Белые вершины Заалая. Начало

Георгий Калинин – Ташкент, геолог, МС СССР

Альпинизм – что это? Спорт или образ жизни? Удовольствие или каторга, притом добровольная? Проверка на прочность своего физического и морального «я» или скрытая жажда славы, возвышения над простыми смертными? Необъяснимая тяга к риску, той степени риска, что на грани смерти, соревнование с суровой природой, испытание in situ посредством расчетливой тактики и ступени мастерства?

А может что-то необъяснимое, сложное взаимодействие с нераскрытыми силами реального, но незримого мира? Наступает и да здравствует время, когда не удержит никакая престижная работа, и не прельстит никакой пляжный отдых, когда в голове одни только горы, этакий для равнинного человека «сдвиг по фазе», когда «сверло, извините, в одном месте», и не удержат самые крепкие узы любимой семьи и, ты знаешь, где перезимовать лето. Возможно, в духе альпиниста заложен тот же ген, что при зрелом размышлении проводит к мыслям о духовном творце, о Боге. Альпинисты, изведав чистоту первозданной природы высоких гор, намного ближе к реалиям невидимого мира, их ощущение тонкого плана более обострено, чем у людей долины. Видения, сны, внутренние необъяснимые побуждения и нелогические поступки – все это присутствует в жизни альпиниста, но, к сожалению, забывается, мало анализируется и не используется. Бывают и прямые подсказки. В этом нет моей фантазии, я прошел через это. Редко был послушен, а когда «пер буром», то получал жестокий урок.

«Мы тоже – Твои дети, Мать богов, Джомолунгма!» – так звучит молитва гималайских шерпов, достойных партнеров любым восходителям на высочайшие вершины мира. Жаль, что подобная молитва не возносилась в наших не менее, чем Гималаи, суровых среднеазиатских горах. Возможно, что тогда бы было больше четких откровений, которые уберегли бы от многих трагических происшествий.

Там, за облаками…

Тихая ночь. Только хруст ледника да далекие редкие удары отдельных, сброшенных морозом, камней. Удовлетворение прошедшим днем, – в этот день успели хорошо поработать и подняться на гребень, приятная усталость сама собой растворялась в тепле спального мешка, медленное погружение в сон, – мысли сливаются с беспредельностью ночи. Но что это, – сон во сне или что-то другое, неосязаемое, но сущее?… Из светлого и пронизывающего насквозь тумана выплывает, а вернее проявляется неописуемая молодая женщина в белых невесомых одеждах. Четкие линии вычерчивают идеальную красоту ее лица. Большие, наполненные жизнью, добротой и светом, глаза. Высокий открытый лоб. Волосы, как бы ореол, сливающийся с окружающим туманом, бело-дымной россыпью ложатся на плечи. Вся она пронизана внутренним светом – волосы, лицо, глаза, тело, скрытое тонкосветной тканью. Женщина источала свет, женщина была пропитана светом. Тонкие красивые губы улыбались. Попытка задать вопрос «КТО ТЫ?» застыла в немом пространстве. Вопрос ушел мыслью. Но ОНА… Она уловила этот неродившийся немой звук. И также без звука пришел ответ: «Я здесь. Я есть. Я здесь и ты в безопасности. Опасность всюду вокруг. Я пришла предупредить об опасности. Я сообщаю тебе об опасности. Твои друзья не знают об опасности. Ты знаешь об опасности. Я пришла предупредить и охранить». Женщина медленно удаляется, вернее, растворяется в окружающем ее туманном пространстве. Возникает слышимая реальность ночных звуков – далекий хруст льда, дыхание рядом спящих ребят, легкий шелест палаточного полога. «Что это было? Сон?» Вадим ясно понял, что он бодрствует. «Так что же это?» Он долго еще ворочался с бока на бок, его мысли снова и снова возвращались к явленному. Мозг хранил все детали видения, и в нем немо продолжало звучать одно слово – «опасность».

