Реувен Миллер, Иерусалим

Хотя я никогда не жил особо близко к Скверу, значительная часть моего ташкентского полувека связана с ним и соседними улицами.   И, когда он назывался Сквером Революции, и, когда – Инкилоб хиёбони, и, когда – Амир Темур Хиёбони. Я начал учиться в 32-й школе, на Шевченко, в десяти минутах ходьбы. Потом учился в университете на проезде Романовского, то есть, прямо напротив Сквера, а потом 30 лет работал на ФОТОНе, на Пролетарской – доезжал до Сквера на троллейбусе или метро, а оттуда шел на работу. Так что, связано с ним немало. И часть воспоминаний отразилась в «Мыльной опере» http ://world .lib.ru /m /miller _r /, несколько отрывков из двух ее «юношеских» частей: «Сады Лицея»  и «Искушенная Леди» я предлагаю читателю.

«…Между тем развеселая компания, распевая советскую народную вариацию на тему «Сент-Луи блюза»: «Сент-Луи, передовой колхоз, там вместо хлеба жуют навоз…», двинулась в сторону сквера Революции. Компанейское настроение подхватило Леву, тоска скукожилась, сменилась даже какой-то дикой радостью, и он еще яростней навывал свои джазовые партии.

Вскоре на пути студентов попалось трехэтажное здание, заселенное профессорско-преподавательским составом мединститута. Юрка Калантаров, неожиданно оборвав армстронговский хрип, бросился в подъезд, выкрикивая: «Сейчас пойду к нашему декану Иргашеву и скажу ему, что он сволочь!». Янкель рванул за ним. Леву тоже было потянуло, но его притормозил Сашка: «Помнишь, что говорил Остап Бендер? – Не люблю иметь дела с милицией!». Этого хватило, чтобы удержать Леву на минуту-другую, но потом из подъезда послышались странные скрежещуще-грохочущие звуки, и любопытство затащило Леву внутрь. Сашка остался на улице.

Янкель с Юркой, видимо, изменив намерение, решили выместить свои претензии к декану на телефоне-автомате, висевшем в вестибюле. В конце концов, это действительно было гораздо проще, да и, пожалуй, разумнее, чем искать в полночь деканскую квартиру и ломиться туда. Они изо всех сил дергали несчастную трубку, но та, кроме шнура, была прикована цепочкой, которая подошла бы для выгула средних размеров бульдога. Лева прицепился к тандему, и усилиями троих трубка была вырвана! Троица радостно взвыла и бросилась на улицу. Сашка с откровенным испугом взглянул на них, но остался с друзьями.

И вот – последний квартал до сквера. На улице – никого, кроме наших полуночников. Неожиданно ребята увидели, что шагах в ста не доходя последнего угла, улица перегорожена грузовиками, а за ними в сквере, освещенном прожекторами, что-то творит подъемный кран. Возле грузовиков стояло множество милиционеров, и ребята притихли. Лева, до того шагавший впереди с оторванной трубкой, которую он крутил в воздухе за цепочку, горланя: «Ура! Телефонная трубка! Каждому по трубке! Обязуюсь в этот вечер оторвать четыре трубки!», увидев издалека блюстителей порядка, замолк и нес незаметно, как ему казалось, трубку в руке, обмотав ее цепочкой. Неожиданно Янкель забрал ее из левиных рук и сунул в карман своей умопомрачительной «болоньи».

Свернули на Первомайскую и по трамвайным рельсам дошли до Куйбышева. Однако и со стороны Куйбышева было не подойти к скверу. И там стояло оцепление. Двинулись к Пролетарской, и возле проходной большого завода, ярко освещенного даже ночью, им на глаза опять попалась будка с телефоном-автоматом. Милиционеров поблизости не было. И вообще никого не было.

У Левы взыграл заснувший было охотничий инстинкт, он влетел в будку и яростно рванул трубку. Но и эта была прикована цепью. Янкель помчался Леве на помощь, но и удвоенных усилий не хватало. Они толкались, ругались, трубка и цепь колотили по будке, создавая немалый грохот.

Неожиданно открылась дверь заводской проходной, из нее на шум выскочили два охранника. Один из них схватил Янкеля, торчавшего в дверях будки, за плащ, но Янкель рванулся, «болонья» затрещала, разорвалась, половинки ее остались у охранника в руках, к тому же вохровец потерял равновесие и чуть не упал, поскользнувшись на прихваченной ледком лужице. Янкель, отбрасывая оторванные рукава, умчался в сторону темного переулка, не оставив оторопевшему, подымающемуся с тротуара, охраннику никакой надежы. Зато второй вохровец, здоровенный мужик, зажал Леву в глубине будки и выкрутил ему руки.

Калантаров с Завгородним стояли рядом, буквально в десяти шагах и, стиснув зубы, мучились от невозможности как-то помочь.

Вохровец, держа Леву за заломленные назад руки, пинками погнал его в проходную.

Через 15 минут появился милицейский «воронок», въехал в заводские ворота и вскоре выкатил оттуда, по-видимому, с Левой на борту…

…В сквере напротив университета, неподалеку от Левы и еще нескольких пятнадцатисуточников, подметающих под надзором мильтона дорожку, с виноватой улыбкой стояла Она. Смотреть на Левину работу собралась дюжина знакомых студентов, и все сочувственно веселились, приветственно махали руками, подбадривая его, и хором скандировали: «Живи не по лжи! Живи не по лжи!..» И Леве было весело вместе с ними и ужасно стыдно. Если бы хоть Ее там не было!..

