Пространство поэзии: «назначенный круг»[1]

Автор Гуарик Багдасарова

«Наш век на земле быстротечен,
И тесен назначенный круг»

А. Ахматова.

Стихи Анны Андреевны Ахматовой (1891-1966) из цикла «Ташкентские тетради»[2]  и воспоминания о ней современников  прозвучали на литературно-музыкальном вечере в мае 2001 года в Художественном абонементе библиотеки НГУ. Устроитель и ведущая  Ю.В. Лихачёва так и назвала его поэтической ахматовской строчкой: «Это рысьи глаза твои, Азия».

На этот вечер меня пригласили официально заказным письмом по почте, и поэтому мало кто удивился моему участию в нём. Но на самом деле, никакого письма я не успела получить и приехала из Ташкента в новосибирский Академгородок по зову сердца, чтобы навестить там моего 25-летнего сына Павла, который после кончины его родного отца в 2000 году остался в пустой квартире один на один со множеством нерешённых моральных и бытовых проблем. А тут такое совпадение!

Утром после дальней дороги мне не здоровилось: сердце пошаливало. Но к вечеру я надела самое красивое выходное платье из синего велюра, украшенное  эмалевой брошью. Взяла под руку с одной стороны своего сына, вооруженного отцовской видеокамерой,  и с другой, племянницу Нину, гостившую в это время в Новосибирске. Мы вместе торжественно в приподнятом настроении отправились в университет на этот знаменательный поэтический вечер.

Литературно-музыкальный вечер, по современным меркам, неожиданно приобрёл международный, интернациональный характер. Я, жительница Ташкента,  пересказала устные воспоминания моего учителя, профессора МГУ Э.Г. Бабаева (1927-1995) об Анне Ахматовой, чьим гидом он был в годы её южной эвакуации (1941-1944).

Об этом периоде А. Ахматова вспоминает в краткой автобиографии:

- Отечественная война 1941 года застала меня в Ленинграде. В конце сентября, уже во время блокады, вылетела на самолёте в Москву.

До мая 1944 года я жила в Ташкенте, жадно ловила вести о Ленинграде, о фронте. Как и другие поэты, часто выступала в госпиталях, читала стихи раненым бойцам. В Ташкенте я впервые узнала, что такое в палящий жар древесная тень и звук воды. А ещё я узнала, что такое человеческая доброта: в Ташкенте я много и тяжело болела.

В мае 1944 года я прилетела в весеннюю москву, уже полную радостных надежд и ожидания близкой победы. В июне вернулась в Ленинград[3].

Э. Бабаев познакомился с Анной Ахматовой совершенно случайно. Пятнадцатилетнего подростка  попросили отнести эвакуированной блокаднице авторские экземпляры только что вышедшей в Ташкенте в 1943 году книжки её стихов. С той встречи началась их многолетняя дружба. Он был счастливым и благодарным собеседником и близким другом А. Ахматовой в свои юные годы. Он помнил случайно обронённую ею фразу со ссылкой на одного старого остроумного писателя (быть может, это был А.Н. Толстой?), который назвал Ташкент времён эвакуации «Стамбулом для бедных»[4]. Сам Бабаев писал о родном городе военных лет: «В южном городе жизнь идёт открыто – во дворе.  Большие дворы Ташкента, разноязыкие, населённые множеством народа, в годы войны были настоящими Вавилонами. Люди обменивались новостями, радостями и горестями, кажется, на всех языках земли. Но в центре всей жизни во дворе были дети…»[5]

Ахматова, имея широкий круг знакомых, Эдику Бабаеву   доверила на хранение переписанную им самим детским почерком рукопись «Поэмы без героя», а также свой автограф «Китежанки», над которыми она работала в Ташкенте. Ташкентский вариант оказался лучше  позднейших авторских версий «Поэмы без героя», которую Ахматова закончила  в 1962 году. Она писала её  двадцать два года.

 С Бабаевым Ахматова поддерживала переписку и по окончании её южной эвакуации.  Из Москвы Анна Андреевна писала Э. Бабаеву, что тоскует по солнцу Туркестана.  Она рекомендовала его на учёбу в Московский университет, подарила ему одну из своих книг стихов с надписью «дружески»[6]. Но  Бабаев так и не смог воспользоваться    рекомендательными письмами  А.А. Ахматовой,  Н.Я. Мандельштам, а потом и К.И. Чуковского — В.В. Виноградову и В.Б. Шкловского – Н.К. Гудзию.

