Евгений Поливанов, судьба ориенталиста

Германов  В.А. Япония и Узбекистан в судьбе и учёных трудах ориенталиста Евгения Поливанова//Узбекистан и Япония на возрождающемся Шёлковом пути (сборник докладов научной конференции, Ташкент, 14-16 декабря 2006 г.) Под ред. Е.В. Абдуллаева. = Evgeniy Abdullaev (ed.), Uzbekistan and Japan on the Reviving Silk Road (Papers presented at the conference; Tashkent, Dezember 14-16< 2006). – Ташкент, 2007 – 164 с.  С. 49-61.

См. таже:

Германов  Валерий. «Добавлю, что я близок к сумашествию …». Судьба и учёные труды ориенталиста Евгения Поливанова//Восток свыше. Духовное и литературно-историческое издание. Ташкент, Московский патриархат Ташкентской и Среднеазиатской епархии, 2009. Выпуск XVII. С. 80-86.

В.А. ГЕРМАНОВ

ЯПОНИЯ И УЗБЕКИСТАН В СУДЬБЕ И УЧЁНЫХ ТРУДАХ ОРИЕНТАЛИСТА ЕВГЕНИЯ ПОЛИВАНОВА

«К солнцу мчит альбатрос на Восток,
На прибрежный песок,
Где стоит одинок
Желтолицый утёс в Жёлтом море…»

Евгений Поливанов

«Мой рок был зол.
Колдун был прав…»

Евгений Поливанов

Герой романов Вениамина Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» и «Большая игра» гениальный лингвист Евгений Дмитриевич Поливанов был фигурой странной, загадочной, трагичной. В 1937 году он был арестован в городе Фрунзе (ныне Бишкек) и 25 января 1938 года расстрелян по обвинению за шпионаж в пользу Японии. Родившись 28 февраля 1892 году в русском городе Смоленске в старинной дворянской семье он оставил богатейшее наследие в языкознании и в смежных областях науки – педагогике, литературоведении, истории, этнографии, особенно Японии и Узбекистана. Япония была его первой любовью, но и Узбекистан не второй. Крупнейший русский лингвист-полиглот, теоретик языкознания и выдающийся ориенталист, широко известный во всём мире в равной степени был очарован японским и узбекским народом, их историей и культурой.

В 1908 году Евгений закончил Александровскую гимназию в городе Рига и поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где его ближайшим учителем стал И.А. Бодуэн де Куртенэ. По окончании в 1912 роду университета (одновременно он учился в восточной практической академии по японскому разряду, закончив её в 1911 году) Поливанов был оставлен на кафедре сравнительного языковедения (числясь также оставленным на кафедре тибетского языка факультета восточных языков). С 1914 года он приват-доцент восточного факультета университета по японскому языку[1].

«В предвоенные годы, — отмечал в 1984 году профессор Б.В. Лунин  появляются и первые печатные работы Поливанова. В 1914 и 1915 он совершил научные поездки в Японию, где написал диссертацию «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами». Ещё тогда проявилась глубокая эрудиция Поливанова в области японской диалектологии и исторической фонетики японского языка. Занимался он также китайским языком и языком дунган»[2]. В те времена профессору Б.В. Лунину ещё не было известно, что Евгений Поливанов вёл исследования в Японии и в 1916 году, собирался продолжить в 1917. Помешала Российская революция. Последний раз в Японии он в 1926 году.

А тогда в Японии  Евгений Дмитриевич в свободное от университетских занятий время, переодевшись буддийским монахом, систематически просиживал у ворот буддийских храмов, собирал материал для работ, которые потом получили название «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами» и «Одна из японо-малайских параллелей». В короткий срок он подготовил статьи «Сравнительно-исторический очерк японского и рюкюкского языков» (1914 г.), «Материалы по японской диалектологии» и «Музыкальное ударение в говоре Токио» (1915 г.).

На базе пространного фактического материала зиждились исследования Евгения Дмитриевича по японскому языку. На основании этих материалов он намеревался дать совершенное фонетическое и морфологическое описание ряда японских диалектов и их лексического состава и начал  составление «Этимологического и диалектологического японского словаря».