…Лева еще сидел на зачете, когда его приятели-медики узнали от Сашки Завгороднего о благополучном финале ночного похождения. Там же, за раковым корпусом, выпили за это дело бутылочку сухенького. И пошли к университету. Не торопясь, снова брели по Карла Маркса к скверу, дважды заглянув в попадавшиеся на пути магазины за студенческим «Красным столовым» по цене 47 к., включая тару, которое приняли с горла, можно сказать, в гомеопатических дозах, дабы не вернуться ко вчерашнему буйству. Калантаров что-то бренчал на гитаре…

Вот и преподавательское общежитие. Янкель заглянул в вестибюль и увидел, что пока что ничего не изменилось: с телефона-автомата сиротливо свисал обрывок шнура…

Сквер на сей раз был открыт со всех сторон, вчерашних грузовиков и милиции как не бывало. Но еще издалека они заметили, что что-то изменилось. И только перейдя дорогу, и оказавшись на центральной круглой площадке, поняли, что же произошло.

Исчез каменный истукан Отца народов, поставленный ему еще при жизни и простоявший на этом месте 10 лет.

Стоит заметить в скобках, что это место оказалось проходным двором для увековечивания разного рода великих людей.

Сначала разбившие сквер русские колонизаторы установили памятник своему герою-завоевателю генералу Скобелеву.

В революцию его сбросили.

Года через два прижизненно поставили памятник знаменитой эсерке Марусе Спиридоновой.

После подавления эсеровского путча его скинули.

В начале двадцатых устроили сооружение из непригодного промышленно-сельскохозяйственного металлолома в стиле, через десятилетия названном поп-артом, – Памятник Свободному Труду. Вскоре это безобразие убрали, и лет двадцать центральная площадка работала цветочной клумбой.

Вторую половину века начали с сооружения Монумента Отца народов.

Именно, «монумента», ибо за термин «памятник» при жизни Отца можно было хорошо схлопотать.

(Эх, не могли ребята знать тогда, сколько еще пертурбаций ожидает этот пятачок, как, впрочем, и их судьбы!)

И вот, за ночь от монумента-памятника остался лишь пьедестал, который облицевали новыми плитами из коричневого мрамора.

На плите, обращенной в сторону университета, который ранее строгим взглядом обозревал Великий Вождь и Учитель, теперь было начертано:

МИР

ТРУД

СВОБОДА

РАВЕНСТВО

БРАТСТВО

СЧАСТЬЕ

«МТС РБС», – тут же сложилась в голове у Юрки Калантарова новая аббревиатура.

– Ну, ребята, такое дело грех не отметить! – предложил он, – Пошли в «Дружбу»!

И заскочили в недавно сооруженную в сквере модерновую стекляшку «Дружба», где рассевшись на высоких стульях у бара, заказали дешевенькую кислятинку по имени «Белое столовое»…

…Возбужденная чудной музыкой, его юная душа жаждала романтики, приключений, а интуиция подсказывала, что нечто новое совсем рядом… И он решился. В кармане отыскалась двушка, а ближайший телефон-автомат, как он помнил, был рядом с гостиницей «Восток», в двух шагах от зала Свердлова.

Он проходил мимо открытых окон ресторана, шумевшего на первом этаже гостиницы. На улицу вырывался модный шлягер про черного кота. Певица выкрикивала слова, а саксофон наяривал твистовый мотивчик.

«Однако, не Джекки!» – усмехнулся Лева.

За столиком возле окна, на котором возвышались бутылка шампанского и вторая – коньяка, восседал все тот же «армян» Бершадский и его дама-блондинка. И увидев ее вблизи, Лева узнал Жанку, старшую янкелеву сестру. Она была сильно накрашена и соорудила на голове высокую «бабетту». «Во, выпендрилась!» – Подумал он. – «И не узнать издалека!».

А вот и телефон! Лева с бьющимся сердцем затолкал монетку в щель, набрал номер. 33516. Длинные гудки. Никто не отвечает.

Еще раз. Опять – никого…

…А Леву понесло на Энгельса. Тогда, на зачете Бескакотова говорила ему, что живет где-то там, на углу Первомайской. Под курантами пожилая узбечка продавала белые розы. На последний рубль он выпросил у нее семь штук, и с колючим букетом, обмотанным газетой, шел через сквер. Сзади, с танцплощадки парка Горького доносились завывания «Черного кота». Лева пересек сквер и через минуту добрался до пересечения Энгельса с Первомайской. Где?

Из парка ОДО, с самой стильной танцплощадки города, вытвистовывал все тот же «Черный кот».

Лева зашел в телефон-автомат, но трубка его была оторвана. «Получай, фашист, гранату!» – усмехнулся он в душе. Но аппарат в кабинке за углом оказался в порядке. С бьющимся сердцем он набрал номер. На этот раз телефон ответил знакомым приятным голосом:

– Слушаю!

– Светлана Павловна, это я, Лева. Балтер. Я где-то недалеко от вас, у Дома офицеров…

– Ой! Лева! Как хорошо, что вы позвонили! Но я уже там не живу, мой дом теперь на третьем квартале Чиланзара. Вы можете приехать?

– Да, конечно.

– Тогда садитесь на 23-й и доезжайте до Гагарина, знаете?

– Да, знаю. Я ходил в прошлом году туда к репетитору.

– Выйдете из автобуса и идите в сторону арыка. Слева у вас будет стройка кинотеатра. А справа – три дома торцами. Вот в третьем, прямо на берегу я и живу. Второй подъезд, четвертый этаж, двадцать вторая квартира. А вообще, когда приедете, позвоните. Я выйду вас встретить.

– Хорошо! Еду!

Светлана Павловна поглядела на себя в зеркало, обменялась недоуменной улыбкой со своим отражением, а затем стала рыться в шифоньере, пытаясь отыскать гипюровый комплект: лифчик и трусики, купленный в позапрошлом году в Юрмале…»