Марина Богатырева

Марина Богатырева – известный ташкентский художник, искусствовед и поэт.  Ее работы отмечает нетрафаретный взгляд на природу эстетического, где все увиденное, любая деталь или подробность, выхваченные, казалось бы, неподготовленным и ничего не перерабатывающим взглядом, обрастают художественной значимостью, попадая в русло обобщающей мысли или определенного душевного состояния художника. Напряженные поиски Нового в искусстве подталкивали Марину к экспериментированию, к поиску нестандартных форм, иного характера художественного видения. И как в изобразительном искусстве, где она сопрягала возможности живописи и фотографии, так и в поэзии Марины совмещаются фактографическая наблюдательность, живописная пластичность и уникальные свойства слова в передаче внутренних состояний и мысли человека.

Марина Богатырева была участницей Ташкентских фестивалей поэзии, ее стихотворения печатались в альманахе «Малый шелковый путь», журнале «Звезда Востока», а ее своеобразные живописные композиции не раз украшали обложку этого издания.

СОБАКА ПАВЛОВА

Дорога утекала плавно

За горизонт, где дикий плес.
А рядом шла собака Павлова,
Хороший пес, приличный пес.

Мы подружились с той собакой,
Ее особенный рефлекс
Был мил – она давала лапу,
Когда я кушала бифштекс.

Когда в угрюмой непогоде
Мы с ней брели по мостовой,
Собака, вопреки природе,
Своей кивала головой.

Кивала в такт шагам неспешным,
Как будто чаяла вину

За этот дождь, за ветер встречный,
За все, что я не назову,

Не полюблю и не осмыслю,
Не дожалею, не допью…
И все ее собачьи мысли
В ее же голове убью –
Я крикну: «Фас!» и брошу палку,
И вот она уже бежит…

Хорошая собака Павлова,
И пар из пасти чуть дрожит.

* * *

Хочу писать большие картины,
Хочу писать маленькие картины,
Хочу писать средние картины.
Не знаю, какие картины хочу писать,
Смутно их вижу – ведь живопись умерла!
Сказали, что живопись умерла,
Но после смерти опять воскресает.
Сказали, что воскресает опять,
Только теперь уже не такая.
А какая? Теперь, после смерти, какая?
Такая, как триста лет спустя?
Или такая же, как вчера,

Что я видела на подоконнике
Моего знакомого (сумасшедшего) –

Такая же навязчивая.
Или она должна быть незаметной, пустынной, холодной?
Я беру холст и не знаю,
Что с ним делать.
Незримые критики смотрят взглядом орла,
Приготовились прыгнуть.
И сразу: «Не то, не вписались в «мэйнстрим»,
И на стену мы вас не повесим».
Но здесь нет мэйнстрима (о чем мы грустим),
И потом, у меня свои стены.
Что если открыть новое направление – «Да пошли вы!»?
Но здесь нет критиков и бояться нечего,
И не нужно открывать нового направления.
Потом все бросаю, иду в магазин,

И не знаю, зачем иду в магазин…

* * *

Какой-то средней руки поэт,
открыл буфет,  достал пакет,

взял из него шесть конфет

и положил в вазу.
Хотел их съесть, но не сразу,
а прежде написать стихоТВОРЕНИЕ,
и не какое-нибудь там умопостроение,
а чтобы шедевр «невинный» родился
(то есть чтобы Чудо совершилось само).
Но без конфет у поэта не получается,
и он заварил чаю.
Потом пошел снег, и он уже отчаялся
написать нечто самосовершающееся,
а конфеты
все таяли и таяли в животе поэта.

P.S.  Поэт решил: «Чудес не бывает,
нужна долгая кропотливая работа».
И уснул.
Конфеты назывались «Чудо»…
* * *

Как веки наши странно тяжелы.

По запотевшему стеклу руки скольжение.

И зеркала, в которых не отражены
Ни шепот наш, ни наше наваждение.

Как безвозвратно канул мир на час
В немую тень густых переплетений.
И только ветви за окном на нас
Еще глядят в неведомом волнении.