В августе 1921 года  Поливанов отправляется в Среднюю Азию – города Ташкент, Самарканд, Бухару и Фрунзе. Здесь преимущественно в Узбекистане он использует японский опыт с переодеванием. На университетской кафедре в Ташкенте в начале 20-х годов перед ошарашенной аудиторией появляется странная фигура среднего роста, худощавая, почти тщедушная. Большеголовый шатен, с огромными светло-голубыми глазами. На ногах дырявые калоши.  На голове просаленная тюбетейка. На плечах грязный узбекский халат[3]. Но через несколько минут аудитория покорена.

Казалось бы, скучнейшая тема живёт, искрится.

Профессор говорит, читает или пишет на многих языках.

- разве это много? – бросил он как-то. — Всего сорок шесть, а кардинал Меццофанти знал семьдесят два — .

Но к чему этот балаган с маскарадом на кафедре. На этот вопрос отвечает его туркестанский товарищ и технический секретарь журналист М.С. Кардашев[4].

После университетских лекций Поливанов по возможности предполагал посетить Старый город. Так именовалась часть Ташкента, где  проживало коренное население. В отличие от Нового города в то время русской части Ташкента.  Он знал, что: в одной из чайхонэ, по пятницам, встречаются старики окрестных мест. Там будут звучать говоры на два поколения старше современных, и пропустить такой случай, профессор не может. Евгений Дмитриевич предвидел: к человеку в европейском костюме старики отнесутся настороженно, вызвать их на разговор будет практически невозможно. Переодеваться после лекций будет некогда и халат надо одевать неотлагательно.

Е. Д. Поливанов, ведя педагогическую, научную и общественную работу, находил время для участия во многих экспедициях. Не кто иной, как он компетентно описал маргеланский, самаркандский, гурленский, кият-кунградский, хивинский,  казлинайманский, туркестанский, кашгарский говоры узбекского народа, а также говор евреев Ферганы. В Туркестанском восточном институте Е.Д. Поливанов вёл курсы общего и сравнительного языкознания, обшей этнографии, китайского языка и другие.

Пребывание Е.Д. Поливанова в Ташкенте, когда он находился у руководства Государственного учёного совета Народного комиссариата просвещения Туркестанской республики и Академического центра свидетельствует о его разносторонней научной и общественной деятельности.

С 1921 по 1926 годы Е.Д. Поливанов в Среднеазиатском государственном университете профессором восточного, педагогического и рабочего факультетов читал курсы по общему языкознанию и тюркским языкам.

В Ташкенте он издаёт монографии и книги — «Научная грамматика узбекского языка», «Диалектологический словарь узбекского языка», «Узбекско-русский словарь» и другие.

В Киргизию профессор Поливанов приехал в июле 1934 г. по личному приглашению тогда уже опального научного сотрудника Киргизского научно-исследовательского Института культурного строительства, бывшего наркома просвещения Киргизской ССР К.Тыныстанова[5]. Они были знакомы по Ташкенту, и Тыныстанов решил переманить учёного с мировой известностью. В свою очередь Е.Д.Поливанов чувствовал себя неуютно в Ташкенте, встречая постоянно косые взгляды и недоброжелательность своих коллег. По этому поводу писал П.А.Данилов: «В 1931 г. я работал секретарём педфака (организованного на базе востфака САГУ в 1930 г.). И вот в конце августа часов в двенадцать дня к моему столу подошёл Е.Д.Поливанов в своей обычной для него полусклонённой позе. Под мышкой он держал большую связку толстых папок и книг. Ко мне он обратился, сначала отрекомендовавшись профессором Поливановым, с вопросом, не может ли он рассчитывать на чтение каких-либо курсов на нашем факультете. Я не смог тогда направить Евгения Дмитриевича к декану, так как в это время декана, профессора Яроцкого, в деканате не было. Евгений Дмитриевич предложил мне взять папки с его трудами, чтобы показать декану. Но я сказал профессору Поливанову, что в этом нет нужды, так как имя профессора Поливанова широко известно. Взять его работы я не решился ещё и потому, что боялся за их сохранность: шли упорные слухи о новой реорганизации нашего факультета в особый институт. И действительно, через несколько месяцев весь наш факультет и значительная часть его библиотеки (бывшей библиотеки востфака) были переданы Таджикистану и перевезены в Душанбе. Теперь я очень жалею, что не взял тогда у Евгения Дмитриевича эти папки, так как, может быть, я сумел бы как-нибудь сохранить их до наших дней. Когда я на другой день передал содержание беседы с Поливановым и его просьбу о работе на нашем факультете декану, то профессор Яроцкий очень резко ответил: «Что, Вы сами разве не знаете об антимарксистских взглядах проф. Поливанова? О работе его на нашем факультете, конечно, и речи быть не может…»[6].