 Будучи студентом Ташкентского транспортного института, после первой же зимней сессии в январе 1946 года он приехал в Москву. Время было сложное, тревожное. Когда Бабаев появился на пороге квартиры И. Эренбурга с рекомендательными письмами, тот после короткой беседы с ним, откровенно предупредил молодого поэта, мечтавшего перевестись из ташкентского технического института, в котором готовили инженеров,  на филологический факультет МГУ: «Ни у кого не берите никаких рекомендательных писем. Не связывайте себя. Никто не может поручиться, что те имена, которые сегодня звучат обнадёживающе, завтра не окажутся отверженными. Поэт должен действовать на свой страх и риск. Зачем и кому это сейчас нужно – ссылаться на авторитет Анны Ахматовой? Одна такая строка может совершенно погубить вас»[7].

Слова писателя оказались пророческими. Бабаев вернулся в Ташкент, перевёлся  сперва на физмат и потом с потерей одного года на филфак Среднеазиатского государственного университета. Вот тогда и вышло августовское постановление (1948 г.) о журналах «Звезда» и «Ленинград». Во время всеобщих гонений «хулителей искусства» в лице Жданова на А. Ахматову и М. Зощенко Бабаева направили в зоопарк, чтобы он там выступил с осуждением  космополитизма автора «Поэмы без героя». Заодно осуждающе припомнили ему дружбу с ней.

«Здесь и сейчас, — вспоминал Бабаев, — вступал в  действие закон подвижного человека, открытый Михаилом Зощенко: в хорошее время он хороший человек, в плохое – плохой, а в чудовищное – чудовище»[8].  В этом смысле  Бабаев оказался «малоподвижен». В тот же день 19- летний второкурсник, не  раздумывая, подал прошение об увольнении из университета и пошёл с неоконченным высшим образованием преподавать в начальных классах в школе.

Для Бабаева это был момент истины и судьбоносного выбора – во всех чрезвычайных обстоятельствах оставаться порядочным человеком.

Эдуард  Бабаев чётко осознавал, что за счастье быть собеседником  Анны Ахматовой надо было платить: нельзя жить, «ничем не жертвуя ни злобе, ни любви». Впоследствии он долгое время расплачивался безмолвием за полногласие юности. В тридцать лет от роду он стал глохнуть и воспринял эту надвигающуюся глухоту как расплату или наказание за его любовь к голосу, к устной речи, к  высокой поэзии вслух.

Ему так и не удастся поступить в Московский университет. Пройдёт много лет, прежде чем Бабаев осуществит свою заветную мечту и станет преподавать в МГУ, когда ему будет уже за сорок.

«В 1961 году я получил приглашение на работу в музей Л.Н. Толстого. Позднее я перешёл на работу в Московский государственный университет», — вспоминал Эдуард Григорьевич[9]. Путь к этой пристани займёт почти четверть века. «История литературы и журналистики 19 века»  станет для него не предметом изучения, а «способом существования и образом жизни» (И. Волгин). Он читал лекции, перенеся инфаркт и игнорируя запреты врачей,  до последнего дня и умер во сне в субботний день 11 марта 1995 года, пожелав передохнуть часок перед очередной лекцией – с приёмником на груди, из которого гремел жизнеутверждающий рок. Он не верил в неизбежность смерти и писал:

«Неужели я настоящий,

И, действительно, смерть придёт?»

Студенты и его  коллеги воспринимали профессора  Э.Г. Бабаева не как популяризатора классики и даже не интерпретатора её, но как доверенное лицо с характерным для него лаконичным «строфическим стилем». Всем своим интеллигентным обликом, манерой  задушевно, доверительно говорить с каждым и своим физическим присутствием  он внушал аудитории, что русская литература не только «предмет», но что она, действительно, существует, пульсирует в современности, как живой организм, а нас, студентов он называл не  иначе как его «собеседниками».