ЗА ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ

(из письма другу)

Смотрела на воду, как она вытекала из крана.
Обнаружила, что собака дергает ушами.
Оформляла две фотоработы к выставке

(неудачно: крепления оказались слабыми,

так что придется опять на Паркентский).
Одну ночь почти не спала:

думала о времени и о смерти.
Прочитала, наконец, «Москва-Петушки»,

посмотрела фотографии автора.
Отвечала на письма

и слушала впечатления сына

о работе Ницше «Человеческое, слишком человеческое».
Написала две картинки акриловыми красками,

одна из них маленькая, с применением коллажа.

Дважды разбила банку с водой (для красок)

и порезала палец.
Готовила вкусную еду, пила чай с кардамоном

и отдельно чай с мятой.
Получила неожиданное письмо от друга юности,

который, как оказалось, любил меня,

любил больше других в своей жизни.

Теперь он в Израиле, женат и работает в полиции

(отдел по борьбе с половыми преступлениями).
В настоящий момент пишу это письмо

и кушаю виноград.

М.Б.

* * *

И когда предметы переместились
В хранилище памяти
И потеряли там свои языки,
Их безмолвие стало пугающим
И каким-то неловким, как тень от звезды,
Что ползла по горячему животу
Прямо к соскам безмолочным…
А за окном трубы, литавры – ДЕНЬ
Хитрый, и ловкий, и точный.

ИНСТАЛЛЯЦИЯ

Немного желтой бумаги со шрифтом Брайля,
Четыре одинаковые фотографии мужского лица
Одного формата, глянцевые, размытые дождем,
Усиженные застывшими муравьями.
Кусок ограды из парка, где ничего не произошло,
Нога женщины в правом углу листа,
В левом – ее улыбка, что недавно остыла к желаниям,
К глухому ропоту сердца. Теперь
Женщина всегда будет лежать за занавеской.
Все это сложить немыми слоями,
Но не комкать, не бросать на пол (дурной вкус),
Просто перевязать лентой,
Чтобы можно было смотреть

С безучастностью, никого не щадящей!

* * *

Коврик и кухня
Варево жизни
Слепое время
Трется о ноги
Старая  кошка
Мягкими лапами

Забирает бремя
Тапочки бантики
Теплая кухня
Мягкие лапки
Варево жизни

И после после
Мягкими лапками
Время

* * *

Я люблю ночи твоей
черный клей.
В волосах твоих рука не заблудится,
не заблудится в руках твоих блудница.
Тьма проламывает тело,

загибает его страницу.
Отпусти.

Душно дышать под землей Азерота.
Рвота,

плети из-под земли.
Мы приходим и сами себя отражаем,
в отраженьях себя рождаем,
в отраженьях, во мгле,

в погребальном сукне
время опережаем
не по скрижалям.

* * *

Глаза слипаются, сейчас увижу сон,
Где белый слон, где красный слон,
Где синий слон.
Про изумрудного слона увижу сон.
В глазах его купаются чинары
И пальмы всюду с острою листвой.
Красивый сон разбух, как мармелады,
Как пряник с медом липовым. Густой
Оркестр музыку съедает-поедает,
Поет певица (певчая звезда).
Во сне все это не надоедает,
Но мне пора, пора, пора, пора!

* * *

Горло птицы кричит,

Стеклами бьется дождь.

Я не могу разглядеть в сером мраке пространства

Ни одного изображения –

Только красный пепел дождя.

Еще одно усилие – и дверь откроется

В мистику ночи…

(февр. 2010)

* * *

Как тяжко в городе неслышном
Идти по мягкой мостовой:
Подушки-камни чутко дышат,
А лица мазаны смолой,
У них нет рта, глаза зашиты,
А вместо пламенных речей –
Лоскут,

и крестиками вышит

На нем безмолвный муравей.
Я в этом городе одна,
Я в этом городе – трава,
Я дым, я сор, и я не знаю,
Жива я или не жива…

05.06.2009

* * *

Моя любовь выпрыгнула кошкой

И теперь трется о чужие ноги.

Ее то не замечают, то отгоняют,

А она живая, прыгучая,

Много раз еще прибежит

То к вам,

То к вам…

04. 02.10

* * *

Смерть деревьев почти бесшумна, -

Как выключение радиоприемника.

Толстые шкуры шуршат

По  пустынному парку,

Cобирая остатки кожи

Cломанных рук стариков-деревьев.

Наступая на слезы,

(Они думали – это лужи;

Они думали про ужин).