Профессор Поливанов за ответом не пришёл. Он или сам догадался о нём, или кто-либо другой сообщил ему о мнении профессора Яроцкого. Меня эта встреча с Поливановым и ответ проф. Яроцкого сильно взволновали и запомнились на всю жизнь. Видеть большого учёного в столь унизительном и безвыходном положении было очень тяжело»[7].

Живя во Фрунзе, Евгений Дмитриевич продолжал бывать и в Ташкенте, он оставил за собой право чтения здесь курсов. Потом УзГНИИКС издал приказ: «С 1 декабря 1934 года действительного члена института т. Е.Д.Поливанова полагать сотрудником по совместительству с половинным окладом и представлением ему права выполнения работ вне г. Ташкента»[8]. Научные связи с Ташкентом и с Узбекистаном продолжались вплоть до самого ареста, последовавшего 1 августа 1937 г. Одновременно был арестован профессор К. Тыныстанов.

Через три дня, 3 августа 1937 г., появился приказ по институту:

« 1. К.Таныстанова, как неоправдавшего доверия и на протяжении ряда лет не дававшего научной продукции Институту, с работы с 1 августа сего года снять.

2. Е.Д.Поливанова, как неоправдавшего доверия и срывающего выполнение производственного плана, с сего числа с работы снять…»[9]

Через полмесяца с трибуны совещания актива работников народного образования, проходившего во Фрунзе 16 августа 1937 г., уже уверенно звучало:

«Тыныстанов и Поливанов, — говорил в своём докладе тогдашний заместитель народного коммиссара просвещения Киргизской ССР Н.Д.Черкасов, несколько позже сам прошедший через ад репрессий, — в своих работах проводили контрреволюционную националистическую линию, засоряли киргизский и дунганский язык… Поливанов — представитель индоевропейской школы, вёл расовую линию, фашистскую, гитлеровскую линию в языковом вопросе… Другая фигура — Тыныстанов, союзник Поливанова, националист, проводил линию Абдрахманова, Алиева, проводил пантюркистскую байско-феодальную линию»[10].

Цетральный архив ФСБ,  Следственное  дело Е.Д. Поливанова  №/Р – 27748.

22 августа 1937 года на допросе Е.Д. Поливанов показал:

В 1921 году я перебрался в Москву и начал работать заместителем начальника Дальневосточного Отдела Коминтерна и в КУТВе заведовал восточным сектором. В том же году я был послан в Ташкент для работы в законспирированном отделе Коминтерна по линии Синьцзяна и дунган. С конца 1921 года я остался в Ташкенте, где работал профессором Университета и заместителем председателя ГУС’а (Государственного учёного совета – Авт.) Туркреспублики. С 1923 года стал заниматься научной работой по языкам Средней Азии. В 1924 и 1925 году работал в Ташкенте зав. Главлитом. В 1924 году по вызову Военной академии ездил в Москву для преподавания японского языка. Был в Москве одно лето.

В 1926 году ездил во Владивосток, где работал профессором японского языка в Дальневосточном университете. Осенью переехал в Москву и стал работать в КУТВе и председателем лингвистической секции РАНИОН’а.

