Ташкентская повесть об осени. Начало

Пятница, 22 января 2010 (751 день назад) | Рубрика: Литература
Метки:
http://mytashkent.uz/2010/01/22/tashkentskaya-povest-ob-oseni/

Эльмира Алейникова

Случилось это лет пять назад в Ташкенте. Неужели уже пять лет прошло? Остается только удивляться тому, что воспоминания об этом случае в моей жизни остаются свежими, как будто все произошло совсем недавно. Был обычный осенний вечер в моем ташкентском доме. Во всех комнатах горел свет, телевизор «пел» песни на узбекском языке, подруга и какие-то знакомые перемещались по комнатам, о чем-то беседуя, а дети носились в этом доме без присмотра и делали, что им хотелось. Среди этой бурлящей жизни в своем кабинете, спрятавшись за дверью, тихонько сидела я и тупо пыталась по телефонной линии подключиться к Интернету.

Нажимаешь кнопку «Подключение» на компьютере один раз — срывается; второй — встреваешь в чей-то разговор; третий — тишина. И только на пятый-шестой раз удается подключиться. Всё это помню до мелочей — щелчки на линии и противный звук подключаемого модема компьютера. Всё, что удаётся, — скачать почту в ящик, не отвечая на письма. В списке сообщений от друзей и коллег было одно письмо от неизвестного человека из Волгограда. Не хотелось его открывать и читать. Просто стало страшно до ощущения тошноты. Вдруг там сообщение, от которого новые кошмары будут преследовать меня до утра?

И без этого я спала тревожно в те дни. Только после доброй порции коньяка, влитого в кружку с горячим чёрным чаем и подслащенного сахаром, удавалось заснуть. В моих кошмарах появлялись старухи с крючковатыми носами и требовали вернуть мебель, сковородки и кастрюли и ещё что-то, а я не хотела отдавать, потому что знала, что это — моё. Не знаю, чем закончилось противостояние, я никогда не досматривала эти сны до конца, потому что просыпалась и не могла заснуть, коротая время до утра у компьютера, на кухне или в саду. Пила чай с коньяком и дурела всё больше и больше то ли от бессонницы, то ли от спиртного.
Письмо от неизвестного адресата из Волгограда, которое я так и не открыла вечером, не давало мне покоя. Все спали, а я сидела на кухне, бессмысленно глядя в окно, за которым был виден только виноградник во дворе, освещённый яркой лампочкой без абажура. Ветви змеились по железным стоякам, заканчиваясь висячими усами с редкими листьями. Каждый лист, видимый из окна, казался родным лицом со знакомыми чертами, и только остатки разума не позволяли мне выпрыгнуть и впиться губами в эти листья-лица. За разглядыванием очередного уже желтеющего листа и застала меня моя подруга Эмма, которая гостила в моем доме. Зная, что я не сплю по ночам, она считала своим долгом уложить меня в постель хотя бы под утро, предварительно напоив всё тем же чаем с коньяком.
— Давай пить чай, — сказала она дежурную ночную фразу, включая электрочайник. Мне было неловко, что подруга прервала свой сон ради меня, но в тоже время была рада компании. Пить чай в одиночестве не хотелось, как не хотелось и оставаться одной.
— Мне кто-то из Волгограда прислал письмо. Открывать или нет, как думаешь? — спросила я её как бы между прочим, продолжая впиваться взглядом в виноградный лист, разглядывая уже морщинки у глаз и складки под подбородком любимого лица, чётко проступившего на листе.
— А ты его знаешь?
— Её. Нет.
— Открывай, конечно.
— А, вдруг, там что-то страшное?
— Страшнее не будет. Хочешь, я прочитаю первой, потом тебе скажу — читать или нет.
— Не нужно, неудобно как-то -человек же мне написал.
— Слушай, а может, это просто спам?
— Неееет, — протянула я, — в теме письма было написано, что оно адресовано именно мне.