Я не хочу воды, не хочу даже хлеба.

Хочу к старому дереву, что увезли

В огромной машине без номеров,

Или с какими-то там дурацкими номерами –

Я не видела их из-за слез…

Хочу у него спросить: за что тебя так?

Ты что-то узрело?

Твои наблюдения были остры,

А выводы непреложны?

ноябрь, 2009 г.

* * *

Смерть попугая  стихийна, тиха, незаметна,-

Маленькое ослабление маленького тела.

Трогательная поза: лапки кверху.

Я уже не могу страдать, но страдать нужно.

Если не страдать, не очищаться,

Только бегать по утрам, не есть мучного, мяса – фу! –

Цивилизованная мастурбация,

Некуда идти…

А куда идти?- кругом ограды, искусственные насаждения,

Насаждения наваждений,

Наваждения насаждений…

Поворачивай голову или нет,-

ничего не случится, не произойдет,

Все окончательно определено: границы, возможности…

Вчера я узнала, что так везде.

Завтра буду пытаться понять все заново.

Сегодня я просто смотрю.

Потом этим захочу поделиться,

Но меня не слушают.

* * *

Воздушный шар солнца горячо дышал посреди дня.

Я думала, его мысли о хлебе и о вине,

О тонком злом устье любви, скрывающей свои истоки

Где-то в извивах припухшей плоти Земли;

О саднящей ранке сомнения…

О многом, до чего не дотянулась еще моя мысль,

Сознание, распростертое по вселенной глухим аккордом,

Лишь время от времени обретающим гармонию созвучия.

10.12.03

* * *

Стоп кадр: мокрый блеск асфальта, листья –

Отмежевавшиеся симулякры страсти,

Прилипшие бессильно, нежно

К его холодной плоти.

Птица,

В своем восторге сонно пребывая,

Сгущается в движенье знаком, длится,

Слетевшая,

чернеет, покрывает

Дремучим шорохом пера вот это

Осеннее развоплощенье чувств.

И… не вмещается в границы снимка.

10.12.2003

* * *

Я видела мальчика с розовым ухом:

В постели лежал и болел простудой.

Белела повязка на тоненькой шее,

И трепетно тени дрожали на стенах,

Где жили миры в обоях цветочных,

И взгляд уводили в чертоги странствий.

А тихий голос хрипел и кашлял,

Читая томик стихов Петрарки.

Ноябрь, 2003

* * *

Так медленно струился день,

Лозою виноградной прорастая.

Стелился у порога, в двери, окна

Вползая мягким шелком,

Мешая с пылью тени и слова.

Он заполнял собой густую вязь пустот.

Закрыта дверь, но складки дня вползали

В пустую комнату, где не было меня.

Где чувства жили сами по себе –

Любили, ненавидели, боялись,

Летали птицей,

жалостным сурком

По норкам прятались, скрывались…

И путались клубком воспоминаний.

ноябрь, 2009 г.

* * *

Жизнь так была тиха…

Так шепот листопада

В немую гладь дороги переходит.

Так взгляд прохожего из забытья уводит

В густую сеть переплетений зла.

Так тень твоя вчера еще жила,

А проходящий день вздыхал и таял,

И пес промокший на какого-то лаял,

Кто проходил неведомо куда.

Дождь причитал напрасные молитвы,

Водой к воде воды не увидать.

Жизнь так была слепа…

И я пишу постскриптум

В надежде что-то важное сказать.

Николай Ильин

ПОЭЗИЯ ПРОНИКАЮЩЕГО ВЗГЛЯДА

(О стихах Марины Богатыревой)

Композиции Марины Богатыревой испещрены                                             знаками мемориальности, которые, накладываясь                                      и умножаясь, опрокидывают сознание даже не в                                  прошлое, а в безвременье «остановленного мига».

Оксана Шаталова

Как в изобразительном искусстве (в живописи и фотографии), так и в литературном творчестве Марина Богатырева не стремилась к внешнему успеху и популярности, она не спешила ни выставлять, ни выставляться (во всех смыслах этого слова). Ей было гораздо важнее добиться чего-то существенного, настоящего в ее собственном мнении и во мнении тех немногих, чьему знанию и вкусу она доверяла. Отсюда редкое участие художника в выставках и конкурсах, а в сфере поэзии – немногочисленные публикации и редкие публичные выступления. Более того, само наличие у Марины новых стихотворений было известно лишь немногим ее друзьям, родственникам и знакомым.