Утром отозвал в сторону Виталия.

«Вить, ночь не спал, хотя приснилось… А, может, не приснилось? Нет, точно, – я проснулся, меня что-то разбудило. Открыл глаза – темно. Но ощущение такое, что кто-то есть внутри палатки. По-моему я даже что-то спросил, и… какое-то напряжение… Нет, не страх! А так – внутреннее… Потом вроде опять начал засыпать и вот – светлый неплотный туман и она, вся в белом – женщина в белом – …, короче, дама! Красивая… светящаяся…».

– Вадик – это сон. Мало ли что во сне…

«Нет, это был не сон. Она со мной говорила. Не словами – мыслями».

– О чем же? А ты?

«Я тоже спросил, – губы слиплись, – молча спросил. Нас ждет большая опасность – она сказала».

– Какая опасность? Мы на таком широком гребне, – трактор проедет. Погода – люкс, просто замечательная! Нам и веревки не нужны, – зря тащим.

«Она еще сказала, что охраняет нас и, что я знаю про опасность».

– Конечно — знаешь. Она же тебя предупредила. Теперь знаешь.

«Виталий, я чего-то не то, чтобы боюсь, но… нет, не боюсь. Просто какая-то тревога внутри, — комок какой-то».

– Все будет нормально! – Виталий хлопнул рукавицей своего друга по плечу, и они вернулись к палаткам.

Далеко внизу во всю ширь раскинулась Алайская долина. Сиренево-зеленые просторы разнотравья уходили вниз. В верхней части долина слегка холмилась и, покрывающие ее травы отсюда с высоты шести тысяч казались изумрудно-зелеными. По всей протяженности долины протянулась коричнево-красная гибкая лента реки Кызыл-су, вдоль которой видна была серая ленточка автомобильной дороги, зажатой между рекой и серыми скальными отрогами Алайского хребта. Сам Алай был покрыт облаками, сквозь которые проглядывали рваные белые пятна вершинных снегов.

1985 год. Алайская долина.

Дул несильный западный ветер. На истоптанном биваке под защитой невысокой снежной стенки валялись пустые фляги и консервные банки, бумажные обертки от концентратов и шоколада. Западное плечо, на которое вели несложные снежно-скальные взлеты, закрывало на полкилометра ультрамариновое небо, которое сквозь темные очки казалось почти черным. Туда, вверх, уходили как-то неорганизованно, по двое и трое, растянувшись группами по скату горы.

…Палатки ставили, когда ветер набрал уже достаточную силу. На широком горбатом гребне не нашлось скальных обломков, чтобы выстроить защитную стенку; не было и снежного покрова, в который можно углубиться вместе с палаткой. Первую палатку сообща растянули за днище, запихнули в нее несколько рюкзаков, с трудом удерживая, рвущуюся из рук, ткань, подвели стойки; оттяжки закрепили камнями и ледорубами, втаптывая их в снег. Остальные палатки пристроили далее в ряд под ненадежной защитой первой. Наконец забились внутрь трепыхающихся перкалек, доверившись их сомнительной прочности. Снег топили на сухом спирте, – досталось каждому несколько глотков тепловатой снежной кашицы. Три примуса из четырех забастовали, о нормальной пище, – жиденьком супчике или каше из концентратов, – нужно было сразу забыть; сухари и стылая тушенка не лезли в сухое отекшее горло.

Ветер нападал сильными порывами, каждый из которых грозил вспороть перкаль и ударить внутрь палатки шквалом колючего снега. Так и случилось в середине ночи: уносило в темноту вещи, рвало из рук спальные мешки, люди метались возле распоротой палатки, пытаясь схватить и удержать то, что попадало под руку. Володе Кленову удалось перекричать гудящий ветер: «Быстро, по одному, в разные палатки!» – сам же привалил камнем место бывшего приюта, где сразу же начал нарастать снежный холмик. Слава богу, остальные палатки выдержали до утра, когда, наконец, ураган затих. Появилось солнце, и легкий ветер быстро смахнул в долину последние клочья растрепанных облаков, упорно цеплявшихся за вершины.

