Жизнь, прошедшая под присмотром. Часть пятая, заключительная

Мусабеков Искандер Иминович.

12. ДИРЕКТОР ТЕАТРА

В 1966 году я вновь поехал с ансамблем «Бахор» на гастроли, теперь в семь стран — Ту­нис, Ливию, Судан, Камбоджу, Индию и Египет. Министр культуры СССР дала телеграмму в Ташкент, чтоб меня опять назначили руководителем этой по­ездки. Вызвали в ЦК КП Узбекистана, показали телеграмму и сказали: «Готовьтесь к отъезду».

А в конце декабря этого же года Шараф Рашидов устроил прием. На приеме присутствовал и Сарвар Азимов . И вдруг он предложил сесть рядом:

- Мы решили назначить Вас директором Государственного Ордена Ле­нина академического узбекского театра драмы имени Хамзы, — наполняя фужер коньяком, сказал он. — Выпьем за Ваши успехи на новом поприще. Завтра будем утверждать Вас на бю­ро ЦК.

На этом же заседании бюро начальником Главного управления искусств Министерства культуры вместо меня утвердили писателя Тураб Тулу. Так я стал работать в театре.

А в моем старом кабинете в управлении начали делать ремонт. Пригласили ра­бочих. Вдруг зашел человек, отодвинул книжный шкаф и вытащил ка­кую-то аппаратуру. Рабочие схватили его и повели к коменданту здания. Комен­дант — к министру. Неизвестный показал свое удостоверение, министр стал просить извинения и лично проводил его. Через несколько дней после этого случая министр сказал мне:

- Искандер Иминович, я за Вас очень беспокоюсь. Оказывается, Вас прослушивали. Из-под книжного шкафа забрали подслушивающую аппарату­ру. Наверное, и телефон Ваш прослушивают. Когда что-то говорите, будьте очень и очень осторожны.

Я никак не мог понять, зачем меня подслушивают. Неужели следят за всеми?

Будучи директором театра имени Хамзы в общей сложности более 20 лет, я очень хорошо узнал стиль и методы работы в КПСС. Ни одну конференцию, ни один съезд, ни один пленум не пускали «на са­мотек». Сначала составляли список тех, кто будет выступать, затем их оповещали, просили подготовить речь и показать. Если в этих выступлениях выискивалось хоть что-то критическое,  говорили: «исключите».  Если же человек воз­ражал, то больше к трибуне его не подпускали. По такому принципу приходилось и мне проводить собрания.

В театре имени Хамзы мне довелось работать с такими корифеями узбекского театрального искусства,  как народные артисты СССР Шукур Бурханов, Сара Ишантураева, Наби Рахимов, Закир Мухамеджанов, целым рядом других, не менее талантливых актеров.

Однажды мы поставили пьесу Сафронова «Девятый вал». В ней был дан образ Брежнева. Герой носил фамилию Бережнов. На премьеру пришел Рашидов. Он положил руку мне на плечо и спросил, кто был директором театра имени Хамзы, когда для него строилось новое здание.  Я ответил: «Я».

А в это время недалеко от театра шло строительство цирка.

- Вы были на этой стройке? — спросил Рашидов. — Наш цирк станет вто­рым в стране по вмещаемости, он расчитан на 3000 зрителей.

Через несколько дней меня вызывает секретарь ЦК по идеологии:

- Рашидов просит, чтобы Вы перешли директором в новый цирк.

  На утверждение я, как обычно, поехал в Москву.

Мы организовывали гастроли в Узбекистане таких круп­ных артистов циркового искусства, как Иван Рубай, Эмиль и Игорь Кио, Маргарита Назарова. Приезжали цирк на воде, на льду, цирк лилипутов. Программы готовились интересные, работа мне нравилась. Но 1977 году умер новый директор театра имени Хамзы Олим Ходжаев, и я занял прежнюю должность. Однажды меня вызвал Рашидов и сказал:

- Скоро страна будет отмечать семидесятилетие Брежнева. Надо на уз­бекском языке осуществить постановку его книги  «Целина».