Марина Богатырева чутко ощущала происходящую смену эпох, отсюда ее настойчивая мысль о необходимости поиска в искусстве нового, мысль буквально преследовавшая ее. Собирание этого «нового» по деталькам, крупицам, по еще достаточно спорным элементам не устраивало художника: «То, что пятница всякий раз сменяет четверг, как вы говорите, это еще не новое», — заявляла она в ответ на мои «успокоительные» суждения и дальше письменно продолжала: «Возможно, если я правильно поняла, это /т. е.  названная проблема – Н.И./ связано  с окончательной невозможностью идентичного «нового», т.е. такого нового, которое открывалось в другие эпохи, и в изобразительном искусстве касалось формы как визуально воплощенной соотнесенности с истиной. А теперь, после формы, когда архив вместил в себя все возможные претенденты такого рода, ничего не остается, как только играть с архивом … Это есть чисто постмодернистская практика, и на большее претендовать не стоит…Ужасно, ибо не оставляет надежды…»

Эту близость с постмодернистской обусловленностью «игры с архивом» («погруженность в постмодернистскую практику») отмечают и специалисты по  изобразительному искусству, хотя вовсе без таких пессимистических выводов: «Фантазии Марины Богатыревой это, скорее, свободное постмодернистское курсирование по стилям прошлого и интермедиальная игра с художественным временем и фактическим временем произведения».

Но для Марины вечная игра с мотивами прошлого, возможность слыть талантливым архивариусом-интерпретатором была мучительна. Оригинальность и неповторимость были не только ее сознательными требованиями к искусству, но и сутью ее натуры, неуемной, глубокой и неуютно ощущавшей себя в любой обусловленности, установленности, заданности. Она искала большую современную мысль, значительную идею, призванную обозначить и выразить какой-то совершенно новый этап или тип искусства, иной подход в художественном творчестве. Такой подход должен был не просто включать в себя новые темы и мысли, но, возможно, быть совершенно иным по жанру, форме, материалу, технической стороне исполнения и т.д. Без этого деятельность художника представлялась ей малоценной и недостаточной (не случайно она всерьез подумывала о приостановке своей художественной практики и уходе на преподавательскую или исследовательскую работу). «Художник вел за собой и открывал новые сущности и формы в эпоху модернизма. Сейчас мы живем в другое время, когда открывание завершилось. Я не надеюсь на новые «измы», понимая, что они невозможны. Единственное, что выпадает на долю современного художника- это играть с дискурсами, предложенными культурологической общественностью и рынком. И если есть мозги, то тонко играть, мистифицируя эту общественность. Философия превратилась в софистику, политика в шоу, любовь в секс и сентиментальность без подвигов. Искусство вибрирует в около софистическом пространстве без собственных прорывов».

Размышления об этом находили отражение и в поэтических произведениях Марины, которые в немалой степени посвящены проблемам изобразительного искусства:

Сказали, что живопись умерла,
Но после смерти опять воскресает.
Сказали, что воскресает опять,
Только теперь уже не такая.
А какая? Теперь, после смерти, какая?
Такая, как триста лет спустя?
Или такая же, как вчера,

Что я видела на подоконнике
Моего знакомого (сумасшедшего) –

Такая же навязчивая.

Настоятельный поиск новой идеи обращал к философии и культурологии, к трудам Хайдеггера, Мамардашвили, Бодрийара, Дерриды, Гройса, Делеза, Фуко, теоретическим работам местных авторов (Ахунов, Усеинов и др.), а в личном творчестве – к экспериментированию и изучению опыта прежних новаторов, уже давно ставших классиками (импрессионисты, представители абстрактного и фигурного экспрессионизма, ташизма, Сальвадор Дали и его последователи), к внимательнейшему исследованию опыта и поиска коллег (см. ее доклад «Современная фотография Узбекистана: ташкентский фотоландшафт»). В интервью и обзорах Марина делает попытку формирования собственного взгляда на современное состояние и перспективы художественного творчества, ибо «саморефлексия становится необходимой, когда завершается определенный этап в развитии искусства». Но все это не удовлетворяло, ибо не давало ответа, вернее – давало ответ отрицательный: «На самом деле ничего не нужно сильно и слишком читать, все понятно… Все – свиток уже существующего».