В 1929 году уехал в Самарканд для работы в Институте (Узбекском государственном научно-исследовательском институте культурного строительства. – Авт.), вместе с институтом в 1931 году переехал в Ташкент. В 1934 году перебрался в Киргизию, где стал работать профессором[11].

Авторы книги считают, что:

««Законспирированный отдел Коминтерна по линии Синьцзяна и дунган» (речь, видимо, идёт о китайских дунганах), вероятно, занимался подготовкой восстания в западных областях Китая, распространением там революции, уже победившей в соседней Средней Азии. Но задание выполнить не удалось, после чего Евгению Дмитриевичу пришлось на пять лет задержаться в Ташкенте»[12].

1937 г. августа месяца 22 дня я, оперуполномоченный 2 отделения 3 отделения 3 Отдела ГУБГ Гончаров допросил в качестве свидетеля:

Кузнецов Никлай Киррилович, 1890 г.р., ур[оженец] г. Вильно, проживает: Москва, Кузнецкий мост, д.5/21, гражданин СССР, пом. зав. Политархивом НКИД, из служащих, образование высшее, член ВКП(б) с 1918 г., в 1919-20 гг. военком отдела снабжения.

Вопрос: Знаете ли Вы Поливанова?

Ответ: В 1917 г. Я поступил работать в НКИД и там с ним познакомился, он работал замнаркома.

Вопрос: Что Вы знаете о его связях с японцами?

Ответ: В НКИД он работал замнаркома и ведал восточными делами, куда входили и японские вопросы, вокруг него вращались восточники и японцы, образ жизни вёл крайне безалаберный: пьянство, связь с публичными женщинами, кокаинист. Ещё находясь в Японии в 1916 г., мне много приходилось слышать о его проделках, а именно: что он пьянствовал там, часто валялся в грязи, уезжал из гостиниц, не платя денег, все эти факты дают повод подозревать его не в простой связи, а как человека связанного с японцами по шпионажу, иначе японцы не допустили бы такого безобразия и могли бы поднять скандал. Его шпионская деятельность в пользу Японии не вызывает сомнений, об этом говорит всё его поведение.

Вопрос: Где он сейчас?

Ответ: По слухам, он где-то в Средней Азии читает лекции по Востоку, я с ним не виделся примерно с 1922 г.

Записано с моих слов правильно и мною прочитано Кузнецов

Допрос производил оперуполномоченный 3 Отдела ГУГБ Гончаров[13].

Заявление подследственного Е.Д. Поливанова, содержащегося в Бутырской тюрьме от 1 октября 1937 г.

Я обвиняюсь в шпионаже в пользу Японии по ст. 58-1а. Прошу о прекращении тяжёлых форм допроса (физических насилий), так как эти приёмы заставляют меня лгать и приведут только к запутыванию следствия.

Добавлю, что я близок к сумасшествию[14].

ПРОТОКОЛ

Допроса обвиняемого Поливанова Е.Д.

От 15 октября 1937 г.

1892 г.р., ур. Г. Смоленска, русский, гр. СССР, служащий, с высшим образованием, беспартийный. В 1911-12 гг. окончил Петербургский университет по историко-филологическому факультету и Восточную Академию по японскому языку. До революции несколько раз бывал в Японии. Владеет 18 иностранными языками. В 1917 году был заместителем Троцкого в Наркоминделе. В 1921 г. работал помощником заведующего Восточным Отделом ИККИ. В последующее время занимался научно-исследовательской деятельностью. В момент ареста – профессор Института киргизского языка и письменности.

Вопрос: Вы изобличены в шпионской деятельности в пользу японской разведки. Когда Вы были завербованы японцами? Где и кем?

Ответ: Я был завербован японской разведкой в 1916 году, завербовал меня японский разведчик Яманаси в г. Владивостоке.

Вопрос: Изложите, при каких обстоятельствах Вы были завербованы Яманаси?