— Ой, не накручивай себя, пожалуйста, — раздраженно сказала Эмма, наливая мне в кружку чаю. — Просто открой и прочитай. Может быть, кому-то помощь нужна? Влив в чай добрую порцию коньяку, я отхлебнула и буквально через пару минут почувствовала тепло, которое разливалось по телу и расслабляло мои мышцы и мысли. Взглянула ещё раз в окно — лица исчезли, и в свете лампы просматривались только виноградные листья. Просто листья… В голове прояснилось, и мысли выстроились в стройный ряд, — стало совсем не страшно открывать чьё-то письмо из Волгограда. Даже смешно, что я стала такой пугливой в последнее время. «Где ты, воинствующая амазонка из вольной Каракалпакии?» — подумала с сожалением, щёлкая по клавишам компьютера в поисках того письма. А в это время мой внутренний голос вёл свой обычный монолог, размышляя обо мне как о постороннем человеке. О, этот мой внутренний голос! О нём, о внутреннем голосе, я могу рассказывать часами. Последние месяцы он жил сам по себе и говорил, что хотел и когда хотел, часто вразрез с тем, как думала или полагала я сама. Он меня раздражал, но выключить, или хотя бы заглушить его, я не могла, как не смогла и на этот раз.
«Пугливая или неуравновешенная? Наверное, лучше сказать — выбита из седла? Два месяца не спать и не есть толком — ненормально. Это кого угодно свалит с ног, а ты всего-то стала пугливой. Нервы. Это всё — нервы. Нужно успокоиться. К психологу обратиться бы тебе. Нет, лучше не стоит, иначе придётся всё рассказывать ему. Сейчас тебе нужно всё, что случилось летом, зарыть поглубже и не доставать до поры до времени. Когда окрепнешь, расскажешь кому-нибудь постороннему, и тогда уже всё будет по-другому — не так больно, как сейчас. Хотя я не знаю, сможешь ли ты пережить всё произошедшее? Многие женщины просто сводят счёты с жизнью. Не все, конечно. Только те, кто пережить не может. Пе-ре-жить! Понимаешь, тебе нужно пережить всё это. Точно, просто нужно жить, приняв это и поняв.
Он умер. Умер. Нет его… И не вернуть его никогда сюда. Помнишь, что сказала тебе Каромат опа (1) в тот день? «Если бы Бог сказал нам: «Плачьте год, и после этого я верну его вам», — мы бы все сели здесь и плакали и год, и два, не прекращая. Но так не бывает. Смирись». Чудес не бывает. Ты сама его укладывала в гроб, сама готовила для него, чёрный костюм, в который он был одет, когда вы регистрировались в ЗАГСе. Ты знаешь, что его не вернуть. Просто — живи!». Слушая доводы своего здравомыслящего внутреннего голоса, я не совсем поняла смысл того, о чём прочла в письме от неизвестной мне Камиловой Миры из Волгограда. Перечитав, ошеломлённо уставилась на портрет покойного мужа. Как могут люди продолжать любить? Как они могут говорить о любви и надеждах, когда моего любимого нет? Как они смеют быть счастливыми, когда мир рухнул? Нет ничего вокруг меня, что бы приносило радость, а они говорят о любви и просят меня помочь найти какого-то Николая в Ташкенте? Боже мой, да как они могут?
Но мой внутренний голос вновь встрял со своими мудрыми мыслями: «Мир такой же, как и был прежде. Он не изменился для других, только для тебя он — в чёрных тонах. Миллионы людей любят, рожают детей и счастливы. Не проецируй своё горе на весь мир». Не знаю, сколько бы он ещё меня убеждал, но в кабинет вошла Эмма с чайником.
— Тебе свежего чаю налить? Ну, прочитала письмо? Кто это, и чего хотят? — вопросы, произнесённые скороговоркой, заставили мой мозг отключиться от сравнений жизни целого мира и моей. Уже спокойно, с откуда-то взявшейся иронией, я рассказала, что какая-то женщина из российского города Волгограда просит меня разыскать какого-то мужчину в Ташкенте. Всё, что ей известно, — это его имя и фамилия, но ни адреса, ни телефона она не знает. Судя по фамилии, этот Николай — кореец, а корейцев с такой распространённой фамилией как Пак в Ташкенте, как минимум, несколько тысяч. И где его искать?
— Серьезно? Она так и написала? Ищет Колю Пак из Ташкента? Наверное, в России считают, что в Ташкенте живут только узбеки и среди них — пара корейцев, поэтому Колю Пак найти можно быстро, — расхохоталась Эмма.