Найти новое заявленного масштаба и в такой период, когда художественное время еще не прояснилось и не сложилось, а творческое сознание на стыке эпох не переосмыслило с открывшихся позиций даже накопленного, и сделать это почти в одиночку едва ли представлялось возможным. Для Марины же именно это было главной жизненной задачей. Отсюда немало печальных и даже скорбных мотивов в ее поэзии, связанных с темой художника (и шире – человека, пытающегося осознать современный мир):

Хочу писать большие картины,

Хочу писать маленькие картины,

Хочу писать средние картимны.

Не знаю, какие картины хочу писать,

Смутно их вижу – ведь живопись умерла!

…………………………………………

Я беру холст и не знаю,
Что с ним делать.

Тут же немало и саркастических выпадов в адрес представителей так называемого «мэйнстрима» — законодателей трафаретной художественной моды, которым вся ясно и понятно:

Незримые критики смотрят взглядом орла,
Приготовились прыгнуть.
И сразу: «Не то, не вписались в «мэйнстрим»,
И на стену мы вас не повесим».
Но здесь нет мэйнстрима (о чем мы грустим),
И потом, у меня свои стены.
Что если открыть новое направление – «Да пошли вы!»?
Но здесь нет критиков и бояться нечего,
И не нужно открывать нового направления.

В словесном художественном творчестве Марины Богатыревой влияние изобразительного искусства весьма существенно. Это и стихотворения, непосредственно посвященные проблемам художника («Хочу писать большие картины…», «Стоп кадр: мокрый блеск асфальта, листья…»), и стихотворения, которые, как кажется, лишены рефлексии в связи с проблемами живописи, но где главный персонаж – лирический герой или авторское «я» –  неразрывно связаны с духовным миром творца-живописца, а окружающий поэта мир воспринимается во многом зрительно, «на глаз»:

А лица мазаны смолой,
У них нет рта, глаза зашиты,
А вместо пламенных речей –
Лоскут,

и крестиками вышит

На нем безмолвный муравей.

Но и это не все: уже в произведениях, где медитация лирического героя не связана с изобразительным искусством вообще, мы часто ощущаем созерцательный фон, фиксирующий зрительные детали, и взгляд художника, который в иные моменты становится нарочито объективизированным и перечисляет детали изображаемого «без выбора», подобно беспристрастному фотообъективу. Кажется, что в изображенном нет ничего от авторской работы и творческого пересоздания действительности по законам «художественной логики», что сюда собраны подчас случайные детали вопреки концепциям об эстетическом переосмыслении действительности художником:

Немного желтой бумаги со шрифтом Брайля,
Четыре одинаковые фотографии мужского лица

Одного формата, глянцевые, размытые дождем,
Усиженные застывшими муравьями.
Кусок ограды из парка, где ничего не произошло,
Нога женщины в правом углу листа,
В левом – ее улыбка, что недавно остыла к желаниям,
К глухому ропоту сердца.

Но нельзя не заметить, как все эти случайные детали неслучайно укладываются в намеченные автором рамки подчеркнутого изображения душевного тупика художника, выражают его мысль и состояние. Они схвачены и изображены, «чтобы можно было смотреть // С безучастностью, никого не щадящей!», безучастностью мнимой, но настойчиво преследующей лирическую героиню самой возможностью подобного отношения к живому.

Подчас случайность и «неоправданность» деталей как раз подчеркивает жизненность изображения, ибо подлинное во всей его глубине «не вмешается в границы снимка». Настоящее в реальности не может проявляться в какой-то абсолютной форме, не втягивающей и не захватывающей случайного.

Стоп кадр: мокрый блеск асфальта, листья –

Отмежевавшиеся симулякры страсти,

Прилипшие бессильно, нежно

К его холодной плоти.

Птица,

В своем восторге сонно пребывая,

Сгущается в движенье знаком, длится,

Слетевшая,

чернеет, покрывает

Дремучим шорохом пера вот это

Осеннее развоплощенье чувств.

И… не вмещается в границы снимка.

