Батальонный разведчик. Возвращение в прошлое

Пишет Олег Николаевич.

День «Защитника отечества» 23 февраля у всех нас на памяти и по сей день отмечается многими, как «мужской» день. В сознании многих, следующие один за другим, «мужской» и «женский» праздники подтверждали незыблемость равенства полов в нашей прежней родине. Времена меняются и сегодня первоначальные смыслы этих дней практически забыты – память о героических подвигах мужчин и самоотверженности женщин в лихую годину стирается в памяти. Заброшены книги авторов и фильмы правдивой истории войны, всё более о шпиенах и смершевцах, штрафниках и ППЖ…

Хочу вернуть Вас в 50-е, в наше детство, когда слово «фронтовик», звучало, как «герой», вдовы и безотцовщина были нормой. Я впервые тогда услышал эту песню – для всех нас это было настолько неожиданным, что пересказывая её друзьям, мы говорили вполголоса – песня-то «запрещенная»! Она настолько шла вразрез с «правдой жизни, внушаемой в ту пору», что представить себе, что у неё был автор! Откуда то из среды ЗК и пьяниц-инвалидов, по нашему мнению, она могла появиться – значит «запрещенная»…

Хочу рассказать об авторе этого шедевра – не сочтите это за дурной вкус, он того заслуживает. Личность неординарная… сначала напомню саму песню, а после неё небольшой рассказ об авторе:

Я был батальонный разведчик,
А он – писаришка штабной.
Я был за Россию ответчик,
А он спал с моёю женой.

Ой, Клава, родимая Клава,
Ужели судьбой суждено,
Чтоб ты променяла, шалава,
Орла на такое говно?

Забыла красавца мужчину,
Позорила нашу кровать…
А мне от Москвы до Берлина
Все время по трупам шагать.

Шагал, а порой в лазарете
В обнимку со смертью лежал.
И плакали сёстры, как дети,
Ланцет у хирурга дрожал.

Дрожал, а сосед мой – рубака,
Полковник и дважды герой,
Он плакал, накрывшись рубахой,
Тяжелой слезой фронтовой.

Гвардейской слезой фронтовою 
Стрелковый рыдал батальон,
Когда я геройской звездою
От маршала был награжден.

А вскоре вручили протёзы
И тотчас отправили в тыл.
Красивые крупные слёзы
Кондуктор на литер пролил.

Пролил, прослезился, собака,
А всё же сорвал четвертак!
Не выдержал, сам я заплакал,
Ну, думаю, мать вашу так!

Грабители, сволочи тыла,
Как терпит вас наша земля?
Я понял, что многим могила
Придет от мово костыля.

Домой я, как пуля, ворвался,
И бросился Клаву лобзать.
Я телом жены наслаждался,
Протёз положил под кровать.

Болит мой осколок железа
И режет пузырь мочевой

Полез под кровать за протезом,
А там писаришка штабной.

Штабного я бил в белы груди,
Сшибая с грудей ордена.
Ой, люди! Ой, русские люди!
Родная моя сторона!

Жену-то я, братцы, так сильно любил,
Протез на нее не поднялся.
Ее костылем я маненько побил
И с нею навек распрощался.

С тех пор предо мною всё время она,
Красивые карие очи,
Налейте, налейте стакан мне вина,
Рассказывать нет дальше мочи.

Налейте, налейте скорей мне вина,
Тоска меня смертная гложет.
Копейкой своей поддержите меня,
Подайте, друзья, кто сколь может. 

…Мы-то с вами теперь знаем, что его «Батальонный разведчик» – это классика современного городского романса. Алексей Петрович этого не знал.

«Я,- говорил он, — не классик, я – просто пока живой». И улыбался, когда ему приходилось выслушивать претензии по поводу неуважительного отношения к Софье Андреевне Толстой или, скажем, к Шекспиру.

«В1947 году демобилизовались мой старый друг Сережа Кристи и мой тоже старинный товарищ Володя Шрейберг, который жил в соседнем доме в Чистом переулке. Мы стали собираться втроем: Володя садился к фортепиано, я приходил с гитарой, и постепенно возникли эти песни».

Надо сказать, что высокой идейностью эти сочинения и не пахли. Потому долгое время вообще не записывались и хранились только в памяти. Компания, собиравшаяся в Чистом переулке, относилась к своему творчеству уважительно, был даже придуман коллективный псевдоним Тростей Зонтов (чем мы хуже Козьмы Пруткова?), но поскольку их нигде не печатали, то и псевдоним был исключительно для внутреннего пользования.

Насколько биографична песня про батальонного разведчика, не знаю. Думаю, что вполне автобиографична цитата из другой песни «Пьер Беранже, Пьер Беранже, на букву «б», но не на букву «ж».

Выпивал Алексей Петрович красиво и со вкусом:

Соблюдайте традицию,
Нашу самую русскую,
Запивайте водицею,
Заедайте закускою.

И философски относился к совершенно ерофеевскому финалу:

Твоя, о Господи, воля,
Твоя святая икона,
Погибну от алкоголя,
От сизого самогона

И – никакой проповеди о нравственности, ни на йоту дидактики, очень приземленно:

Сосудик в мозге оборвался, а?
Товарищ в морге оказался, а?
Надо бы почище облачить его,
Надо на кладбище оттащить его.

На сцене с гитарой Алексей Петрович появлялся редко («Мне пуля попала в левую кисть. Поэтому мой аккомпанемент несколько убог»…– интервью на «Эхо Москвы», январь 1993) Возникает странная мысль: Алексей Петрович и зрители не идентифицировали друг друга. Для зрителей песни Охрименко были песнями народными, автор за ними не просматривался. А ему было неловко публично заявлять о своем авторстве. Хотя…

Соблюдайте дистанцию,
Не читайте нотации,
Собирайте квитанции
Для реабилитации.

Он был – до. До того, как зазвучали Окуджава и Высоцкий, до «Яузы», запевшей голосом Галича, до спичечного коробка, аккомпанировавшего Юзу Алешковскому…

Небольшой такой, не претендующий на главную роль в подвиде, динозавр Алексей Петрович Охрименко…

Н. Болтянская.

Новая газета 1-7 марта 1999г.