- Но это же не драматургия, — возразил я.

- Сделайте так, чтобы она стала драматургией, — велел Рашидов.

 Коллектив наш постарался, постановка получилась удачной.  На премьере присутствовало правительство в полном составе. Мне дали задание послать поздравительную телеграмму на имя Брежне­ва с сообщение о том, что в Ташкенте осуществили постановку «Целины» на узбекском языке. После празднования юби­лея Рашидов приехал из Москвы очень довольный: Брежнев не поскупился на слова благодарности.

В 1987 году меня опять назначили начальником главного управления искусств. А в следующем — вместе с труппой Республиканского театра кукол, в качестве руководителя, я побывал на международном фестивале кукольных театров в Болгарии.

В 1990 году меня, во второй раз, направили директором театра музы­кальной драмы и комедии имени Мукими. 

Через некоторое время вызывает секретарь ЦК КП Узбекистана по идеологии Хамидов:

- Обстановка в Большом Академическом театре оперы и балета имени Навои создалась очень тяжелая. Пришлось уволить директора, народного ар­тиста Республики Мухитдинова, главного режиссера, народного артиста Республики Сафарова и главного дирижера, народную артистку СССР Абдурахманову. Прошу  дать согласие «принять» театр Навои.

Надо сказать, что на должность директора этого театра кандидатур было очень много. Выбрали меня. Я категорически отказался, так как не знал ни оперного, ни балетного искусства:

- Я уже пожилой человек, подберите помоложе, — и ушел.

Через три дня меня опять вызвали. Тот же разговор. «Вас лично просит Ислам Абдуганиевич Каримов возглавить театр Навои». Пришлось  согласиться.

Так я начал работать директором Большого Академического театра оперы и ба­лета имени Апишера Навои. Ежегодно организовывал зарубежные гастроли балетной труппы. Мы ездили в Гонконг, Таиланд, Сингапур, Малайзию. Представляли в основном классические спектакли — «Лебединое озеро», «Спящую красавицу», «Щелкунчик» и другие. Гастроли проходили с ог­ромным успехом. И я горжусь тем, что пришлось работать в этом замечательном театре.

       13. ВСЯ ЖИЗНЬ — ПОД КОНТРОЛЕМ

Вот, в общем-то, и все о моем детстве и  трудовой деятельности. И я знаю. что не зря прожил жизнь — несмотря на то, что далеко не всегда она была легкой. Коммунистическая партия принесла много горя и зла  народам бывшего СССР.  В 1937 и 1953 годах прокатились волны массовых арестов. «Под прицел» попала, в основном, интеллигенция, люди, позволявшие себе иметь собственное мнение. Волна репрессий захлестнула и в Узбекистан. Арестовали крупных писателей, ученых — таких, как Хамид Сулейманов, Абдурахман Апимухамедов, Шукрулло, и многих, многих других. При Андропове и Горба­чеве аресты повторились. В Узбекистане в это время арестовали около 2000 человек, в том числе  бывших секретарей горкомов, обкомов, райкомов. Такова была политика   коммунистической партии  — держать людей в страхе.

Когда вернулся из Гулага писатель Шайхзода, он плакал у меня в кабинете. Говорил, что руки трясутся, голова не работает, писать не мо­жет. Поднял рубашку, я пришел в ужас: вся спина была в шрамах.  Его избивали, заставляли наговаривать на себя. Я думал: так били моего отца, заставили его признаваться в том, что он никогда не делал.

Физическое уничтожение неугодных сопровождалось моральным растаптыванием тех, кому милостиво разрешали жить, запрещением  любого свободомыслия. Такой метод «воспитания» применялся не только при Сталине, но и в последующие годы.