Ответ: В 1916 г. я возвращался из Японии после очередной поездки туда для научно-исследовательской деятельности. Остановившись на некоторое время во Владивостоке, я там тесно общался со священником Григорьевым, который ранее был в духовной миссии в Токио и владел японским языком. Встречаясь с Григоьевым во Владивостоке, я как-то однажды при его посредстве познакомился с Яманаси. После знакомства с Яманаси мы начали с ним систематически встречаться. Первые наши беседы с Яманаси носили характер воспоминаний об общих знакомых по Японии. Яманаси оказался человеком развитым, сведущим  по целому ряду вопросов, интересовавших меня, в то время как научного деятеля, это и послужило основанием к моему сближению с ним.

Я в то же время любил пожить на широкую ногу, и имевшихся у меня средств явно не хватало на расходы. Яманаси сразу заметил это, и все расходы по совместным нашим с ним кутежам принимал на свой счёт и прямо одалживал мне денег. Яманаси приходил ко мне в в гостиницу «Золотой рог», и мы подолгу беседовали с ним.

Вопрос: Продолжайте Ваши показания.

Ответ: В процессе дальнейших бесед Яманаси как-то спросил меня, не является ли моим однофамильцем или родственником бывший военный министр (в 1915-1916 гг. – Авт.) Поливанов. Я ответил, что это мой родственник. Яманаси стал спрашивать меня, бываю ли я и как часто у Поливанова и знаю ли я кого-либо из высокопоставленных лиц во Владивостоке и Петрограде. Я упомянул о знакомстве с комендантом Владивостокской крепости генералом Крыловым. После этого Яманаси стал спрашивать не знаю ли я губернатора или вице-губернатора Приморской области. Яманаси стал особенно интересоваться генералом Крыловым, и я сообщил Яманаси у кого бывает генерал Крылов. Продолжая посещать меня, Яманаси всё время ссужал меня деньгами, и оказалось, что за довольно короткое время я получил у него около 600 рублей. К тому времени я целиком попал под влияние Яманаси, а он продолжал расспрашивать меня по интересующим вопросам. В конечном итоге в процессе повседневных общений я передал Яманаси целый ряд секретных сведений, которые позволили ему непосредственно произвести мою вербовку.

В одну из очередных встреч он потребовал от меня определённой негласной работы в пользу японцев, указав на то, что я уже оказал им определённые услуги. Увидев, что я нахожусь всецело в руках Яманаси, я дал ему согласие[*].

Вопрос: Разве только по боязни разоблачения Вы дали согласие вести разведывательную работу в пользу Японии?

Ответ: Конечно, дело не только в этом. Я должен был заявить прямо, что, принимая решение и давая согласие вести работу в пользу японцев, я общался длительное время с японцами, был определённо японофильски настроен.

Когда Яманаси начал со мной откровенный разговор, я полностью был настроен в пользу Японии и поэтому, не раздумывая, дал согласие на его предложение.

Вопрос: Как Вы условились о дальнейшей связи с Яманаси?

Ответ: При своём выезде в Петроград мы условились с Яманаси, что в Петрограде со мной свяжутся. Я дал ему свой домашний телефон.

Вопрос: Какие задания Вы получили от Яманаси перед Вашим отъездом в Петроград?

Ответ: Так как Яманаси в период моей с ним владивостокской связи всё время интересовался ответственными военными работниками, а я давал ему по этим вопросам соответствующие ответы, то все наши беседы велись в плоскости необходимости завязывания связей с руководящими военными работниками. Перед самым моим отъездом из Владивостока я получил от Яманаси конкретное задание внедриться в царскую разведку[15]. При этом мне было указано, чтобы я использовал все свои связи среди военных[16]. По указаниям Яманаси я должен был информировать влиятельных военных лиц о своих впечатлениях и некоторых данных общего характера о Японии с тем, чтобы посредством этой информации обратить на себя внимание с последующим внедрением в царскую разведку.

Вопрос: Удалось ли Вам внедриться в царскую разведку?

Ответ: Да, вскоре после моего приезда в Петроград я был завербован царской разведкой.

Вопрос: Как это произошло?