Мне и самой стало смешно. В миллионном городе найти одного корейца, у которого тёзок, наверное, пара сотен, нереально. Всё же люди не знают о нас ничего, не знают, сколько нас в Узбекистане и в Ташкенте, и сколько национальностей здесь, а сколько корейцев…
— А как она с ним познакомилась? Спроси её, эту Миру, — предложила Эмма.
— Ты считаешь, что я должна ей написать? — удивилась я. — Мне сейчас не до неё и её любви в Ташкенте. Мне вообще сейчас ни до чего дела нет. Я не сошла с ума -расспрашивать о ком-то, кого я знать не знаю, и знать не хочу. И вообще, пусть все меня оставят в покое! — почти выкрикнула я последнюю фразу, зачем-то швырнув лежащую до этого на столе книгу в угол комнаты. Хотелось орать во всё горло, выть, топать ногами и разломать всё вокруг.
— Между прочим, это была моя книга по психологии. Ну, и зачем ты её швыряешь? — спокойно спросила Эмма. — Не хочешь, не пиши этой Мире. Но пойми, если у тебя — горе, это не значит, что весь мир должен скорбеть с тобой и умываться слезами. Жизнь продолжается, хочется тебе того, или нет, а она продолжается. И эта Мира хочет быть счастливой. И потом, она же не знает, что у тебя муж погиб. Она же — не ясновидящая.
Подруга повторяла те же мысли, что твердил и мой внутренний голос, отстукивая молоточками каждое слово в моём мозгу, словно вбивая маленькие гвóздики с большими золотистыми шляпками. Шляпки крепко впивались в мозг, отчего хотелось вырвать волосы на голове вместе со ними. Но ещё один большой глоток чаю с коньяком расплавил гвóздики.
— Двое — на одного. Так не честно, — произнесла я спокойно вслух то, о чём думала.
— Конечно, я — одна за двоих. Потому что меня — много, поэтому мой голос за два засчитывается, — с улыбкой сказала Эмма, решив не обижаться на мой ‘намёк’ на её роскошное тело.
— Извини, ты не так поняла: я имела в виду тебя и мой внутренний голос. Вы — ты и он — говорите мне одно и то же, почти теми же словами, — улыбаясь, заметила я.
— Аааа, так ты со своим внутренним голосом беседуешь? Неплохо. И что он тебе ещё сказал? Может, это -твоё настоящее Я? Может, ты, которая разговаривает вслух, — не ты, а вот внутренний голос есть ты? — она уже откровенно веселилась.
— Вот тебе бы только надо мной посмеяться, — я сделала вид, что обиделась, но затем рассмеялась.
Весь дом спал, а мы с Эммой строили догадки, сидя на кухне, как эта Мира из Волгограда нашла Николая из Ташкента.
— Слушай, может быть, он в Волгограде арбузы выращивал? Я слышала, наши корейцы там арбузы выращивают, — едут туда на сезон, а потом на зиму домой возвращаются. Он с ней любовь крутил с весны по осень, а потом арбузы продал и уехал в Ташкент, не оставив ей своего адреса, — догадалась я.
— А, возможно, они познакомились в аэропорту или на вокзале. Так же часто бывает, — предположила Эмма. — Да напиши ты ей. Спроси, чего мы головы ломаем?
Спать всё равно не хотелось, даже несмотря на выпитый коньяк, поэтому мы опять перекочевали с кружками в кабинет и начали сочинять письмо Мире из Волгограда. Стараясь не обидеть её лишним словом, мы оттачивали каждую фразу и каждый вопрос. Главный вопрос был, конечно, таким: откуда Мира знает Николая, как они познакомились и где. Это давало возможность более-менее определить неизвестного мужчину из массы других Николаев Пак в Ташкенте, так как всегда среди знакомых найдётся человек, который слышал что-то о ком-то, который ездил куда-то. Благо, что мы обе — филологи, и словарный багаж богатый, но, несмотря на это, писали мы почему-то долго. Когда отправили письмо по электронной почте, было почти пять часов утра. Мне стало ясно, что нам всё же придётся искать Николая из Ташкента, вернее мне придётся, коль задала столько вопросов Мире. Эмма ушла в свою комнату, на ходу ругая меня за то, что ещё одну ночь она не спала нормально и теперь весь день будет ползать как сонная муха. Я же, взяв веник и совок, отправилась убирать улицу перед моим домом. Плохо мне, или хорошо, а убрать и полить участок вокруг необходимо. Негласные правила узбекской махалли никто ещё не отменил, и исключений для меня не было.
