Жизнь, прошедшая под присмотром. Часть третья

Мусабеков Искандер Иминович

5.  ВСЕ ДОРОГИ ЗАКРЫТЫ    

Закончилась война. Все мы были ужасно рады,  надеялись, что жить станет легче. Вдруг домой пришла повестка. Меня вызывали в НКВД.

…Сотрудник хмуро со мной поздоровался и спросил, был ли я на фронте и чем занимаюсь. Я ответил:

- Работал на военном заводе токарем, а сейчас учусь в юридическом институте.

Он был очень удивлен и все запи­сал.

А через несколько дней меня вызвал директор института.  Стал кричать, стуча по столу:

- Я уволил начальника отдела кадров за халатное отношение к служебным обязанностям! Она говорит, что не читала твою автобиографию. Ты сын врага народа! Принимать тебя в институт я не имел никакого права. Дети врагов народа не имеют права учится в юри­дическом институте, и работать тебе никто не разрешит. Вон из институ­та! Чтоб ноги твоей больше здесь не было! Я тебя в институт не прини­мал и ты здесь никогда не учился. Вот твои документы, — он взял мои до­кументы и бросил в горящий камин. Затем — открыл дверь, вытолкнул меня и плюнул в лицо.

Закружилась голова, потемнело в глазах. Я вышел на улицу. Пошел, не разбирая дороги. Не помню, день был или ночь, я все шел и шел. Вдруг — резкий крик ишака. Я вздрогнул и пришел в себя. Смотрю — кругом зеленые поля, невдалеке — чайхана. Возле меня стоит ишак, запряженный в телегу. На телеге сидит старик. Я спросил:

- Где я, отец?

- Что ты, в своем уме? Ты  в Зангиате.  (Это в 18 километрах от Ташкента)

- Что?!

- Я еще раз тебе повторяю: в Зангиате.

- А куда вы едете, отец?

- В Ташкент, — ответил старик.

- Заберите меня с собой.

- Садись.

По пути старик что-то говорил, о чем-то спрашивал, но я ничего не понимал и молчал. На ночлег мы остановились в чайхане, и лишь на следующий день в полдень были в Ташкенте.

Несмотря на новый удар, обрушившийся на меня, я нашел в себе силы еще раз попытать счастья. Решил попробовать поступить в педагогический институт. В беседе с ректором признался, что сын врага народа. В приеме документов мне отказали. Был и в политехническом, результат — тот же.

Я окончательно понял, что все двери для меня, сын врага народа, закрыты. Пришел домой, зашел в кладовую. Достал веревку, привязал ее к перекладине под потолком и повесился. Веревка не выдержала, оборвалась. Я упал и сломал левую руку. Зашла мама, увидела меня, заплакала было, но быстро заставила себя успокоиться и повела в находившийся неподалеку Ташкентский медицинский институт, где мне наложили гипс.

Мама тогда сказала мне — как, впрочем, часто повторяла и после этого: «Я никогда не поверю, что твой отец — враг народа. Он любил Ташкент, любил свою страну. Если бы хотел, давно бы уехал за рубеж. Когда после революции многие уезжали, он говорил: «Что делают эти люди? Они нигде не найдут места лучше!»

                                     6. Я  БУДУ АРТИСТОМ

Наступил декабрь 1945 года. Как-то шел я мимо консерва­тории и увидел большое объявление: «Организован Ташкентский театральный институт им. Островского. Продолжается набор студентов на театровед­ческий, режиссерский и актерский факультеты. Набор идет на 2-ом этаже консерватории. Добро пожаловать!» Решил из любопытства посмотреть расписание занятий. «Мастерство актера…, речь… сценическая да еще урок танцев… Чему это они учат?» — размышлял я.

В это время мимо прошел лысый человек, зашел в  кабинет, потом вышел, опять прошел мимо меня и, наконец, остановился рядом.

- Какое у тебя образование? — спросил он.

Я сказал:

- Два курса юриди­ческого, только меня отчислили. Вы меня все равно не примете. У меня отец арестован как «враг народа».