Интуитивное или же осознаваемое ощущение невозможности открыть искомое «новое» сразу во всей возможной его полноте и объеме определяло тенденцию схватывания момента жизни, мгновения, взгляда, блика, концентрации всей жизненности в минимальное время, когда это трудно постижимое «нечто» могло быть хоть сколько-то увидено, приближено и ощутимо. Отсюда мотив погружения в мгновение, в некое забытье («в безвременье «остановленного мига»), когда умственные каноны (осознанное старое, «клубок воспоминаний») не успевали вмешаться в восприятие нового, подлинного, исказить или отдалить его.

Где чувства жили сами по себе –

Любили, ненавидели, боялись,

Летали птицей,

жалостным сурком

По норкам прятались, скрывались…

И путались клубком воспоминаний

(«Так медленно струился день…»)

Оксана Шаталова отмечает, что работы Марины Богатыревой, «можно назвать интермедиальными. Эти работы нереалистичны, лишены иллюзионистских претензий. Интермедиальность – это «переодевание» одного медиума в формы другого, своеобразная вылазка на чужую территорию…». Такая «вылазка» характерна и для поэтических опусов поэтессы. Здесь важно было отречься от привычного, от условных рефлексов, выработанных устоявшейся действительностью, обнаружить какой-то новый особенный рефлекс на жизнь, для чего необходимо отказаться от рефлексов механических и стандартных «собачьих мыслей», как они обозначены в стихотворении с соответствующим заглавием «Собака Павлова»:

И все ее собачьи мысли
В ее же голове убью –
Я крикну: «Фас!» и брошу палку,
И вот она уже бежит…

Хорошая собака Павлова,
И пар из пасти чуть дрожит.

Трансформации подвергались не только мысль и рефлекс, но сам традиционный «набор» человеческих чувств, привычных и ожидаемых. Такое состояние было обозначено поэтессой как «Осеннее развоплощенье чувств». Такому характеру восприятия вторит и замечание искусствоведа: «Развоплощение образа почти до абстрактных форм, когда для опознания остается фактически только название работы, возвращает к прецедентам Уистлера или Тернера… Однако в целом «зыбкие», «мимолетные» образы Марины Богатыревой можно назвать импрессионистическими. Такая формула находит опору и в том, что художница порой эксплицирует референции с этим «ранне-модернистским», или «до-модернистским» стилем, преддверием и предтечей визуальных революций».

Этим «развоплощеньем чувств» в особом мгновении, что являлось по сути их высшим проявлением и воплощением, уходом «за границы кадра», могло оказаться не только пронзающее действительность созерцание художника, но и состояние любящей матери («Я видела мальчика с розовым ухом…») или любовной близости:

Как веки наши странно тяжелы.

По запотевшему стеклу руки скольжение.

И зеркала, в которых не отражены

Ни шепот наш, ни наши наваждения.

Как безвозвратно канул мир на час
В немую тень густых переплетений.
И только ветви за окном на нас
Еще глядят в неведомом волнении.

(«Как веки наши странно тяжелы…»)

Такие мгновения жизни особенно ценны и значимы для художника, ибо они достигаются его сознанием, «распростертым по вселенной глухим аккордом, // Лишь время от времени обретающим гармонию созвучия»  («Воздушный шар солнца…»).

Мотив жизни и смерти, красоты и безобразия, расцвета и умирания – как неизбежной полноты бытия, которой подчас можно и бояться, но нельзя ни избежать, ни исключить из целостной картины жизни, очень характерен для художественных поисков поэтессы. Не случайны почти анафористические начатия целого ряда стихотворений, как например. «Смерть деревьев…», «Смерть попугая…».

Желание видеть «иное» за реальной действительностью, проглядывать еще не проявившееся в бытии или присутствующее за его пределами, но каким-то способом достижимое вuдением, рождали зрительные картины, близкие по духу к творениям сюрреалистов:

Горло птицы кричит,

Стеклами бьется дождь.

Я не могу разглядеть в сером мраке пространства

Ни одного изображения –

Только красный пепел дождя.

Еще одно усилие – и дверь откроется

В мистику ночи…

«Красный пепел дождя», нечто сродни вулканическому пеплу, «серый мрак пространства», «бьющийся дождь» – черты жизненной неуютности – дорогой, но естественной платы за проникновение «в мистику ночи».