Ответ: Приехав в Петроград, я представил докладную записку с изложением в ней деятельности некоторых японских обществ, ставящих своей целью проникновение японского влияния на русский Дальний Восток.

Эту докладную записку я передал председателю Общества востоковедения генералу Шведову, с которым состоял в некоторых деловых отношениях как работавший в японском отделе вышеназванного общества.

Шведов был доволен собранными мной данными и передал их в разведку Генерального Штаба. Через некоторое время тот же Шведов направил меня в царскую разведку Генерального Штаба. Через некоторое время тот же Шведов направил меня в царскую разведку к генералу Рябикову. Посетив  Рябикова, последний сказал мне (так в тексте. – Авт.), что, поскольку я уже самостоятельно собрал интересные данные, я принёс бы пользу, если бы в дальнейшем работал в Японии уже непосредственно для русской разведки. Я дал своё принципиальное согласие, сказав, что поеду в Японию в 1917 году. Тогда Рябиков сказал мне, что при моём выезде в Японию мне надлежит явиться к генералу Крылову, от которого я получу указания и средства на разведывательную работу. Однако моя поездка в Японию в 1917году не состоялась в связи с Февральской революцией.

Вопрос: Когда Вы установили связь с японской разведкой в Петрограде?

Ответ: После того как я вернулся в Петроград, спустя два месяца ко мне на квартиру позвонил японец Макусэ и просил на следующий день придти на квартиру на Николаевскую улицу.

Вопрос: Кто такой Макусэ?

Ответ: Макусэ был преемником Хасэгавы, представителя японской комиссии в Петрограде по поставке военного снаряжения Российскому Главному артиллерийскому управлению и интенданству.

Вопрос: Состоялась ли Ваша встреча с Макусэ?

Ответ: Да, я посетил квартиру Макусэ, где мы условились о поддержании дальнейшей связи.

Вопрос: В царскую разведку Вы были завербованы до установления Вашей связи с Макусэ?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы сообщили Макусэ о том,  что Вам удалось внедриться в царскую разведку?

Ответ: Да, сообщил. Макусэ остался этим очень доволен и сказал мне, что, когда я поеду в Японию, он даст мне указания, что делать.

Вопрос: А какие задания Вы получали от Макусэ на [проведение] разведывательной деятельности в Петрограде?

Ответ: Состоя агентом царской разведки, я фактически в то время до моего отъезда не мог быть полезен японцам,  и  поэтому Макусэ старался использовать меня по линии разведывательной деятельности в армии. Он дал мне задание завязать знакомство с генералами Маниковским и Николаи…

…………………………………………………………………………………………….

Этот протокол допроса, разумеется, вызывает гораздо меньше доверия, чем протокол допроса от 22 августа 1937 г. Даже неспециалисту видно, как изменился почерк Евгения Дмитриевича после более чем более месяца пыток. «Признания в шпионаже», конечно, были вынужденными. В то же время, очевидно, что многое здесь придумано и включено в реальный контекст самим Поливановым, который и на пороге смерти проявил свой талант мистификатора. Вспомним его многочисленные, не совпадающие друг с другом версии того, где и как он потерял руку, или явно фантастические рассказы того, где и как он потерял руку, или явно фантастические рассказы о его поединке в Средней Азии в Средней Азии с разбойниками, попавшие даже в переписку Н. Трубецкого с Р. Якобсоном (N.S. Trubetskoy’s Letters and Notes. The Hague-Paris, 1975). И здесь последний раз в жизни Поливанова проявились своеобразные черты его характера.

И мы видим, как фантастика вплетается в реальный контекст событий, многие из которых имеют подтверждения. Поэтому и здесь некоторые сведения заслуживают внимания. В частности, это рассказы о совершенно неизвестной нам деятельности Поливанова в Комиссии по перемирию с Германией. Выясняется, что под его руководством были подготовлены первоначальные условия Брестского мира, затем изменённые Троцким. Впервые мы узнаём что-то определённое о том, почему Поливанов вышел из партии, и приводимая информация выглядит вполне правдоподобной. Сложнее вопрос о его возможном сотрудничестве с царской военной разведкой, в частности о написании им докладной записки по поводу японского проникновения на Дальний Восток. Отрицать такую возможность, видимо, нельзя. Но и верить здесь полностью Поливанову полностью также не приходится.