Вадим вглядывался в обветренные, почерневшие от солнца и копоти лица, теснившихся в палатке, спутников, видел их рассеченные и кровоточащие губы и думал, что конечно наверняка, после безумства прошедшей ночи, среди шестнадцати, что поднялись почти под самую вершину Белой горы, найдутся четверо, кто по различным причинам должны будут сегодня уйти вниз. И еще он думал: «Зачем эти славные молодые ребята здесь, среди снегов и непогоды, в самый разгар азиатского лета? Зачем я сам здесь и, вообще, зачем все это? Пять длительных дней, медленный набор высоты… Сейчас покажи любого, – родная мама не признает! Поднялись уже много выше шести тысяч, кто-то уже дошел до своего потолка, у кого-то наверняка болит голова, – у самого звон в ушах. И как решить, кто должен идти вниз? А может повернуть всей толпою?» – Белая гора безмолвно горбилась на близком горизонте, соседние вершины торжественно принизились перед ее огромностью. «Нет, всем вниз – нельзя… Надо быстро решать, кто же…, чтобы успели засветло дойти до ледника. Кленыч! – он самый старший, он мудрый, он подскажет…»

– Володя! Кленов! Ползи сюда.

После короткого совещания наметилась четверка кандидатов на спуск.

– Двое еще вчера намекали: «Наелись… вот так! …этим снегом и этим небом, …мерзлой тушеной говядиной и вонючими шпротами», – бунт на корабле, да и только! шли тяжело и медленно. Еще один таял в одиночку, молчал и вел себя подозрительно тихо вразрез со своим бурным темпераментом. Другой же, наоборот, срывался по любому поводу, оскорблял друзей… Горы не любят крика и особенно сквернословия, – явная горняшка. Могу с ними уйти и я, – заключил Кленов.

– Ну, нет! Ты нужен здесь.

Вадим после этого разговора с легким сердцем объявил имена тех, кто, как он думал, должны расстаться с мечтой. Но эти четверо разочарования не проявили, – Кленыч оказался не только мудрым, но и наблюдательным психологом.

Начались тихие сборы. И вдруг в соседней палатке раздались возбужденные голоса.

– Еще одна такая ночь и под парусом уедем на север, в долину!

– И жрать нечего. Ночью банки раскатились во все стороны.

– Можно подумать, что ты помираешь с голоду. Вчера весь снег вокруг разукрасил, простите, блевотиной, – раздался новый спокойный голос.

– И бензин замерз, – не унимался первый голос.

– Дурак, бензин не мерзнет.

– Подождем, когда замерзнет.

«Это кто там поет про бензин?» Невысокий, плотно сложенный Кленов медленно выполз из палатки на «улицу».

Стало тихо.

«Здесь никто никого не принуждает. Кто желает домой, пожалуйста, шлагбаум поднят. Белый путь! Как говорят в Болгарии».

«Причем здесь Болгария?» – подумал Вадим. «Но все равно спасибо тебе, Володя».

Кленов вернулся в палатку.

– Ну вот, а ты боялся кого-то обидеть, думал, что на горе будет тесно. Награды достойным! Ваш выход, маэстро!

«Вот так он, наверное, и у себя на кафедре разговаривает со студентами. Доцент!».

… И те и другие уходили, оглядываясь друг на друга. Кто шел вниз, видел восемь маленьких фигурок на белом склоне, зигзагом набирающих высоту; кто шел вверх, видел такие же фигурки и шлейф следа за ними на склоне, который вместе был пройден вчера.