Но как ни ценны были в глазах поэтессы такие особенные мгновения, позволяющие заглянуть за «границы кадра», осуществить вылазку «на чужую территорию», ощущение ограниченности самого жизненного времени (ибо огромное жизненное время надо сконцентрировать ради достижения подобных мгновений), становилось естественным препятствием к постижению высших проявлений жизни, для соприкосновения с особенным. Смерть, уже не просто как контраст с красотой и полнотой земного существования, но как препятствие к постижению необыкновенного, достижению особенного вuдения (вuденья из пределов жизни, а не загробного существования!), становилась мучительным барьером для лирической героини. Отсюда тема неумолимости и беспощадности времени, которое не просто ограничивает и пресекает жизнь, но не дает дотянуться до заветного, искомого:

Коврик и кухня
Варево жизни
Слепое время
Трется о ноги
Старая  кошка
Мягкими лапами

Забирает бремя
Тапочки бантики
Теплая кухня
Мягкие лапки
Варево жизни

И после после
Мягкими лапками
Время

При прочтении стихотворений Марины Богатыревой, как и при рассмотрении ее живописных работ, не может не бросаться в глаза то обстоятельство, что при всей узнаваемости авторский руки, характерного индивидуального почерка, некоторые стихотворения словно написаны в разные поэтические эпохи в русле разных литературных стилей и направлений. Достаточно сопоставить такие стихотворения, как «Собака Павлова», «Горло птицы кричит…», «Коврик и кухня…», «Как веки наши странно тяжелы», «Какой-то средней руки поэт…» и др. В них чувствуется персонифицированная трансформация тех самых «измов», которые Марина знала великолепно. Эта характерная игра стилями перекликается и с деятельностью Богатыревой в сфере изобразительного искусства, где, как отмечают критики, присутствует «стилизация, если угодно, апофатическая, то есть стилизация «от противного», демонстрирующая не подобие, а отсутствие» подобного в нашу эпоху (и это «подобное» – обнадеживающие состояние творческой мысли в известные исторические периоды художественного  взлета).

Последние стихотворения Марины, написанные буквально за несколько недель до ее ухода, говорят о том, что до самых последних пределов своего  земного бытия мысль о нахождении нового и настоящего не покидала поэтессу, и ее наблюдения над собственными состояниями были опять-таки своеобразным экспериментированием художника на себе самом.

Глаза слипаются, сейчас увижу сон,
Где белый слон, где красный слон,
Где синий слон.
Про изумрудного слона увижу сон.
В глазах его купаются чинары
И пальмы всюду с острою листвой.

……………………………………

Во сне все это не надоедает,
Но мне пора, пора, пора, пора!

Этими поисками продиктованы и трогательные строки уходящего сознания:

И я пишу постскриптум

В надежде что-то важное сказать.

(«Жизнь так была тиха…»)
Придирчивый филолог может найти в стихотворениях Марины Богатыревой отдельные неточности и небрежности, отсутствии «набитой руки», ведь все это взято нами из неопубликованных произведений, которые, возможно, и не предполагались к печати. Но поэтессе нельзя отказать в таланте и своеобразии, а экспериментальная направленность ее поэтического дара не может не вызывать интереса.

Поэтический мир Марины Богатыревой необычен. Возможно, он не рассчитан на массовое восприятие, но в нем проявление неустанного поиска, пытающегося открыть или провидеть будущее, ценное не только содержательным и техническим новаторством, но и своим добрым человеческим началом, любовью к жизни и живому, самим бескорыстным устремлением художника к полноценному осуществлению своей жизненной миссии.

Моя любовь выпрыгнула кошкой

И теперь трется о чужие ноги.

Ее то не замечают, то отгоняют,

А она живая, прыгучая,

Много раз еще прибежит

То к вам,

То к вам…

* * * * *

Стихи и тексты прислал Николай Ильин, спасибо!

Вчера в Ташкентском доме фотографии состоялся чудный трогательный вечер памяти по ушедшим фотомастерам. Отдельная экспозиция посвящена Марине Богатыревой. Воспоминаниями о художнице и поэтесе поделилась подруга Марины журналист и редактор Шахназарова Лейла Махмудовна.

Вечер-встреча назывался «Чтобы помнили»…