… Это было еще во время войны, в 1941 году, когда я работал на заводе. В городском парке имени Тельмана был большой водопад, где  «Ленфильм» снимал ставшую потом очень популярной картину «Два бойца». После ночной смены я приходил в парк и помогал на съемочной площадке — переносил какие-то детали, подключал прожекторы. За это мне давали  чашку «затирухи» . У входа сидел старик-охранник. «Гитлер стоит под Москвой. Скоро фашисты могут прийти и сюда», — говорил он. -»Аллах нам поможет. Ты знаешь Коран? Я буду читать, а ты повторяй. Это не трудно». Мне нравилось его слушать, многое тогда не понимал, но повторял за ним. Потом он исчез — уехал, умер или его «забрали». Я даже не знал, как его зовут и где он живет.

Прошло много лет, я вышел на пенсию. И вдруг однажды вспомнил старика. То что учишь в детстве, оказывается, остается на всю жизнь. Жена была очень удивлена, что я знаю суры из Корана.

«Откуда?», — спросила она, и я сам был удивлен. Учился, работал, боролся за существование и, наверное, даже подсознательно не разрешал себе думать о боге. Одно намека на какую бы то ни было религиозность было достаточно, чтобы исключили из партии. Исключенный из КПСС становился парией в советском обществе.

Религиозные гонения особенно усилились, когда первым секретарем ЦК стал Усманходжаев, а секретарем по иде­ологии — Абдуллаева. Попирались даже общечеловеческие нормы. Если кто-ни­будь умирал, узбеки порой боялись ходить на кладбище — там, провожая скончавшихся в последний путь, муллы чи­тали Коран. Когда об участии в таком религиозном «сборище»  узнавали,  «провинившегося» наказывали выговором или вообще исключали из партии.

Под постоянным контролем должна была находиться и личная жизнь. Поэтому любая анонимка рассматривалась как документ.

Однажды на меня кто-то написал анонимное письмо в ЦК КПСС,  и оно попало в руки Абдуллаевой. Я в то время был директором театра имени Хамзы. Вызвал меня сотрудник Ташкентского горкома партии. Он получил указание свыше разобраться и предупредить меня, что если хотя бы 10 процентов фактов из этого письма подтвердятся, то меня ждет немедленное исключение из КПСС. Хватит, мол, ему работать ему директором.

Меня обвинили сразу в нескольких грехах: будто бы «сделал» старшему сыну квартиру, а второго, чтобы избавить от службы в армии, устроил в ансамбль Туркестанского военного округа. И, наконец, третье обвинение состояло в том, что я, работая, незаконно оформил себе пенсию.  Пришлось по всем пунктам доказывать свою невиновность.

Квартиру дал мне лично Шараф Рашидов. Дело было так. Однажды мне позвонили в театр имени Хамзы из ЦК и сказали, что на наш спектакль «инкогнито» придет Рашидов,  и чтобы я никому об этом не сообщал.

Первый секретарь ЦК приехал в театр вместе с женой. Во время антракта он сказал ей:

- Каждый раз Искандер Иминович встречает нас очень гостеприимно. А мы так заняты работой, что даже некогда поинтересоваться, как он живёт, какая у него семья.

- Поздравьте меня, — говорю, -  Шараф-ака. Я стал дедушкой.

- Где живут молодые? — спросил Шараф Рашидович.

- С нами, — ответил я.

- Может Вам дать коттедж, Искандер Иминович?

-Не надо коттедж, — сказала жена Рашидова. — Не всегда снохи со свекровью жи­вут в ладу. Шараф-ака, молодым надо дать отдельную квартиру.

В это время раздался звонок, антракт закончился. После спектакля я их проводил. А через три дня меня вызвали в ЦК на прием к Рашидову. Когда я вошел в кабинет, он встал, подал мне руку и спросил:

- Какой у нас в театре был разговор?

- Никакого разговора не было, — ответил я.

- Как? А насчет квартиры?