Было ещё темновато, рассвет только занимался, а соседские снохи и дочки уже мели улицу, — каждая на своём участке. Некоторые закончили подметать и поливали улицу из вёдер, брызгая холодную воду на асфальт, чтобы «прибить» пыль. Сначала я обошла ближайших соседок и поздоровалась, спросив, по ритуалу, о здоровье всех домашних, и только затем начала мести свою часть. Мой внутренний голос опять вёл свой монолог. Несмотря на бессонную ночь, он ничуть не устал и был готов учить меня уму-разуму снова. «Вот ты метёшь улицу, а ведь могла бы сказать, что у тебя — горе, или просто игнорировать это правило. Но нет, ты, как заправский дворник, рано утром пошла убирать улицу перед домом. А почему? Потому что ты понимаешь, что никому, по большому счёту, дела нет до того, что у тебя — депрессия. Соседи скажут: «Какой-такой депрессия-шмепрессия, когда около дома грязно и пыльно? Нужно, чтобы вокруг была чистота, как в больнице. Ничего не хотим знать о твоей депрессии. Руки-ноги целы, значит, всё в порядке». Жизнь идёт, она из-за твоей депрессии останавливаться не станет. Люди с твоей улицы привыкли идти на работу и по делам утром по чистой, политой водой дороге; им привычно видеть твой дом красивым, ухоженным, с аккуратно подстриженной живой изгородью. Они не понимают, что такое «мне плохо сейчас», если ты не тяжело больна и не прикована к кровати. Они — не жестокие, просто так устроена жизнь…»
Мой внутренний голос довёл меня до такого состояния, вроде бы, правильными рассуждениями, что я уже и не спорила с ним, а только молча соглашалась, понимая, что он — часть меня, та часть, что мыслит трезво. Кивая и подметая в такт, не заметила, как подошла соседка Мавлюда опа. Она похлопала меня по спине, приветствуя. Ритуал бесконечных вопросов-ответов повторился, и я уже нагнулась за веником, который бросила на землю, чтобы продолжить свою утреннюю работу, как соседка задала вопрос, выбивающийся из череды привычных, произносящихся скороговоркой и не требующих ответа, кроме «Слава Всевышнему!»:
— Лайла хон (2), сосед с пятого проезда интересовался вами. Не сам, конечно, а через свою сестру. Она спрашивала меня вчера: не собираетесь ли вы снова замуж? Я ей рассказала о вас, о том, какая вы хорошая женщина, о детях. Вы не спешите с ответом, но он -прекрасная кандидатура для вас: вдовец, дети его уже выросли и живут сами по себе, у него — большой дом, а вот скрасить его одиночество некому, некому согреть его постель.
На какое-то мгновение я замерла от охватившего меня негодования. У меня же муж погиб только пару месяцев назад, а они уже сватаются! Господи, они сумасшедшие — эти люди? У них есть что-нибудь святое в душе? Ну, как так можно?
— Передайте ему и другим, кто будет спрашивать обо мне, что я замуж не собираюсь больше никогда. У меня — двое детей, которых нужно поднимать на ноги, а не о мужьях думать. Извините, — не дометя свою территорию около дома, я направилась к воротам, чтобы за железной стеной спрятаться от этого ненормального, помешанного на сватовстве и свадьбах, мира.
— Ой, Лайла хон, не обижайтесь на меня. Я вам желаю только добра. Вас же никто не торопит с ответом. Всё равно вы должны годовщину смерти мужа справить в своём доме. Время есть у вас подумать, — ещё что-то говорила вслед мне Мавлюда опа, но я уже не слушала её, торопливо перешагивая порог своих ворот.
Внутренний голос, как-будто, ждал этого разговора, — сразу же включился со своими разглагольствованиями: «А что ты хотела? Я тебе говорю, что жизнь продолжается, и мужчины будут интересоваться твоей персоной, пришлют ещё сватов и не один раз. Или ты сама влюбишься в кого-нибудь и захочешь изменить свою жизнь, ведь ты ещё молодая. Платок чёрный скинешь, сменишь этот чёрный наряд на яркий, и мужчины будут оглядываться вслед тебе, пуская слюнки». Хотелось на стенку лезть от от этих правдивых мыслей. Ну почему я не могу быть несчастной? Почему вокруг всем не терпится внести в мою жизнь то, что они называют счастьем и любовью? И ещё эта Мира из Волгограда. Ну, найду я её Колю, и что? Что дальше-то? Приедет она в Ташкент, или он поедет в Волгоград? А, вдруг, у него семья? И что тогда?