А вершина казалась близкой. Ее пологие поля на широком волнообразном гребне с припорошенными островками скал манили выше и выше своей несравнимой чистотой, трудно было определить их действительную протяженность. Люди, как завороженные, шли и шли, потеряв ощущение времени и предстоящего им пути. Что двигало ими? Безотчетное упрямство или безумная одержимость? О цели, о смысле этой цели никто из них не думал. Да и была ли она, вообще, эта цель? Забраться на семь тысяч метров, – ради чего? Но каждое новое утро, выбираясь из промерзших спальных мешков, они снимали палатки и медленно, шагая след в след, отвоевывали у горы сыпучие снежные метры. Шли, пока были силы идти – идти вверх. А когда иссякнут эти силы, – думал ли кто из них об этом? Вершина горы была близко!

Мучили жажда и высота. Дышалось все труднее и труднее. И, казалось, каждый шаг забирал последние силы. Сверлила гнилая мысль: «надо было уйти вниз с ребятами». Там кто-то наверняка был сильнее и это его место… А ну, остановись, вдохни глубже! Еще раз вдохни! Вот и хорошо. Так и шагай…, работай…, – за двоих.

На высоте где-то около 6700 непогода, – сильный ветер с жестким снегом, – полоскала трое суток. Казалось, что Гора, заманив людей в свои владения, играла с ними, создавая новые препятствия, пытаясь отобрать у них последний шанс на победу и отрезать путь назад. Но… – удалось оживить еще один примус! С каждым глотком тепловатой водицы утраченные силы возвращались. Вадиму удалось протолкнуть в воспаленное горло несколько ложек рыбных консервов, но они тут же оказались за «бортом». Утешало, что не один, – в соседней палатке тоже кто-то траванул. Который сегодня день, как ушли из базового лагеря на зеленой Луковой поляне? Двенадцатый или тринадцатый? Уже прошла неделя, как расстались с ребятами. Как они спустились? И какое сегодня число на календаре? Если двенадцать дней, то сегодня 29 июля.

Пик Ленина. Луковая поляна.

Новое утро подарило замечательный день, над всем Памиром ни единого облачка. Ярое солнце, обрамленное большим радужным кругом, искристый снег и белый-белый длинный-длинный склон, который нужно опять топтать, топтать и топтать. И вот, наконец, узкая скальная гряда, за которой был снежный склон, но он круто уходил вниз в невидимость, за ней далеко и недостижимо были видны колоссальные разломы большого ледника, вдоль которого стояла мощная ребристая стена хребта Зулумарт с его неведомыми вершинами.

Это была вершина Белой горы. 7134 метра над уровнем моря. Сигнальные ракеты взвились в темное небо. Что бы такое взять на память? Жаль, не уцелел фотоаппарат, – исчез где-то в суматохе. Памятного снимка не будет. Вадим спрятал в карман два скальных обломка, – один беловатый с острыми гранями и другой – серый, слегка округлый. А что это? Его внимание привлекла изогнутая металлическая полоска, едва видная под снегом в узкой скальной щели. Он ковырнул ее штычком ледоруба. Похоже на оправу от очков. Через минуту он уже держал в руке полную оправу, сохранилась даже резиновая лента для переносицы. Латинские буквы были оттиснуты по краю.

Крепчал ветер, облака опять подкрадывались снизу с северной стороны Белой горы. В поисках тура ребята разбрелись вдоль скальной гряды. Повезло Глебу Круковскому и Мише Гиленко, они обнаружили банку с запиской среди камней. Должно быть, тур разрушило ветром. Записка была датирована прошлым годом и в ней армейские альпинисты Туркестанского округа передавали привет следующим восходителям. Следующими оказались они, альпинисты Узбекистана Вадим Эльчибеков, Вилорий Биссе, Михаил Гиленко, Пулат Иноятов, Вилен Корчевский, Владимир Кленов, Глеб Круковский и Виталий Сац-Дмитрук.

Эльчибеков Вадим.