Он улыбнулся:

- Идём-ка ко мне в кабинет.

 Этот человек оказался Верхадским Михаилом Полиевктовичем, народным артистом Узбекистана, главным режиссером Театра Советской армии»  и одновременно  ректором Ташкентского  теат­рального института.

«Сын «врага народа» , — повторил он задумчиво, неподвижно глядя в одну точку, затем сказал:

- Сталин — умный человек, но кто-то его подводит. Ничего, все еще изменится. Хорошо что тебя исключили из юридического института. Утром бы  видел преступников, вечером — преступников, а здесь — ис­кусство! Ну-ка, изобрази такую сценку: «Зима, холодно, ты пришел, снимаешь пальто, растапливаешь печку».

Я вышел из кабинета, вернулся, сделал вид, что снимаю пальто, рублю дрова,  кладу их в печку, наливаю сверху керосин и поджигаю. Не горит. Вспомнил, когда мама ставила самовар, а огонь не разжигался, она снимала ичиги (сапоги из мягкой кожи) и поддувала ими. Я представил, будто тоже снимаю  сапог,  и повторил ее действия. 

Мой экзаменатор сказал:

- Стоп! Ты будешь хорошим актером.  Я принимаю тебя в институт. Завтра приходи на занятия.

Утром я пришел в институт, зашёл к Верхацкому. Он завел меня в аудиторию и объявил:

- Я его переманил из юридического института. Он учился на втором курсе. Это будет хороший актер.

Однокурсники мне попались интересные, талантливые. Так, со мной учились будущие народные артисты СССР Закир Мухамеджанов и Яйра Абдуллаева, народные артисты Узбекистана Эркле Маликбаева и Вахид Кадыров. Всего нас было 7 чело­век.

… А в 1947 году меня опять вызвали в НКВД — контроль не ослабевал. Спросили, чем занимаюсь. Я ответил, что поступил в театральный институт. И услышал: «Мы знаем. Вы оказались честным человеком. Вот сын Абдуллы Кадыри  (известный узбекский поэт),  поступая в Ташкентский медицинский, скрыл свою биографию. Мы его арестовали, будем «перевоспитывать» в ГУЛАГе. А вы честно написали в анкете, что отец арестован. Мы попросили директора театрального института Верхацкого дать вам характеристику. Он ответил, что ни автобиографию, ни заявление Мусабекова не видел, но, тем не менее, сын за отца не отвечает, а выбрав профессию актера, вы никак не сможете повредить стране».

Я испытывал чувство огромной благодарности к Верхацкому. Тогда я понял, что даже такое маленькое противодействие может иметь силу. И еще: верить надо не только в себя, но и в людей, которые помогут и защитят, если ты этого достоин.

К слову, в 1949 году М.П.Верхацкого обвинили в космополитизме. В то время это грозило серьезными последствиями. Будучи главным режиссером в местном театре, он поставил спектакль «Дорога в Нью-Йорк», который кому-то сильно не понравился. Как всегда в таких случаях, первой была пресса. В центральной республиканской газете «Правда Востока» вышел фельетон, смысл которого — «Все дороги Верхацкого ведут в Нью-Йорк». Насколько я знаю, он отсидел, затем, после смерти Сталина работал режисером и преподавателем в Киеве на Украине, и воспитал много хороших актеров.

…Когда я пришел домой после первой встречи с Верхацким, мама сказала: «Что ты решил? Что будешь делать? Раз тебя никуда не принима­ют, иди работать». Я ответил, что поступил в театральный институт, буду учиться на актера . Она переспросила: «Кем ты будешь?» Я говорю: «Актёром». «Что это за специальность — актер? -  спросила мама и заплакала, — лучше бы ты был монтером или поваром!». Я обнял её, поцеловал  и сказал: «Кем бы я ни был, мама, я выйду в люди!» Она махнула рукой: «Ну ладно, решай сам».