Он нажал кнопку телефона, напрямую соединяющего с председателем горкома партии Азимовым:

- Вы знаете Мусабекова?

- Да, директор театра имени Хамзы.

- Дайте его сыну квартиру ,-сказал Шараф Рашидович, — но только недалеко от отца. Чтобы потом сын не говорил: «Извини, папа. не могу тебя навестить, далеко живу».

Вот так я получил квартиру для старшего сына. Что касается младшего, то в ансамбль ТуркВО он прошел по конкурсу. А пенсию — дополнительно к зарплате — мне дали как инвалиду третьей группы (я болел сахарным диабетом и стенокардией). Так, в который раз, не подтвердились наветы на меня. Изнутри зная механику работы партийных органов, я старался  не дать им повод утвердиться в подозрении о моей «неблагонадежности».    

Интересный случай, подтверждающий то, что меня постоянно проверяли, был в 1965 году, когда я готовился к первым зарубежным гастролям с ансамблем «Бахор».

Приехав для оформления документов в Москву, я устроился в гостинице «Москва». Ровно в 14.00 каждый день я спускался в ресторан обедать. В это же время туда приходили двое — яркая женщина лет 30 и пожилой мужчина. Садились за мой столик или неподалеку. Однажды захожу в гостиницу, эта женщина подходит ко мне и говорит, что хотела что-то себе купить, но у нее не хватает 25 рублей.

- Не сможете ли одолжить? — спрашивает.

- Пожалуйста, — говорю я и достаю 25 рублей.

- Вы азиат?

Отвечаю:

- Из Ташкента.                                                                         

Проходит несколько дней. Захожу в холл, она сидит одна. Оказалось, ждет меня. Отдает 25 рублей, благодарит.

Поднимаюсь в свой номер, она — идет за мной и рассказывает, что находится на содержании у  старика, с которым я ее видел, работает машинисткой, а зарплата очень маленькая. Подхожу к своему номеру, открываю дверь. Она без слов врывается и начинает … раздеваться.

- Прекратите! Оденьтесь сейчас же! Я никогда не изменял жене и изменять не буду. Уходите, очень Вас прошу. Не заставляйте Вас выгонять.

- Как? — переспросила она.

- Очень просто, уходите.

Она удивилась:

- Вы ведь давно в Москве, наверное изголодались по женщине?

Открываю дверь:

- Уходите!

Прошло еще несколько дней. Иду по коридору в КГБ, где перед выездом было собеседование. Вдруг из двери отдела выездных виз выходит эта женщина.

- Что Вы тут делаете? — спрашиваю.

- На таких женщинах, как я держится наша страна — Советский Союз, — отвечает гордо. — Если бы Вы согласились на мое предложение, мои коллеги открыли бы дверь номера вторым ключом, нас бы сфотографировали, а фотографии послали и в Ташкент, и в ЦК КПСС. За рубеж Вы, конечно, не поехали бы, а наверх было бы доложено,  кого рекомендует товарищ Рашидов.

Прощаясь,  она сказала:

- До следующей встречи, Искандер Иминович. Вчера в ЦК КПСС мы сообщили, что Вашу кандидатуру поддерживаем. Вы оказались честным и порядочным человеком. Я Вами восхищена.

Я сомневался, верить ли мне случившемуся. Однако, действительно, через день ЦК КПСС утвердил меня в должности руководителя гастрольной группы.

И таких случаев, когда я узнавал, что за мной следят, подслушивают, проверяют на «благонадежность», за мою долгую жизнь было немало. Горький опыт научил быть осторожным, не поддаваться на провокации. Ведь у меня была семья, дети и  — мать, для которой, до конца дней ее, я оставался самым дорогим человеком на земле, ее гордостью и надеждой.

Но я не хочу, чтобы моим внукам пришлось пережить подобные унижения.  И поэтому очень надеюсь, что в нашей стране больше никогда не будут властвовать коммунисты.