С каждым шагом длинной дороги вниз становилось ровнее дыхание, ноги были тяжелы, но уже послушны. На 6700 собрали палатки, примусы, остатки бензина, промерзшие спальники и медленно двинулись вниз. Но силы оказались на исходе, – шатало из стороны в сторону, для короткого отдыха они просто валились на бок, на спину, – их поднимала единственная, сверлящая мозг, мысль: вниз, вниз!

До перемычки перед Раздельной добрались… Именно, добрались, потому что трудно назвать обычным словом «спуск» это сползание по глубокому пушистому снегу на склонах, …добрались только на следующий день. Ребята ложились, точнее падали друг возле друга, на твердый фирновый пятачок, шумно выдыхая воздух, который тут же инеем оседал на многодневной щетине, опаленных морозом, лиц. Как во сне в памяти Вадима всплывали эпизоды восхождения, вспоминались до мельчайших подробностей бесконечные белые склоны, проявилась дама в белом. Он тряхнул головой, – что? опять? – нет, это память вернула к той странной ночи, которая была именно на этом месте, на перемычке между Горой и Раздельной.

До верха Раздельной по набору всего 140 метров… нужно встать и идти… прямо сейчас… вверх! Но почему-то никто не идет. Лежит рядышком на боку Глеб, возле – Кленов. Кленыч, ну ты же… и Пулат, как-то неудобно переломившись на рюкзаке, … Мишка – всегда выручавший своей медленной подвижностью… А где остальные? Виталька … Вилорик? Слава богу, вроде все здесь.

Помощи ждать было неоткуда.

И, вдруг, как молния пронзила мысль: вниз! прямо вниз! Надо только сдвинуться до перегиба, а там, внизу, 400-метровый склон выполаживается на плато… Вадим рывком подтянул к себе чей-то близлежащий рюкзак, схлестнул его карабином со своим и спихнул их вниз. Через несколько долгих минут далеко-далеко оба рюкзака выкатились на плато.

И тогда он, зажав бесчувственными руками свой ледоруб, лег на спину и заскользил вниз, в ту сторону, где виднелся далекий Северный ледник. Склон сразу же ушел назад стремительной крутизной; холодной струей ударил в лицо упругий воздух; справа мелькнули изломы льда. Вадим старался сильнее прижать штычок ледоруба к склону, вспарывая им снежную корку, чтобы сбить эту бешеную скорость; затем он увидел только небо и резко накренившуюся Гору; снова просквозил по склону, снова полет, и, наконец, замедляющееся скольжение…

Он сел, сплюнул набившийся в рот снег и обернулся в сторону гребня. Оттуда среди разломов ледопада, пересекая сбросы, тянулась оставленная им борозда, в которой уже мелькали фигурки его спутников.

На морене Северного ледника под провисшим брезентом базовой палатки нашлись канистра с бензином, помятый примус и скромный ассортимент продуктов…

От губительной стужи

Средь снегов и ветрил

Неуютное ложе

Ты мне на ночь стелил,

Укрывал ветра песней,

Каждый шаг мой стерег.

Ты – то друг, то наперсник

Среди горных дорог.

Вихри снежные кружат

Над суровой горой,

Значит, я Тебе нужен,

Если Ты был со мной.

Много позже Вадим как-то признался мне: «Тогда после Горы было такое ощущение, что в том восхождении мы имели дело с каким-то огромным нереальным существом, которое было намного сильнее нас. Оно играло с нами своими большими мягкими лапами, слегка задевая острыми скрытыми когтями, затем схватило зубами и стало просто жевать, выдавливая все соки, и, наконец, выплюнуло нас, как надоевшую жвачку. И одновременно, кто-то другой, нужный и добрый, берег от злых укусов и подсказывал спасительные шаги, вел в нужном направлении».

Знакомство с заалайскими горами

1960. Новое лето. Новый сезон. Снова Памир. Неописуемо притягательное чувство новой встречи с памирскими горами, которые позже священной данью вошли в мою жизнь.