А меня продолжали вызывать в НКВД. Теперь потребовали расписку, что никуда не уеду из страны. «Ты можешь уехать в Китай через Ош (местность в Киргизии, граничащая с Узбекистаном). Там граница плохо охраняется. В Кашгаре, наверное, есть родственники, которые, услышав о том, что отец арестован, будут тебе помогать. Наверняка думаешь об отъезде. Поэтому ты до сих пор и не женился, а ведь тебе уже 25 пет». Я дал им расписку, которую требовали,  и, ничего не сказав, ушел.

Я закончил институт в 1950 году. Вместе со всем нашим курсом меня направили в только что созданный в Ташкенте театр юного зрителя — ТЮЗ. А в 1953-м — пригласили на работу в главное управление искусств  МИНКУЛЬТУРЫ, старшим инспектором.

                                7. ПРАВДА ОБ ОТЦЕ

Мама часто ходила к гадалкам — узнать, что с отцом. В течение многих лет они ее обнадеживали:  он, мол, скоро вернётся,  рассказывали про него всякие небы­лицы.

С тем же вопросом мама продолжала ходить и в НКВД. В одно из очередных  посещений — а это было 5 марта 1953 года  - на вопрос, где все-таки ее муж, которого она не видела уже 15 пет, ее отругали и выгнали: «Хватит сюда ходить!  Ты нам надоела!». Выйдя на улицу, мама заплакала. Проходившая мимо женщина, увидев ее слезы,  посочувствовала: «Плачь, плачь! Умер наш вождь и учитель товарищ Сталин».

Мама прибежала домой, мы включили радиоприемник и, действительно, услышали, как объявляли, что умер Сталин. Я плясал от радости. Мы  побежали к его памятнику в сквере, что в центре города. Люди стояли на коленях перед памятником и плакали  — кто от горя, кто от радости. (Хотя, конечно, свои радостные чувства по поводу смерти этого человека в то время никто не решался афишировать).

В 1955 году я написал большое письмо на имя Генерального секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева: ”…До каких пор на моем лбу будет стоять клеймо сына врага Советского народа!. Если  отец действительно виноват, если он действительно враг народа, то я должен знать его вину. А если нет, то пусть тогда разберутся. Мне уже 29 лет, до каких пор сын будет отвечать за отца? Я хочу узнать о нем всю правду. Ведь это мой отец, давший мне жизнь.

Я Вас очень прошу, пожалуйста, дайте указание разобраться. Прошло столько пет, а мы до сих пор не знаем, что с ним, жив он или мертв».

Прошло полгода. Вдруг получаю повестку. Меня пригласил председатель НКВД. Я зашел к нему в кабинет. Он встал, поздоровался, подал мне руку:

- Произошла ошибка. Ваш отец ни в чем не виноват. Ни врагом народа, ни шпионом он не был и ни в какой вражеской разведке не служил. К сожалению, его уже нет в живых. Он был расстрелян в 1939 году. Вот — решение и приговор суда.

Отца обвинили в том, что он — ки­тайский шпион, заставили подписать признание, что он не узбек, как было на самом деле, а уйгур, и зовут его Имин-Ахун.

 Председатель НКВД выдал мне справку о реабилитации отца «из-за отсутствия состава преступления».

В горле стоял ком. Я плохо понимал, что он говорит,  взял справку и вышел. Сел в скверике напротив НКВД. Два раза ко мне подходил охранник, предупреждал, что здесь сидеть нельзя.

… Как можно было арестовать человека, расстрелять его и через 15 лет сказать: «Он не виновен»!

Женился я в 1952 году. Когда жена сказала, что у нас будет ребенок, я пришел в ужас — не хотел, чтобы мои дети были внуками врага народа. Мы с мамой решили убедить жену сделать аборт. Тогда аборты бы­ли запрещены. Врачей за это строго наказывали, по закону им грозило лишение свободы на срок от 3 до 5 пет.

С большим трудом мы уговорили одну женщину-фельдшера исполнить нашу просьбу. Она очень боялась, занавесила все окна, операцию делала при свете свечи.