В одной из почтовых открыток (20.89 г.) он признавался мне: «Дорогая Гуарик! Я получил Ваше письмо. Спасибо за память. Очень хорошо помню Вас и Ваше дипломное сочинение. Я уверен, что в  Ленинградском институте имени Репина, где вы так удачно дебютировали в качестве искусствоведа, Вас ждёт новая удача. Я теперь собираюсь на пенсию (годы прошли) и желаю вам, как всем моим собеседникам по университету, добра и счастья. С уважением: Э. Бабаев».

 Я благодарила судьбу за то, что Э.Г. Бабаев был и моим литературным гидом по Москве и  добродушным расточительным собеседником в годы учёбы в Московском университете (1970-1975).  Его  устные воспоминания об А. Ахматовой посмертно  легли в книгу, позднее подаренную мне дочерью Бабаева — Елизаветой[10].  Мои воспоминания о моём Учителе вошли в очерк «Прогулки по Москве»[11], фрагмент из которых был позднее опубликован в главе «Страницы воспоминаний о Э.Г. Бабаеве» в сборнике текстов его лекций и мемуаров друзей  и выпускников факультета журналистики МГУ о нём[12].  Так,   спустя годы мы снова оказались вместе с моим Учителем на страницах книги из серии «Наше наследие», которая попала мне в  руки совершенно случайно. Её подарила мне моя однокурсница Людмила Шевченко на  юбилейной 35-илетней встрече выпускников факультета журналистики в 2010 году, купив последний экземпляр в книжной лавке под сводами  нашей Alma-Mater.

Программу литературно-музыкального вечера в НГУ  после моего выступления продолжила Екатерина Тетельман из Иерусалима. Она с душевной проникновенностью, трепетно прочитала наизусть стихи А. Ахматовой из цикла «Луна в зените» (1944): «Когда лежит луна ломтём чарджуйской дыни…», «Я не была здесь лет семьсот…». Известно, как ревностно относилась Ахматова к звучащему слову, и даже слушая граммофонную запись своего низкого глуховатого голоса, она сдержанно и строго оценивала: «Ничего…».

Сергей Ступаков из Санкт-Петербурга и Валентина Дюдуи из Новосибирска изысканно исполнили узбекские национальные произведения в обработке А.Козловского. Алексей Козловский, талантливый композитор,  жил  в Ташкенте, преподавал в Узбекской государственной консерватории. Он написал музыку к Прологу ахматовской «Поэмы без героя», которая росла и формировалась в Ташкенте практически у него на глазах. И друзья знали об этом.

В этот «назначенный круг», наряду с  Эдуардом  Бабаевым и его другом, будущим историком Валентином Берестовым,  Фаиной Григорьевной Раневской, Еленой Сергеевной Булгаковой, Надеждой Яковлевной Мандельштам, Ксенией Некрасовой входили  супруги Галина Лонгиновна и Алексей Фёдорович Козловские, которым А. Ахматова посвятила стихотворение «В трапезной»:

Как в трапезной – скамейки, стол, окно

С огромною серебряной луною.

Мы кофе пьём и чёрное вино,

Мы музыкою бредим… всё равно.

И зацветает ветка над стеною.

И в этом сладость острая была,

Неповторимая, пожалуй, сладость

Бессмертных роз, сухого винограда.

Нам родина пристанище дала.

Так, самая страшная война, -  обобщит  позднее И. Волгин, —  свела  армянского мальчика Э. Бабаева, генетически связанного с древней культурой и безоглядно влюблённого в российскую словесность, под звёздами Средней Азии, на дальней окраине империи,  с теми, кого при иных условиях и обстоятельствах он никогда бы не смог увидеть, а тем паче, войти в этот «назначенный круг».

Тот памятный вечер продолжился в гостях у Юлии Вильевны Лихачёвой, которую попросту в узком дружеском кругу называли Юлечкой, невзирая на её почтенный возраст. Шумное застолье объединил пушкинский завет: «Друзья, прекрасен наш союз!/Он, как душа, неразделим и вечен…»

Поклонники поэзии А.А. Ахматовой, не знавшей границ, — ведь в искусстве и любви границы не признаются, — снова читали её стихи, посвящённые Азии:

Заснуть огорчённой,

Проснуться влюблённой,

Увидеть, как красен мак.

