Санжар Янышев :
Дадахан Абдурахимов, мой родной дед (тот, что повыше). Он прошел всю войну простым связистом, брал Берлин, потом налаживал там связь… Всю оставшуюся жизнь дедуля работал в школе учителем математики. Умер в 1977-м. Я очень хорошо его помню. И — я помню его.
По сложившейся в семье традиции мы навещаем его 9-го мая на мусульманском кладбище Минор в Ташкенте.
Здесь нам (мне и брату) — года два, не больше… Парк имени Кирова.
...Город начинался с «Парккирова» — ближайшего к дому парка. Дедуля забирал нас с братом из садика и вёл к вековым деревьям. Я хорошо помню эти прогулки, хотя, когда Дедуля умер, нам было только пять лет.
Умер он как-то странно — ни меня, ни брата не предупредив. Может быть, бабуля с мамой об этом знали, я — нет.
Он лежал в детской комнате на перевернутой деревянной тахте. Меня волновал один вопрос: зачем у тахты выкрутили ножки? Дедуля легко поместился бы между ними.
Он был завернут в белое, так что его самого я не видел.
В квартире стало как-то очень тесно. Приходили голосящие тучные женщины, бабуля с ними обнималась и тоже голосила. Потом они садились в кружок на пол и о чем-то негромко говорили. Я ни слова не понимал — разговор шел на узбекском.
Внизу около подъезда откуда-то возникли столы с всевозможными яствами и покрытые коврами скамейки. И то и другое предназначалось для мужчин — синие чапаны выстроились от ворот до самого подъезда и принимали соболезнования. Лица были вполне серьезны, но их выражение не походило на скорбь. Это была сосредоточенность на ритуале…
Из автобиографической прозы «Ташкент как зеркало неверного меня…» (впервые опубл.: «Малый шелковый путь», вып. 2, — М., 2001).