Лишь после реабилитации отца в 1955 году у меня появился первый сын. А второй родился в 1966 году.

                    8. Я — ЧЛЕН КПСС. НАЧАЛО КАРЬЕРЫ

В 1956 году в Ташкент приезжал Никита  Хрущев. Он очень резко выступил против культа личности Сталина. «Руки Сталина в крови», — сказал он на состоявшемся собрании. 

Кто-то из зала послал ему записку: «Вы были членом Политбюро, товарищ Хрущев, почему же вы молчали?» Он прочел ее вслух и попросил:

- Тот, кто написал эту записку, поднимите, пожалуйста, руку.

Никто не откликнулся. Он повторил свою просьбу. Безрезультатно. 

- Я в третий раз прошу Вас, пусть поднимет руку тот, кто написал эту записку. — Пауза. — Вот так и мы молчали как Вы сейчас, — сказал Хрущев. — Все мы бо­ялись.

 Зал зааплоди­ровал.

В 1959 году министром культуры Узбекистана назначили Сарвара Азимова. Каждый понедельник в 9.00 он вызывал к себе одного из сотрудников министерства, чтобы лично познакомиться с каждым.

Когда вызвал меня,  спросил:

- Почему Вы не член КПСС?

- У меня отец считался врагом народа. Его реабилитировали в 1955 году  из-за отсутствия состава преступления.

При мне министр вызвал своего заместителя, других ответственных работников и задал вопрос:

- Мусабеков может быть членом партии?

Все хором ответили:

- Да.

- Если «да», то пусть каждый из вас напишет ему рекомендацию для вступления в   КПСС.

Потом Азимов вызвал секретаря партийной организации министерства и велел объ­явить внеочередное партсобрание. В повестке дня был один воп­рос: «О приеме Мусабекова кандидатом в члены КПСС.»  Все проголосовали «за».

После собрания мы зашли в кабинет. Азимов тут же позвонил первому секретарю Сталинского райкома партии Шкуратову — того района Ташкента, где находилось министерство:

- Проведите заседание бюро райкома и  утвердите наше решение принять Мусабекова  кандидатом в члены партии.

Получив партбилет,  я приехал в минис­терство, зашел в кабинет к Азимову.

- Поздравляю, — сказал министр. — Назначаю Вас директором Государственной эстрады. Организуйте эстрадный оркестр Узбекистана.

Это было в 1959 году. Азимов часто приезжал ко мне на работу, давал со­веты. Я пригласил в оркестр тогда еще начинающих артистов эстрады — Батыра Закирова, Луизу Закирову, сына Муккарамы Тургунбаевой — Тельмана, который исполнял акробатические номера. Саша Двозкин был нашим главным дирижёром.

В этом же году новый оркестр поехал в Москву — для участия в декаде  Узбекской культуры. 

Вспоминается такой случай. На откры­тии декады присутствовал Хрущев. После открытия в правительственной ком­нате Большого театра организовали прием. Хрущев был пьян. Одна из самых популярных в то время узбекских артисток Тама­ра Ханум пригласила его танцевать. Никита Сергеевич отшутился: «У нас танцует только Анастасий Микоян». Вдруг он, обращаясь ко всем, спросил: «Как зовут сек­ретаря ЦК Компартии Узбекистана?». «Сабир Камалович». «Он здесь?». Сабир Камалович встает: «Я здесь, Ники­та Сергеевич!». «Как ты мог без разрешения приехать в Москву?!» — разгневался Хрущев. Камалов промолчал. Все поняли, что Хрущев долго дер­жать его первым секретарем не будет. И действительно, через несколько дней Камалова сняли и назначили на этот пост Рашидова.

В 1961 году меня вызвали в ЦК и из Госэстрады перевели в Республиканский театр драмы и комедии имени Мукими,  директором. А в 1964 — назначили начальником Главного Управления ис­кусств, членом коллегии и заместителем министра культуры Узбекистана.