Далее, с 15 октября и по 31 декабря 1937 г., в деле нет ни одного документа. Следствие получило всё, что было нужно. Оставалась обычная рутина.

*  *  *

Из-за трагически сложившейся судьбы учёного в условиях насильственного насаждения в советском языкознании конца 20-х  — начала 30-х ХХ века антинаучного «нового учения о языке» академика Н.Я.  Марра, к сожалению, многие работы Е.Д. Поливанова (а по его словам, им была опубликована, примерно 1/20 часть) остались в рукописях или безвозвратно утрачены, а опубликованные затерялись на страницах периферийных малотиражных изданий, в том числе периодических и  до сих пор неизвестны мировой ориенталистике. Весьма перспективным представляется поиск научного наследия учёного в архивах Ташкента, Самарканда, Бухары.

---

[*] «Я был завербован японской разведкой в 1916 году, завербовал меня японский разведчик Яманаси в г. Владивостоке», признаётся Евгений Поливанов. И далее о его вербовке «царской разведкой Генерального штаба». Факты интересные, но меня при раздумьях над этими показаниями всегда не покидает сомнение. Когда Е.Д. Поливанов стал агентом Российской разведки (или ГУГРа ), до встречи с Яманаси или после? И кто кому и по чьему заданию  поставлял информацию, а кому дезинформацию? И до какого времени? Тем более «лакомый имидж Поливанова» и кокаинист, и дебошир,  и развратник… Излюбленный приём ГУГРа так называемая ловля на живца — В.Г.Схватка сильнейших разведок Российской и Японской? Или гениальный блеф Евгения Поливанова? – В.Г.

---

[1] Евгений Дмитриевич Поливанов//Историография общественных наук в Узбекистане. Биобиблиографические очерки. Составитель Б.В. Лунин. Ташкент: Издательство «Фан» Узбекской  ССР, 1974. С.287.

[2] Там же. С.287.

[3] Кардашев М.С. Воспоминания о Е.Д. Поливанове (1890-1940). Материалы к «Поливановским чтениям в Самарканде»//Вестник Каракалпакского филиала Академии наук Узбекской ССР. 1966. №1. С. 57.

[4] О М.С. Кардашеве см.: Бочин В. Об авторе «Воспоминаний»//Вестник Каракалпакского филиала Академии наук Узбекской ССР. 1966. №1. С. 63-64.

[5] Тридцать седьмой год в Киргизии: Сб.ст. и очерков. — Бишкек: Кыргызстан, 1991. — С.243.

[6] См. о В.Я. Яроцком: Германов В.А. Дело профессора Яроцкого (политические репрессии на историческом факультете Среднеазиатского Университета)//Диалог. Общественно-политический и публицистический журнал. — Ташкент.-1991-№12.-С.70-73; Германов В.А. Alma mater Ташкентская и Среднеазиатская, или История с географией//Россия – Узбекистан: в прошлом и настоящем. Люди, события, размышления. Сборник статей. Составители А.Б. Джумаев, Ю.В. Подпоренко, Э.В. Ртвеладзе, Д.А. Трофимов. М.: АРМАДА & «Альфа-книга», 2003. 432 с. С. 118-140.

[7] Ларцев В.Г. Евгений Дмитриевич Поливанов. Страницы жизни и деятельности. — М.: Наука. Гл. ред. вост. лит-ры, 1988. С.105, 106.

[8] Там же. С.108.

[9] Там же. С.254.

[10] Там же. С 255.

[11] Ашнин Ф.Д., Алпатов В.М., Насилов Д.М. Репрессированная тюркология. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2002. – 296 с. С.37.

[12] Там же. С.29.

[13] Там же. С. 29-30.

[14] Там же. С. 31.

[15]Там же. С. 34.

[16] Там же. С. 32-39.