Город Ош. Отсюда начинались и начинаются маршруты первопроходцев, исследователей высокогорья, альпинистов и водителей грузовиков, снабжающих продовольствием и всем необходимым далекие горные селения. Отсюда начинается история Памира. Казачьи отряды конца Х1Х века, чтобы прочертить границу владений двух империй: России и Англии. Отряды красногвардейцев конца 20-х годов – догнать, смять и уничтожить укрывшиеся в ущельях кровавые банды басмачей. Караваны 30-х – достичь неведомых закоулков огромного нагорья, стереть «белые пятна» его географии, разведать его минерально-сырьевые ресурсы, изучить быт и культуру народов, живущих издавна почти в полной изоляции среди его труднодоступных хребтов.

Город Ош расположен на пересеченном рельефе вдоль реки Ак-бура, берущей свое начало в невысоких горах Кичик-Алая, которые в нечеткой летней дымке проступают за околицей с трех сторон города. Вблизи центра города высятся черные скалы горы Сулейман-баши. На плоскую вершину горы ведет древняя тропа, истертая подошвами ног многочисленных паломников со всех селений и городов обширной Ферганской долины. Рядом колоритный азиатский рынок, изобилующий всеми сельскохозяйственными дарами благодатной долины.

Ош. Сулейманка.

Не помню точно, но, кажется, нас задержала телеграмма. Мы жили в саду медицинского санатория. На его садовых террасах росли разносортные яблони, их незрелые плоды клонили ветви до самой земли.

Помню текст телеграммы: «Ош до востребования Поповой экспедиция Памир запрещается особого распоряжения Председатель Буревестника» – кратко и непонятно. После трагической смерти А.И.Арзанова «наша Ика» приняла на себя нелегкую должность начальника учебной части а/л «Дугоба» и оставалась нештатным тренером ДСО «Буревестник». После такой телеграммы оставался только путь на переговорный пункт, откуда обзвонили многих знакомых и в первую очередь родственников. Большинство были взбудоражены слухами о трагической лавине на пике Победы, где находилась сборная команда СССР. В ее составе были многие альпинисты из Узбекистана. Слухи были разные, – называли даже цифру погибших, превышающую численный состав экспедиции.

Наконец, руководство «Буревестника», до которого не смогли дозвониться, прояснило тревожную ситуацию телеграммой, что на Победе погибло 10 человек, среди них узбекистанцы Нагел, Сац-Дмитрук, Плотников, Кузьменко, а также одессит Глембоцкий, врач-альпинист, ходивший в команде Узбекистана несколько лет. Участников нашей экспедиции Валерия Сац-Дмитрука и Маргариту Бостанжогло отзывали в Ташкент.

«Победа». Хищница «Победа». Еще свежа была в памяти трагедия алма-атинских альпинистов 1955 года и многодневная блокада, в которой держала гора наших армейцев в прошлом сезоне, закончившаяся гибелью четверых участников. К сожалению тактически осмысленное и претворенное восхождение спартаковцев Москвы под руководством В.М. Абалакова не стало примером для других команд. И вот Союз спортивных обществ и организаций СССР собрал под свое знамя почти все высотные силы страны. Набралось 30 человек. Отказались от участия В.М. Абалаков со своей командой и альпинисты Грузии. Абалаков заявил в первенстве своеобразный траверс окружающих пик Ленина вершин с «перекрестком» маршрута на вершине Ильича.

Пик Ленина, панорама.