В злости швырнула веник в огород, за ним полетел и совок. В душе нарастала ярость и злоба на всё вокруг: мир, людей, судьбу, отнявшую того, на кого готова была молиться, на мой внутренний голос и, почему-то, на Миру из Волгограда. Хотя голос мне и шептал, что она-то тут ни при чём, — до кучи я злилась и на неё. В таком состоянии и застал меня рассвет в моей спальне.
Моё солнце ночевало за соседним домом и приходило в спальню самым первым. Мне всегда так казалось в ташкентском доме. Сначала оно нежно щекотало лицо и руки своими лучиками-пёрышками, затем, если я не хотела просыпаться, солнце направляло мне в лицо мощные лучи-лазеры, от которых я пряталась под одеялом. Но там было душно, и я, вспотев, вставала с постели, улыбаясь, в предвкушении нового дня. Так было всегда до того, как не стало его.
Обычно, рано утром, полив улицу перед домом, я возвращалась в спальню подремать ещё пару минуток. Это было таким блаженством — продолжить прерванный, сладкий утренний сон рядом со спящим ещё мужем. В такие моменты казалось, что спала вечность, а, оказывалось, что дремала всего минут пятнадцать, но именно в эти минуты солнце и он ласкали взглядами моё лицо так нежно, как, наверное, никто никогда не сможет сделать вновь. Сегодня солнце было таким же, как обычно, вот только я была другой — лежала, раскинув руки на неразобранной постели, не дремала и не улыбалась, как раньше. Солнце, обидевшись, закрылось от меня набежавшим облаком, и теперь на лицо падала прохладная тень, торопливо слизывая остатки тепла со щёк.
Не знаю, как долго я лежала, закрыв глаза и слушая нудную лекцию моего внутреннего голоса… На этот раз он решил изменить рассуждения и перешёл от темы «Жизнь продолжается, а ты сидишь на месте и страдаешь», к новой «Почему она его любит?».
— Мира из Волгограда любит Колю из Ташкента, — разъяснял он мне, как девочке, хотя я поняла это и сама. Она не писала об этом прямо, но объясняла свои чувства к нему так ярко, что было ясно: это — любовь.
— И знаешь, она — мужественная женщина, коли решилась написать незнакомому человеку о своих чувствах. Или она — в отчаянии. Такие отчаянные женщины могут и руки на себя наложить. Взять, например, Анну Каренину из романа Л.Н. Толстого: бросилась под поезд. И всё почему? Из-за несчастной любви. Если Мира покончит с собой, ты себе этого не простишь никогда, или не обратишь внимания? Ну, конечно, на фоне твоего горя всё остальное — ерунда, суета. Это только ты можешь так драматично страдать, сидя сутками запёршись в кабинете. Это только ты умеешь не обращать внимания на детей, за которыми приглядывают подруги и соседи. Это тебе хочется с горя напиваться ночью коньяку и забываться тяжёлым пьяным сном под утро. Это только ты можешь не звонить матери и родным, заставляя их мучиться от неизвестности, потому что ты отключаешь телефон, и они не могут дозвониться до тебя. Это только тебе можно не замечать в своём доме друзей, которые пришли помочь, и не здороваться с ними, потому что у тебя трагедия в жизни. Ты несчастна! А остальные — бездушные куклы в в твоём жизненном театре абсурда, где ты одна на сцене играешь роль убитой горем жены. Остальные в нём -безликая массовка. Не так ли? Какое тебе дело до чьего-то горя и чьей-то любви, когда твоя любовь разбилась? Но та женщина любит, а тебе из зависти не хочется ей помочь. Чаша моего терпения переполнилась, я соскочила с кровати как ужаленная и заметалась по спальне, думая: «Как закрыть рот этому внутреннему голосу? Но это — мой, мой собственный внутренний голос! Он — в моей душе, или моём мозгу. И, хотя я не признаю, что он прав, но, всё же начну искать этого мужчину в Ташкенте. Найду, и тогда мы поговорим с тобой, мой голос. И докажу тебе, что я — не улитка, прячущаяся в своём домике, что могу быть сострадательной и доброй». Не посмотрев на часы, позвонила снохе. Она — кореянка, а её отец, Вадим Петрович, занимал какую-то должность в Культурном центре народов Узбекистана в Ташкенте. Возможно, они помогут мне найти Колю или подскажут, к кому можно обратиться за помощью.