Какая-то сила

Сегодня входила

В твоё святилище, мрак!

Мангалочий дворик,

Как дым твой горек,

И как твой тополь высок…

Шехерезада

Идёт из сада…

Так вот ты какой, Восток.

«Луна в зените».

Ташкент, 1942-1944.

По возвращении в Ташкент я стала частым посетителем и участником заседаний Общественного клуба-музея А. Ахматовой «Мангалочий дворик», который был создан в 1999 году А.В. Маркевич при поддержке председателя РКЦ Уз. С.И. Зинина. Музей перешагнул свой десятилетний юбилей, пополнился новыми поступлениями. При нём работают пять творческих объединений, образовались контакты с ИМЛИ им. Горького (Москва), с музеями А. Ахматовой в Санкт-Петербурге «Фонтанный дом» и «Серебряный век».  Здесь состоялась презентация моей первой книги стихов «Близкое эхо» в 2003 году. Здесь я познакомилась   с Вадимом Муратхановым, Евгением Абдуллаевым, Алексеем Кирдяновым, позднее Александром Евсеевым, Виктором Клепиковым и другими ташкентскими поэтами, а также композитором и исполнителем авторских песен Геннадием Арефьевым. Здесь проходили прекрасные  незабываемые творческие вечера народного поэта Узбекистана Александра Файнберга. Именно здесь на протяжении вот уже 11 лет звучат стихи А. Ахматовой и «серебряного века». И радостно видеть, что в наши дни  значительных перемен не иссякает интерес к  творчеству и выдающейся личности Поэта. Во многом, это заслуга неизменного общественного директора  музея «Мангалочий дворик», двери которого всегда открыты для любителей русской словесности.

А.В. Маркевич рассказывает:

- Музей Ахматовой ежегодно отмечает три даты – это день рожденья Ахматовой – 23 июня (1889), день её ухода в вечность – 5 марта (1966), день рожденья музея – 18 декабря (1999). К ним прибавилась ещё одна знаменательная дата — 9 ноября 2011 года исполнилось 70 лет со дня пребывания А.А. Ахматовой в Ташкенте.

Наш «Мангалочий дворик»  много лет проводит экскурсии по музею, где собраны свидетельства её жизни в нашем городе. Одно из них – подарок  поэта Зои Тумановой – ташкентское издание избранных стихов  А. Ахматовой с автографом дарителя. Мы посвящаем Анне Ахматовой и её ближайшему поэтическому окружению «литературные гостиные» последний четверг месяца, а также в юбилейные даты.

Конкурсы чтецов, поэтов, романсы на стихи Ахматовой позволяют проявить участникам и свои таланты. Да будут бессмертны поэзия А. Ахматовой в нашей памяти и любовь к ней!

Среди экспонатов музея, представленных ташкентскими современниками А. Ахматовой  — З.А. Тумановой, Н.Г. Зайко (дочерью С.А. Журавской), Д.А. Рашиди, Р.Х. Такташом, Х.Х. Алимджановой (дочерью Х. Алимджана и Зульфии), а также архивных материалов поэтессы Н. Татариновой, серийных выпусков ахматовского ташкентского альманаха «Мангалочий дворик»  самым дорогим для меня остаётся фотография  юного Эдуарда Бабаева со своей невестой Ларисой в его счастливую пору вхождения в «назначенный круг».

«И всё же назначенный круг оставался прежним, — вспоминал Э. Бабаев.  

- Вам надо записаться в настоящую библиотеку, — сказал Корней Иванович Чуковский.

- И поступить в университет, — добавила Анна Ахматова.

А что было сверх того, всё было от лукавого»[13].

 Назначенный судьбоносный круг – именно это пространство поэзии и  духовных связей  в нём с выдающимися деятелями  русской культуры ХХ века – Анной Ахматовой, Борисом Пастернаком, Николаем Харджиевым, Надеждой Мандельштам, Ксенией Некрасовой, открытое в юности,  обрекло  юного отрока  на вечное служение музам, главную из которых Клио он называл «Музой Ахматовой».

2001/2011

ГУАРИК БАГДАСАРОВА

тел . (+9987)253-14-06, моб. (+99890)354-10-17