Он базировался с северной стороны пика. Грузинские альпинисты также выехали в район Восточного Памира с задачей выполнения протяженного траверса более десяти вершин хребтов Зулумарт и Заалайского, в их числе и пик Ленина. Это была большая и хорошо оснащенная экспедиция. Еще бы! Ее руководителем был сам председатель спортивного союза Грузии Д.Медзмариашвили. К месту базирования грузинских альпинистов держала путь и наша небольшая экспедиция. Нам было предписано взаимодействие с прибалтийскими альпинистами из Эстонии и Латвии. Присутствие гостей из Прибалтики, видимо, не позволило нашему спортивному руководству вернуть нас в Ташкент. В Оше мы расстались с Валерием Сац-Дмитруком, в лавине на «Победе» погиб его старший брат Виталий, и Ритой Бостанжогло, она была невестой Ореста Глембоцкого. Наш же путь лежал на Памир.

Трудно представить после случившегося на «Победе» (1960 – Кузьмин руководит экспедицией ВЦСПС и выходит на штурм п. Победы по С склону – по маршруту первовосходителей 1938 – экспедиции А.А. Летавета – но… Новая большая трагедия на пике Победы. Грандиозная лавина сметает 20 восходителей на 5400 м. Погибает 10 человек…! Прим. ред.), какая ответственность легла на плечи Ии Поповой и Евгения Персианова, наших непосредственных руководителей. Гостей из Прибалтики опекал Владимир Михайлович Жуков. Они в честь юбилея своих республик в составе СССР планировали восхождения на несложные безымянные шеститысячники с тем, чтобы назвать их соответствующими именами. Пики Эстонии и Латвии. Благо на Восточном Памире непокоренных и безымянных вершин хватало.

Памирский тракт. С высоты открытого кузова нашей грузовой машины, где весь наш коллектив удобно возлежал среди рюкзаков, коробок и ящиков, можно было любоваться, как постепенно остаются позади населенные пункты, окруженные садами, хлопковыми полями и огородами. Благодатная, орошаемая множеством арыков, Ферганская долина постепенно отступала; окружающий рельеф менялся, – вдоль речной поймы вырастали причудливые многометровые отложения аллювиальных пород, словно древние архитектурные сооружения, погребенные многие века назад под слоем каменных глыб у подножья серых скальных гор, на склонах которых изредка можно было заметить одинокую арчу или зеленую купину шиповника.

Некрутые извивы асфальтированной трассы полого поднимаются на перевал Чигирчик и двумя крутыми серпантинами спускаются в долину Гульчи, где расположился одноименный поселок городского типа со всеми благами цивилизации – кинотеатр, универмаг, чайхана и ресторан, разнообразные магазины, небольшой парк, административные здания. На скале восседает огромный гипсовый орел, напутствуя путников на этом единственном маршруте к «Крыше мира».

Вдоль поймы реки, бьющейся в небольшой теснине, – обильные заросли тальника и облепихи, чуть дальше от берега, сменяющиеся розовыми игольчатыми кустами тамариска. Вздыбленные пласты яркоколоритных юрских отложений, – охристо-красные, зеленые, желтые и даже голубые, – слагают голые холмистые обрывы, над которыми громоздятся известняковые скалы отрогов Алайского хребта. Преддверие Памира! Дорога сжимается коридором между отвесами, искусственно разрушенных, скал. Водители именуют это место «Памирскими воротами», хотя настоящая территориальность памирского нагорья находится впереди за Алаем, основной хребет которого пересечен трактом. Четырнадцать длиннющих серпантинов, – некоторые петли достигают полутора-двух километров, – выводят на перевал Талдык.

Перевал Талдык.

Грандиозность тракта просматривается уже в середине подъема. Натужно гудит мотор нашего грузовика, даже здесь на борту чувствуется напряжение, которое наш водитель испытывает за рулем. Мелькают редкие встречные машины. Сам тракт проложен по крутому скальному телу горы, вдоль ступенчатого спуска с древнего перевала, где отчетливо видны старые серпантины караванной дороги. Часть тракта, проходящая через перевал Талдык, спроектирована и проложена в 1912 г . талантливым военным инженером Б.Л. Громбчевским.

Громбчевский Бронислав Людвигович

Источник