Ксюшка долго не брала трубку, затем я услышала её хриплый, после сна, голос: «Аллё». Наш разговор занял больше времени, чем я предполагала. Она никак не могла понять, о чём я её прошу, всё время задавая один и тот же вопрос: «Как ты себя чувствуешь?». Когда, наконец-то, мне удалось сфокусировать её внимание на Коле Пак из нашего города, Ксюшка уже проснувшимся бодрым голосом прокомментировала мой вопрос:
— Ты, мать, совсем свихнулась в старом городе за своим высоким забором и даже не соображаешь, который сейчас час. Звонишь в семь утра и спрашиваешь о каком-то Коле, как будто тебе больше делать нечего, как только разыскивать ташкентского корейца для какой-то экзальтированной особы из России. Ты что, записалась в добровольцы телепрограммы «Жди меня»? Тебе своих проблем мало, да? — она ещё добрых пять минут выпускала пар, пока я не взмолилась:
— Ксюша, ну прости меня, что разбудила. Я, действительно, на часы не посмотрела. Прости меня, дуру. Сама не знаю, что делаю. Вчера получила письмо от женщины из России, и покоя мне нет: всю ночь думала о ней. Давай, поможем ей, а? Ну, пожалуйста. Попроси Вадима Петровича по его каналам узнать хоть что-нибудь о мужчине, разыскиваемом Мирой. Плиз, плиз, плиз! — закончила я скороговоркой, используя английское «please» вместо русского «пожалуйста» автоматически.
Ксюшка работала переводчиком, вернее, была независимым переводчиком: нигде официально не числилась, но работа у неё была всегда. Всюду имела друзей: в международных организациях, на совместных предприятиях, даже в министерствах, которые заваливали её текстами для перевода и частенько приглашали на встречи, где нужно было переводить выступления иностранных гостей для наших чиновников и, наоборот. При таких обширных знакомствах она не пыталась устроиться в штат какой-нибудь организации, предпочитая жить на «вольных хлебах».
Конечно, Ксюшка — высококлассный специалист, могла бы сделать карьеру, но она умела оставаться незаметной серенькой мышкой — не привлекать особого внимания к своей персоне. Была уверена в том, что так проще работать и жить в обществе мужчин, где не особо-то любят слишком умных и энергичных женщин. Ко всему прочему, была типичной среднеазиатской кореянкой: невысокой, как девочка-подросток, в меру упитанной, с лицом, на котором всё было маленьким: кнопочка-нос, губки-бантиком и узкие раскосые глаза. И одевалась всегда очень скромно — в серые и нежно-сиреневые костюмы, позволяя разбавить их однотонность какой-нибудь цветной косынкой. Но за этим маленьким и скромненьким «фасадом» скрывался огромной души человек с недюженным темпераментом. И я была уверена, что Ксюшка мне поможет, даже если сочтёт мою просьбу бредом или решит, что я сошла с ума.
— Хорошо. Я позвоню папе, но не сейчас, а когда высплюсь. Знаешь, у меня вчера была срочная работа, и я поздно легла спать. Как его имя? Уточни ещё раз, — Ксюшка смилостивилась надо мной и записала имя и фамилию Николая, затем, не прощаясь, отключила телефон. Хорошо зная меня, она, скорее всего, предусмотрительно отсоединила его от сети, чтобы мне не удалось разбудить её во второй раз.
