на это.

      [Цитировать]

  • вася:

    Я тоже с того района . небольшие дополнения-исправления:? мотороллеры появились в начале 60х годов и на них даже в парк ударник не пускали.

      [Цитировать]

    • Константин ташкентский:

      вася:
      мотороллеры появились в начале 60х годов

      Здравствуйте, «вася». Похоже, что здесь автор ведет речь идет не о мотороллерах, а о велосипедах с моторчиками. Изначально на обычный велосипед крепился двигатель, но со временем раму для него стали делать более прочной. Называлось это «чудо техники» мотовелосипеды. И, мне кажется, что эти мотовелосипеды появились ещё до войны. Главное отличие мотовелосипеда от мотороллера в том, что у мотороллера уже нет педального привода.

        [Цитировать]

      • Константин ташкентский:
        Здравствуйте, «вася». Похоже, что здесь автор ведет речь идет не о мотороллерах, а о велосипедах с моторчиками. Изначально на обычный велосипед крепился двигатель, но со временем раму для него стали делать более прочной. Называлось это «чудо техники» мотовелосипеды. И, мне кажется, что эти мотовелосипеды появились ещё до войны. Главное отличие мотовелосипеда от мотороллера в том, что у мотороллера уже нет педального привода.

        Здравствуйте, Константин. Мы, обладатели как бы настоящих вещей, тогда презрительно называли эти лисапеды «Чих-пых». Это, конечно, в шутку.

          [Цитировать]

      • urman:

        Мопеды. Популярными в Ташкенте стали в конце пятидесятых.

          [Цитировать]

  • Я на «Яве» въезжал на второй сеанс просто за бабки без билета. А парк «Ударник» не был в то время даже обнесен забором. Кроме кинотеатра дневного сеанса и вечернего там ничего не было. Стояли огромные деревья с якобы «апелльсинами», с которых тек млечный ядовитый сок. забыл, как называется дерево.
    Все мои эти воспоминания касаются времени до 1965 года, когда я ушел на три года в армию. А мотороллер «Вятку» взял уже в 1968 году. И на нем тоже бывал в «Ударнике».
    А часы у папы пытались украсть в кассе «Узбекистана». В «Ударнике» два окошечка выходили прямо на площадь.
    Вообще-то я написал книжку, но не документальную, где всегда есть место вымыслу.

      [Цитировать]

  • Да, забыл. Не только нас на мотороллерах пускали, но и инвалидов на их «машинках». Помните такие? Закрытые, с дверцей?

      [Цитировать]

  • geolog18:

    Юрий Яковлевич, очень хорошо, что Вы решили на этом сайте опубликовать Ваши интересные воспоминания.
    И хорошо, что небольшими частями — за один присест много никто не прочитает.
    А уж критику-редактуру Вы здесь получите сполна, от помнящих ТО время.
    Ждём продолжения.

      [Цитировать]

    • geolog18:

      Юрий Яковлевич, очень хорошо, что Вы решилина этом сайте опубликовать Ваши интересные воспоминания.
      И хорошо, что небольшими частями — за один присест много никто не прочитает.А уж критику-редактуру Вы здесь получите сполна, от помнящих ТО время.Ждём продолжения.

      Мы уже где-то пересекались? Тогда, здравствуйте.

        [Цитировать]

      • geolog18:

        Драсьте ! На Фромузе. Там я дочитать не успела — Вы убрали…
        Надо было оставить,
        народ по кусочку читает, да и заходят не ежедневно.

          [Цитировать]

        • geolog18:

          Драсьте ! На Фромузе. Там я дочитать не успела — Вы убрали…Надо было оставить,народ по кусочку читает, да и заходят не ежедневно.

          Я там убрал из-за претензий средиземноморских читателей к одной фразе. Помните?
          Я перечитал, подумал и убрал.
          Пришлось снять всю вторую часть, а потом и первую.

            [Цитировать]

        • geolog18:

          Драсьте ! На Фромузе. Там я дочитать не успела — Вы убрали…Надо было оставить,народ по кусочку читает, да и заходят не ежедневно.

          Я там убрал из-за претензий средиземноморских читателей к одной фразе. Помните?
          Я перечитал, подумал и убрал то злосчастное, так их обидевшее, предложение. Я вообще-то к ним нейтрально отношусь.
          Тогда пришлось снять всю вторую часть, а потом и первую. На том сайте я не нашел способа исправить.

            [Цитировать]

          • geolog18:

            Вы там не только по » средиземноморцам» прошлись, к сожалению,
            но уж как посчитали нужным…
            Конечно, писать надо корректно и уважительно к людям,
            но на Фромузе есть любители устраивать конфликты и на ровном месте.

            Там возможность исправить простая — внизу каждого сообщения у Вас, как у автора темы, написано «изменить удалить» и т.д. С удалением, как я понимаю, Вы разобрались, а » Изменить» даёт возможность редактирования и того, что Вы написали и чужих постов : добавлять что-то, убирать, исправлять ошибки.

              [Цитировать]

  • А все произведение полностью, если у кого появится желание, можно прочитать здесь:
    http://www.proza.ru/2015/05/04/1458

      [Цитировать]

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Я, пожалуй, приложу к комменту картинку.