Подключиться к Интернету на этот раз получилось быстро, как никогда. Не обращая внимания на деловые письма, я искала весточку из Волгограда. Мне было интересно узнать об этих людях, нежданно вошедших в мою жизнь и завладевших моим абсурдным воображением. И ещё один вопрос сидел занозой в мозгу: как она нашла меня, и почему я? Письмо от Миры Камиловой пришло. Честно говоря, я ожидала всё, что угодно, но не этого. Оказалось, что она его никогда в глаза не видела, и познакомились они на одном из Интернет-форумов, а потом стали писать друг другу письма. По признанию Миры, особое внимание к поэзии появилось у неё ещё в юности, с первой влюблённостью, но стихотворчество было мимолётным. Накануне знакомства с Николаем, поэтический дар получил новый шанс — слагать стихи для коллег и знакомых. Спустя некоторое время, когда произошла встреча с Колей, то потребность усилилась вдвойне. При этом ей хотелось не только дарить ему стихи, но и передать в Ташкент что-нибудь на память о себе. Но Коля, по каким-то путанным семейным причинам, не мог дать ей своего адреса и номер телефона. В последнее же время перестал отвечать на её письма вообще. У неё не было надежды, что он даст ей свой почтовый адрес, поэтому решила действовать сама, написав мне письмо на мой электронный адрес, который нашла на каком-то литературном сайте. Оказывается, я писала там, в своём виртуальном дневнике, что живу в Ташкенте.
Господи, сколько же она «перелопатила» страниц и авторов, пока вышла на меня? Это какое нужно иметь огромное желание подарить любимому частичку своего мира. Пока я читала письмо Миры и думала о её поисках, невольно прониклась уважением к этой женщине. От моих сомнений «Искать ли Колю?», не осталось и следа, однако опять мой внутренний голос встрял в мои раздумья, полные благородства и доброты, со своими трезвыми выводами: «Как ты думаешь, этот Коля хочет, чтобы его нашли? Возможно, он женат, и ему совсем не нужны посылки из Волгограда. Одно дело — переписываться по ночам и читать стихи, признаваясь в виртуальных чувствах, другое — перейти к нормальным живым отношениям, которые могут не понравиться супруге. Тебе бы понравилось, если бы твой муж получил посылку от неизвестной женщины с пылкими признаниями в любви?» Об этом я как-то и не подумала. Нужно действовать очень осторожно. Не дай Бог, внесу разлад в семейное счастье. Ведь как бывает: живёт дружная пара, не ссорится по пустякам, детей растит, но в какой-то момент становится известным, что у мужа вот уже почти два года как есть любовница, а жена не знает. Раааз! И карточный домик мнимого семейного счастья в один миг разваливается, оставив под собой все планы, надежды и уважение друг к другу. Чаще всего семья остаётся формально, но это уже — не союз, а совместное проживание под одной крышей в целях воспитания детей.
Сын уже проснулся и готовил себе завтрак, когда я вошла на кухню. Он что-то пробурчал себе под нос, — это нужно было понимать как «Доброе утро», и продолжил жарить яичницу. Я втянула аппетитный запах этого простого, но любимого мною утреннего блюда, и попросила пожарить пару яиц для меня. Алёша удивленно посмотрел, но ничего не сказав, достал яйца из холодильника.
— Хочешь какао? — спросила я сына ни с того ни с сего, сама удивившись вопросу.
— Что с тобой сегодня, мам? — Алёшка стоял посреди кухни со сковородкой в руке. Второй рукой он пытался достать деревянную доску с полки. Доска свалилась с грохотом на сушилку с посудой.
Я ещё ничего не успела ответить, как Арина, испугавшаяся, видимо, грохота на кухне, буквально влетела в неё, ревя во весь голос. Пока мы её успокаивали, затем все вместе завтракали и пили какао, прошёл почти час. Дети болтали без умолку с набитыми ртами, рассказывая мне о новостях в школе и на улице. Было смешно слушать их: Алёшка говорил на русском языке, а Арина — на узбекском.
Дочка, как ни странно, никак не хотела говорить по-русски, хотя прекрасно понимала всё, о чём мы ей говорили. Её няня, немолодая женщина из нашей же махалли, разговаривала с ней только на узбекском языке, полагая, что Арине важно знать язык страны. И мы не противились, поощряя няню за уроки, но в какой-то момент стало сложно общаться с Ариной, и я стала опасаться: заговорит ли она вообще по-русски? Если нет, то в какую школу отдавать её через несколько лет, учитывая, что вся семья говорит на русском языке?
Алёшка, взглянув на часы, засобирался в школу. Мы с дочкой проводили его до ворот и решили погулять по двору.
0 просм.

Комментирование




Подписаться без комментирования: